Шедевры

(сцены из культурной жизни)

               
            
«Нынче я целый день все дрожу, как больной мотылек…»
               
                (В. Брюсов)

Решил показать сразу после завтрака… Пока не разошлись. Открыться – еще будет время что-то подправить до приезда Третьяка. Если, конечно в этом возникнет нужда. Это последний шанс – Третьяк. Возможность полностью рассчитаться с долгами и закупить краски. И скипидар. Сколько они должны? Лучше без цифр. Кому? И без фамилий. Но: портному, сапожнику, столяру, молочнице, в ресторации, в винной и табачной лавках, зеленщице. И непременно Бергу! Карточный долг – долг чести. Раньше благородные люди стрелялись. Есть у него револьвер? Есть. Бутафорское орудие времен Лермонтовской дуэли. Вся надежда на галерею. Когда будет Третьяк? К обеду? А что готовить? Чем, прости господи, «угощать»?
- Ты меня не слышишь, Густав. Ау!
Густав Иванович вздрогнул. К нему обращалась жена.
- Прости Элеонора. Я задумался.
- Наш Климт ищет новый сюжет, – не преминул вставить словцо Ардалион.
Братец жены, подмигнул и гнусно покосился на Наденьку.
- Да.  Я ищу «человека», как Диоген. И не нахожу.
- Ты не в духе? – спросила жена.
- Я волнуюсь и хочу помолчать. Обсуждайте фильму без меня.
Густав Иванович потянулся за кофейником. Дорн услужливо ему помог:
- Я налью. Вам со сливками или черный?
- Негритянский…
И когда Дорн налил чашечку:
- Благодарствуйте, доктор.
Сколько их за столом? Не считая его и Эли. Сволочной шурин, доктор, Лев Николаевич с дочерью, Минаретов, Хохрякова. И это не просто «души» с собственным уникальным наполнением. Это рты, в которые три раза в день необходимо что-то положить и что-то налить. Помимо «само собой разумеющихся» лимонадов, крюшонов, пива и вина в течение долгого дня. Вина трех видов. И еще особо для   Льва Николаевича, у которого от сухого и полусладкого изжога. 
А платить должен он.
А он не должен платить!
Единственный его долг – писать.  Художник, малюй! Закрыться, послав всех на… пруд, хрустнуть замком, затворившись с Наденькой   и писать. За оживленным разговором, ловя блеск ее идеальных зубов, ямочки на щеках. Похожий на рассвет румянец. Молодость -  неисчерпаемый источник вдохновения. Оно что? Сила! Точность! Неутомимость! Смелость, в конце концов. Иногда и довольно часто не хватает смелости.  Граничащей с наглостью, как у Малевича, сумевшего подмять под себя всех своим «Черным квадратом».  А можно выставить пустой холст. Даже без грунта – сермягу.
- Что это?
- Не видите, разве? Концепт? Это «Квадрат прозрачный» …
- Гениально!
Густав Иванович бросил быстрый взгляд на Наденьку, пьющую чай… Держащую в тонкой, до безумия изящной своей ручке чашку с солнцем. Так в этот миг падал яркий оконный свет из-за плотных гардин, ставший направленным на девушку лучом. Слева сверху, по диагонали вниз – «Благовещенье»!
Но лучше молодость обнаженная. Пардон, не заляпанная.  Художник, как лекарь – его не смущаются, не стыдятся. Но так ли его восприятие   Наденьки чисто? Не так. И что же? Сам он подводить к этому не будет. Так, намекнет раз-другой. Но если Наденька увидит в нем мужчину, еще сильного и страстного, еще неизрасходованного, то… Как там у Есенина? «Пускай ты выпита другим, но мне осталось, мне осталось…» С переменой полюсов – и тебе, Наденька, «осталось». Жаль, что он не поэт. Наденька – это поэма. А Эля? Эля… Эля - эпиграмма, прости господи.  Пожелтевшая записка, нацарапанная гусиным пером – «я вас любил…»
Вошла Дарья. С новым еще дымящимся из носика кофейником и тарелочкой печенья на подносе. Печенье горкой.
Убирая на столе уже ненужное, Дарья склонилась. Ровно напротив Густава Ивановича – «выкатив» свои…
