Неостывание

Небо по уровню глаз.  Зима. Кофе остывает.  Ты открываешь шкатулку.  Представляешь, что шкатулка существует. И, представив, открываешь.  И она открывается. Реальней любой реальности. А в ней чего только.

-   Смотри. Какая бусина.
-   Нравится.
-   А этот кусок дерева.  А этот глоток мистрали.
-   Прямо в углу.
-   Застывшей.   
-    Ага. Торопись, ведь кофе остывает. 

    Послушайте, я принимаю себя.  Не скажу, что лучший. Но постель, еда, туалет, руки и ноги. Рот, в который едят.  В твоем распоряжении тот, кто является мной.   В нагрузку слова.  Зеркало.  Отражение. В нем ты, друг. В этом нет любви. И ненависти. Ежедневность. Рутина. Кроветок. Тревога. Беспокойство. Ожидание. Всегда кто-то танцует и всегда ты не успеваешь. Но ты рад. Зная, что танцы существуют. Пока то да се, а музыка заканчивается. Вот ты сидишь, пьешь кофе. И я с тобой.  И тебе также горько, как и мне. И сладко. И кисло. Кисло тоже.  Согласись, кофе то хорош. Горячий. Прямо снятый с огня.  Пена не успела опуститься. Джезва прекрасная.  Ты же не голоден. Утро. Какой,  не врите до моего лица,  голод.  Только кофе. Раскаленный. 

   Помнишь Хаима.  Он любил прямо вот такой кипяток-кипяток.  Не знаю жив ли он сейчас. Ну, Хаим, прораб. Маленький лев с грозным рыком.  Ты его бросал в бой, когда тебе надо было успокоить возмущенный пролетарский дух арабских рабочих. Понимать тогда тебе их не пристало. И Хаим выходил на сцену. А потом. Немного времени. Передышка. И пар, поднимающийся от кружки.  Хаим. Тогда, лет пятнадцать назад, старость входила к нему без стука.  Но такую старость ты бы хотел и себе.  И он, между мелкими глотками, повторял мантру о своем отце. Тоже любившем жизнь. Хаимы, они такие.

    Пока кофе поднимает жаром своим само Солнце. Пока ты в одном, ведомом тебе потоке сознания, достигаешь. Нет, не конца пути. Но поворота.  И там камень. И много всего.  На нем так и написано. Много всего.  Выбери. И берешь. Всё и сразу. Потому, что принимаешь себя. Не самый, конечно, он, ты то есть. Лучший из. Все равно. Слова ищут и находят.  Сидят на плече.  Имеют мнение.  Главное, успеть пока кофе не остыл. Но кофе остывает. Как бы ты не хотел.

    В первый раз за границей я оказался в девяносто третьем.  В Будапеште.  По делу срочно. Скажи мне кто-то еще в даже девяносто втором о моем деловом визите. Хотя мне, пившему   в те годы, не то, чтобы достаточно, но, однозначно, сверх меры мало ли что могло послышаться. И я оказался в Будапеште.  Снял отель на Ваци Утса. И первым делом пошел искать приключений.  Проверить первую транзакцию планировалось завтра.  Марта, старая еврейка, ждала в Керешкеделми банк на Маргит Кёрут.  Планы, конечно, наполеоновские.  Отмывать через в тут считалось правилом хорошего тона.  Любые суммы. Мы рассчитывали, что вложенные нами астрономические полторы тыщи денег в оффшор ирландской юрисдикции и затем, открытый на номиналов счёт в венгерском банке, немного освободят нас от скучных лиц налоговых инспекторов.  И остальных фискалов страны, только пробующей, слегка касаясь нёба языком, тематическую игру в федерацию.  Педерация. Фе-пе-фе.