Арбузы? Чрезмерно. Яблочки? Мелко. Выкатив свое манго. Дразнит она его, что ли? Жаль, что дура непролазная. Впрочем, так и полагается прислуге.  Чем глупее человек, тем он выносливей. Но дуры совершенно не умеют хранить секреты. И, к тому же, она его боится. Почему? Ответ неважен -  в натурщицы Дарья не годится – и пяти минут посидеть неподвижно она не в состоянии. То ли дело, Лев Николаевич. Камень! Истукан, изображающий «умную» в глазах грусть в сочетании с общей «философической» усталостью фигуры. До пояса.  Сел – встал. Через пять с лишним часов.
А мысль оригинальная. Не гениальная, но оригинальная – кушетка в виде подноса, на ней «маха» в позе спящей, предлагающей себя Венеры. Груди – сочные плоды манго («груши» избито); ленивые руки – бананы; живот, чуть свисающий на бок, - половинка дыни, ноги же… Ноги же – четыре кабачка. Есть такие, продолговатые, цвета еще не загорелой кожи. Да. А в сосредоточии внимания – виноградная гроздь. «Изабеллы».  Голова, лик, волосы – сумбур инжира, фиников, черешни. И вот здесь вполне уместна груша – щеки и нос… И не маслом, а пастэлью.   Такое прекрасно удавалось Пастернаку-папаше - чуть размыто, неопределенно. И назвать… «Десерт нагишом». И сразу, коли Пастернак, лезет вульгарная рифма – «пастэль – постель». Нет, он не поэт. Интересно, Третьяк уже выехал или еще нет? Господи, дай мне шанс.
Минаретов закурил. Ардалион сразу поспешил одолжиться из его портсигара. Дорн извлек трубку, кисет. Стал вминать, пачкая пеплом свежую скатерть, рассыпая на ней табачные червячки.   Лев Николаевич высокомерно поморщился – он обходился без курения.  Густав Иванович тоже полез за папиросами.
- Так и быть, соблазнители! – с безобразной кокетливостью произнесла Хохрякова.
Затем, шумно поднявшись, она покинула столовую, н очень скоро вернулась с длинным, как муштабель уже дымящимся на конце ядовито-малахитовым мундштуком.
Густава Ивановича Хохрякова раздражала. Даже в минуты вызванного вином благодушия – громоздкая, и, как вокзальный носильщик, неуклюжая. Чрезвычайно безвкусно и чрезвычайно дорого одетая. С вульгарными манерами (где только набралась?) балаганной «примы». Но не избавиться, не послать в… грот. Именно она поставляет Густаву Ивановичу обеспеченных заказчиков. Лев Николаевич и Наденька – результат ее стараний. Портреты и довольно крупные. Лев Николаевич уже готов. Теперь, слава богу, Наденька. Но вот такая арифметика – за то время, пока он работал над Львом Николаевичем, сидящем в кресле на фоне книг и неопределенной драпировки, им (Л.Н.) было выпито и скушано ровно столько, во сколько обошелся портрет.
Минаретов нужен потому, что у него собственное немецкое авто, вмещающее в себя всех, кто хочет вместиться. На море, в город (кинематограф), в лавки, на пикник возит он. За это имеет свою комнату, где проживает, надеясь получить то, что Густав Иванович ему задолжал. Туда же он иногда привозит шумные компании людей с сомнительными наклонностями. Иногда он и Ардалион, уже напившись, уже окончательно потерявши вменяемость, прости господи, поют. Не считаясь со временем, не считаясь ни с кем.
Но бывают моменты. Бывают. Вчера, когда все, включая Элю, ездили смотреть новую фильму, произошло «снисхождение духа». Уже на выезде Наденька вдруг обернулась и помахала ему рукой. И улыбнулась. Как улыбаются гимназистам-репетиторам совращающие их мамаши.
И после Густав Иванович работал всю ночь. При электричестве. Отказавшись от ужина и карт. От всего.  Найдя в мастерской (когда уехали) один старый холст с угольным наброском и несколькими «фантастическими» мазками.