    Гена-дагестанец ссудил не дорого. Ну, Гена. Он держал ларек на Новом Арбате и оттуда торговал вперемежку с левыми, набитыми сеном, пуховиками, собственно, вагонами. Наполненными нефтью. Гена носил шелк. И опасность.  Я сама опасность, - он кричал кому-то в телефон.  - Где моя нефть.   Я сейчас на вас накричу, - он кричал нам.  - Берите за процент в день, - не сбавляя крика.  Он кричал, чтобы Новый Арбат учил дагестанский, чеченский и прочие кабардинские наречия. Да и балкарские тоже.  На то он и Арбат.   Пришлось заложить восьмерку. Все равно у нее было разорваны ланжероны. Куда на такой.

-  Ребята, - сказал я. - Это моя первая машина. И если мы не вернем полторы тонны, то она станет и последней. Так что.  Потому в Будапешт сам. 

     Документы на оффшор нам справили в Малом Каретном.  Мидовцы переулка, все как один молодые и грустные мерины, развернули бойкую торговлю. В комплекте со служебными синими загранпаспортами. Время узнало за ****я. Доллары, пахнущие Геной, неудавшиеся агенты любых разведок приняли с любезным хамством.
 
       Марта, как ни крути, все та же старая еврейка, просила забрать сотню конвертируемых тысяч  в момент открытия. Наш роман, опасный как танец богомола, только начинался. Не с ней, но с хранилищем.  Денег нам заслали армянские партнеры.  За хороший процент. Будущее рисовалось.  Хотя.  Над Ваци стоял вечер и я, прикинув свою долю после расходов, решил развернуть меха, в часть  октавы.  Завтра обратно, завтра пройти Шереметьево. Таможню,  аэропортовых пацанчиков. Голодных по определению.  Но это  завтра.  А в сейчас.  Короче. На столе лежали куча проспектов с правильными ценами правильных проституток.  Но проститутки дело такое. Это как бы. А вот, например, секс шоп.  Например, он. Что-то такое, эдакое. В номере, знакомый, не накоротке, джин. Гордон.  Два Гордона. Нет смысла геройствовать, написав, что Гордонов было три. Два. Точно. И вот мы все вместе вышли. С джином ходить непринужденнее. Конечно, это не маки Казахстана. Маки звенят, наполненные простором степей. Головки такие. Пустые, наполовину. Дзынь–дзен.  Но где та плантация, когда  сейчас вокруг, куда не кинь, сплошные венгры. И все знают венгерский.  Это более чем логично. И не степь.  Я проверял. Не степь. 

     Секс шоп нашелся. Не то чтобы сразу. Гордоны тащили в подворотни.  К теням, цепкости которым не занимать. Карандаша набросок спор. Чернила медленны. Карандаш быстр.  По-любому. Гордоны, соглашаясь, изобразили отрыжку. На здоровье. 

      Не перебивайте. Я уже очень стар. Стар и все тут. В мои годы Вовка, устав от первых, не вынимая, восьми,  поменялся с Димкой местами.  Но федерация, нашедшая свои напряженные соски, не поняла. Не ощутила, что и как. Сантиметров пять вовнутрь,  не диаметра,  елозили во влажном.  Не суть.  Суть - секс шоп же, прямо на пороге которого стояло меня.

      В Москве за те даты существовали подобные заведения.  Проститутки любого ранга нервно курили поодаль. Им не нравились ни эти подвальчики, ни газета "Из рук в руки", предлагавшая знакомства, обходя липкое сутенеров.   -  Он ищет всех кого попало. -  Она ищет себя.   -  Они не находились. Вернее, находились, но выбор так велик. Все ждали новые газетные номера. Надо отдать должное творчеству – "Из рук в руки" читалось, как "Из ног в ноги" или "На член со члена нисходя". Ну мало ли как читаются слова, сидящие на плече. Ей, Богу.  Потому и сплюнуть не могу через плечо же. Слова там. Слова.   

     На первом этаже разместились скучные препараты. Какие-то таблетки. Какие-то попперсы. Какие-то гели. Терра, мать твою, инкогнита. Стенд с Дюрексом успокоил. 