И вот сегодня он покажет эту работу Третьяку. Когда же он будет?
Густав Иванович докурил, брызнув слюной, зевнул и, чувствуя, что страшно хочет спать, поднялся:
- Прошу всех к себе, господа.  Мне любопытно ваше неискушенное мнение.
***
Он встал перед ширмой, за которой стоял сохнущий мольберт.
- Вы готовы?
- Готовы, готовы. Не тяни, Густав!  - Ардалион щурился и дымил папиросой. – Давай, Пикассо. Эйн, цвейг, дрейг…
- Ты можешь не паясничать?
- Не могу, ты же знаешь.  Ну давай…
Вспотевшими от волнения руками Густав Иванович сложил ширму, все еще заслоняя картину собой. 
Отошел. И замер, закрыв глаза, под которыми дергался пульс…
Лев Николаевич кашлянул. Ардалион хмыкнул. Жена спросила:
- Что это?
- Если ты о названии, то это «Фантазм».
- Как?
В голосе Ардалиона был яд скорого над Густавом Ивановичем издевательства.
- А мне нравится, - буркнул Минаретов и громко хлебнул кофе. Он пришел в мастерскую с недопитым кофе.
- А вам, Лидия Степановна? -  обратился Густав Иванович к Хохряковой.
Понимая, что мог этого не делать. Понимая (готов был закричать от обиды), что шедевр не состоялся.
- Не ожидала, Густав Иванович. Это у вас, что?
- Или кто? – вставил Ардалион.
- Это… Это у меня не «Фантазм», я перепутал название. Кто-то путает температуру кипения воды с прямым углом, а я названия. Название этого «Замещение». – сипло и тихо сказал Густав Иванович, делая к Шурину шаг. - Не догадываешься?
 - Успокойтесь дорогой, - пробасил Дорн. – Полно.
Доктор вышел
- Считай, что то же было бы с твоей рожей. Как тебе такая рифма, Ардальоша!
Густав Иванович выхватил из рук Минаретова чашку и с силой швырнул ее в полотно. Чашка, отскочив от полотна, упала на пол и разбилась. Наденька вскрикнула. Жена схватила Густава Ивановича за руку.
- Отпусти!
Не зная, куда девать оставшееся бешенство, он подошел к заваленному кистями и тюбиками столу что-то резко и шумно с него смахнул. И тут увидел полную ночных окурков пепельницу.
- А!
Пепельница полетела вслед за чашкой.
- Голубчик вы мой! – вошел Дорн с бокалом красного. – Сделайте глоток, умоляю.
- Благодарю, доктор. – Густав Иванович взял бокал. - Вы принесли последнюю каплю. Очень кстати.
Подойдя к мольберту, он выплеснул на картину и вино.
- А теперь, господа, оставьте меня. Оставьте. Я должен побыть один. Умоляю вас…
Через десять минут, после бесслезных всхлипывании и станов измученный Густав Иванович крепко спал, сидя в кресле…
А через два с лишним часа его будил приехавший Третьяк:
- Густав Иванович… Густов Иванович, да проснитесь же наконец!
Густав Иванович проснулся, вспомнил, снова застонал:
- А это вы… Ничем не могу...
- Это шедевр! Это… это архи гениально!  Ар-хи! Сенсация! Как же вам удалось?» Невероятно! Шедевр. Только мне и за любую цену. Но только мне.  И никому другому. Это будет взрыв…
***
Вот так. Полная, прости господи, сатисфакция. Всех и вся. Берга, табачной и винной лавок, зеленщицы, молочницы, столяря, сапожника и портного. Царя-царевича, короля-королевича…
И газетно-журнальная слава, не дающая передохнуть между заказами.
И Наденька, поселившаяся у Густава Ивановича вместо выдворенных Минаретова и Ардалиона. Необходимость в сводничестве Хохряковой отпала образом совершенно естественным и ненасильственным.
С Наденькой они готовят серию полотен. «Десерт нагишом», «Лунная радуга», «Юная купальщица»,
«Завтрак в дюнах», «Свет и тень».
Творческих идей много. Благо, вдохновение Густава Ивановича теперь не оставляет ни на минуту. Оно что? Порыв, смелость и предельный натурализм. Гипернатурализм, прости господи.
Работая, Густав Иванович мурлычет себе под нос нечто вроде песенки без мотива:
- Пускай ты выпита другим. Но мне осталось, мне осталось…


12.12.22