-  Гондоны, сказал я гондонам, как своим. – Ну вас, конкретно точно знаю.
-  Ну так на том и стоим, -  гондоны покрылись пунцовой смазкой смущения от Дюрекс же. 
 -  Все-таки я не одинок в таком-то великолепии.  И вот ведь, никаких детских ассоциаций.

    Гондоны прошли мимо пубертатного. Мы из тех, кто сразу стал рубиться по-взрослому. Игра в шашки наголо Это как "чапаев", но не "чапаев".  Простая игра.  Не сложная.  Но не "чапаев" и все тут.   Препараты ежились от холода, врывающегося от вертящихся дверей. В общем первый этаж оказался так себе. В уголке стопочкой те же журнальчики с теми же жрицами.

 -  Это я видел уже, - бросил я венгру по не-венгерски. 

   Венгр качнулся. И гондоны в такт за ним качнулись.

   Чечены, занявшие первый этаж переулка Вспольного, дом семнадцать, крутили оружейные сделки, убивали несогласных с такой постановой, сбывали вьетнамский нал  Лужников, лепили горбатого на несуществующих путевках в Артек. В общем крутились, как и все выпускники Лумумбы и Высшей Комсомольской Школы. Почему чеченам нравилась ВКШ – одному Шамилю, восставшему против и не за, было известно. Но, кроме того, они спонсировали польских педерастов в деле открытия секс шопов.  И проходняк от Вспольного до Садового принял один из. Отличные дилдо и остальные дилдо. Между прочих дилдо.   Броский секс шоп.  Мечта горных людей. Баранья линейка размеров  И платный вход. Редкие посетители врывались в мир пластиковых концов со скоростью авизовки. Платили конечно же.  И, опустив голову, пробежав вдоль немногочисленных полок, уносились вдаль.  Дилдо, так вот ты какое, - говорили они про себя. И соизмеряли с природой данным. Не в свою пользу.  Сборы за посещение оставляли возможность такому-то детищу держаться. Чечены, вернее поляки, все такие же педерасты, аккуратно вели учет посетителей. А вдруг какой-то депутат. А вдруг. Ведь промелькнуло в не желтом издании, как один из законодателей после трехдневного непрерывного знакомства с вайнахами, умело держащими свои члены, вкупе с искусственными, как и прочие ножи, выпрыгнул с третьего этажа гостиницы Украина.  Лицо, важного таки, списка. Люди искали и находили.  Жопа росла. Нарастала. И обещала захватить.  Чем не захватывающий сюжет о захватывающей жопе.   

     На втором этаже оказалась кожа. Много кожи. Тут царил мир БДСМ.  Между бесконечного латекса ходили уверенные типы и типши.  Я подсобрался.  И со знанием дела схватился за первую попавшуюся цепь.  Она звякнула.  Не дергайся, бля буду, - приструнил ее.   -  А ведь в минибаре остался Гордон номер три. Три. Бог любит троицу.  Гордон усмехнулся мстительно.  Я за компанию посмотрел, как работают различные механизмы.  Напоминало шарошечные, для строительства туннелей в Киргизии. Упорство в прохождении различной степени шурфов.  Тут я мог бы внести лепту. Но не внес. Моя лепта. Че хочу то и.

    Представьте. Уже свобода. Уже отменили статью о мужеложестве. Уже говорят о том, что и геи и лесбиянки оказывается не часть фантазий Урки Зековецкого. Уже в моем офисе появился Вава.  Первый живой гомосексуалист и переводчик, носящий яркие шарфы и фото своего итальянца.  Мы старались делать вид, что Челентано нам не знаком, но является мужем Вавы, утверждавшего с жаром, что около Плешки смело гуляют медийные личности. Из того самого круга. Их клеют, они клеют.  Прямо обойный магазин.  А тут еще Большой Театр квадригой вздыбленной. 

   Девяностые - сплошь вздыбленные квадриги.  Уже почти все можно. И почти ничего нельзя.  Гребаный стыд. И такая же скованность. И секс, как истерика. Как болтанка.  Ну куда лететь в такие погоды.  Все на нерве. И мочат один другого.  Может это любовь.  Она же всякая.  Если друг твой в крови. А ля хер, ком а ля хер. За Вавой приударял сержант милиции.  Копия Патрика Суейзи. Сержант, какой надо сержант.  Они уезжали в квартиру, выданную сержанту, где отлетали любые лычки.

 –  Верни Ваву завтра, - служителю закона. У нас деловая переписка.  У нас это. Мне лететь. Ну, сам понимаешь. И не ходите через проходняк на Вспольном.
-   Вава делает ручкой, - Вава делал ручкой.
-   Гад.   

     На третьем этаже. Вот же. Третий этаж. Прикиньте.  Секс на трех этажах. И каждый самовыражается. Коридор. Длинный как. Кабинки.  Густой, застоявшийся, недвижный воздух. Острый аромат спермы.  Мужчины, закрывающие за собой дверцы.   

-    Пип шоу не желаете, - это мне.
–    Желаю. Я же прошел маковые поля.  Я был, где даже плохой человек не выгонит в ту реальность. И потому желаю. У меня три прыжка с парашютом.

     Венгр с наколкой "не забуду и не вспомню" объявил пятерку гринов.  За все про все. Пятерка гринов не сотка бакинских за тени подворотен. Пятерка это реально. Занавеска в кабинке отодвинулась.  За стеклом хорошо сложенная славянка трахалась с черным эбонитом, жителем какой-нибудь Нигерии. Простым и понятным, как синдром приобретенного иммунодефицита.  Черный не лажал.  В соседних кабинках раздавалось раздаваемое. Занавеска задернулась. 

– Ты можешь повторить, все за те же пять. 
– В следующий.
– Мы всегда тут.   

     По улице шли люди. Спокойные люди, спокойно отдающие пятерку.  Возможно у них нет ста, но есть пять.  Успокоившись, они обретали свободу.  Им не надо было рваться и изображать.  Демонов неудовлетворенности, получивших немного фастфуда, клонило в сон. А что может быть лучше ровного сна.  Без этих бесконечных взятий безымянных высот. Без печурок в землянках и десятых десантных. Третий Гордон пригодился более чем кстати.  И если быть честным, то был и четвертый.  Благо магазины работали. В те то годы.

    Назавтра Марта вручила пакет.  Малев нес в Москву. Таможня дала добро.  Армяне запустили свое бесконечное хитрое и неискреннее цавет танем.  Гена оскорбился вовремя возвращенному долгу.  Я зашел в тот самый секс шоп и как человек опытный купил прекрасный дилдо. В красивой обертке. И подарил сержанту. 

-  Патрик, - проговорил быстрее, чем надо бы.  – Ты это, прими, - выдерживая паузу.  – Сделай Ваве небо над Будапештом. 
– Ты не видел небо над Вологдой, – несколько окая произнес Суейзи. 
-  Все танцы – грязные. 
- Но, наверное, быть в танцах – важнее. И я с твоего позволения пока не буду думать о вологодском плясе. 
– Какие твои годы.  Успеешь. 
-  Марафон. 
– Скажем так.   

    Кофе остывает.  Тут ничего не поделать.  Кофе всегда остывает. Но пока ты можешь разжечь. Зажечь. Выжечь. Обжечь.  Сжечь. Пусть и так.  Кофе остывает. Херня. Посмотрите вокруг. Одни дымящиеся кружки. Те кто хочет, тот видит именно их. Ты в облаке пара.  Оно защищает тебя.  Твое то самое, которое всегда с тобой. 

    А теперь я живу за границей постоянно. За границей того, где границы вот просто лишнее. Тут не надо делить небо.  Тут если человек зашел в секс шоп, так бедный продавец. Перероется все и найдется то самое. Кстати, я же тоже человек. И еще. Постучись прошлое в дверь и попросись на ночлег, то я его впущу, чтобы продолжение следовало.

Тель-Авив
10.12.22