Господин Великий Новгород

      

     Северо-Западная Русь, сохранившая древние вечевые порядки на многие столетия, вобрала в себя не днепровский, а главным образом западнославянский контингент населения. (И. Н. Данилевский)

     Источником богатства Новгорода была не только его торговля, но и его обширные северные колонии. (Дж. Феннел)

     В рамках нашей книги невозможно подробно рассказать об истории Новгородской республики – уникального государственного образования, не имеющего аналогов не только в имперской, но и в общемировой истории. Приведем слова академика В. Л. Янина: «Если это республика, то она выглядит весьма странно, поскольку Новгород с боярским посадником во главе никогда не обходился без князя. «Вольные в князьях», новгородцы могли прогнать князя, оказавшегося неугодным, и призвать на его место другого, но княжеский стол у них почти никогда не бывал вакантным. Однако и князю в Новгороде не было уютно. Согласно дошедшим до нас договорам Новгорода с приглашаемыми князьями (а самый древний сохранился от 60-х годов XIII века с ссылками на более ранние подобные договора), князь не имел права владеть вотчинами на территории Новгородской земли, собирать государственные доходы лично или при помощи своих людей. Это могли делать только сами новгородцы, выплачивая князю «дар», то есть некое жалование. Будучи центральной фигурой в совместном суде князя и посадника, князь тем не менее не имел права «кончать суд без посадника»1. Можно, конечно, провести некоторые параллели между Новгородом и городами-республиками Северной Италии, сравнить их нобилитет с новгородским боярством. Однако к подобным сравнениям следует подходить с осторожностью, поскольку при более тщательном рассмотрении сходство это может оказаться лишь внешним.
               
     Остановимся лишь на узловых моментах, делающих Новгород непохожим на другие древнерусские города, а Новгородскую землю – на другие древнерусские княжества:

     1. Традиционно история новгородских «свобод» выводится от 1136 года, когда восставшие горожане свергли князя, однако и в ранний период истории города его жители не раз демонстрировали непослушание великому князю. В конце Х века новгородцы настояли на княжении у себя Владимира, затем поддержали Ярослава в борьбе против Святополка, едва ли не насильно заставив его направиться в поход на Киев. В 1052–1054 годах жители города оставили у себя Ростислава Владимировича и снова пригласили его в начале 60-х годов, а в 1096 году они изгнали Давида и призвали Мстислава, впоследствие решительно воспротивившись попытке заменить его сыном киевского князя. Этих фактов так много, что говорить о безраздельном господстве князя над Новгородом даже в этот ранний, «княжеский» период, на наш взгляд, неправильно»2.


                Карта 12. Новгородская земля в XII–XIII веках

     2. Начиная с 1136 года и вплоть до падения республики, вся законодательная и исполнительная власть в Новгороде оказывается в руках веча. Оно издавало и отменяло законы, ему принадлежала высшая судебная власть, вече объявляло войну, принимало и изгоняло князей. Народное собрание избирало не только посадников и тысяцких3, но и архиепископа (уникальная ситуация в жесткой иерархической системе русской православной церкви), в ведении которого находились не только церковные и семейные дела, но и имущественные споры, торговые меры и весы, что весьма показательно для насквозь пропитанного духом меркантилизма Новгорода.

     3. И все же не следует переоценивать уровень новгородской демократии, в которой одни слои населения были явно «более равны, чем другие», да и реальная власть принадлежала, строго говоря, не народному собранию, а боярам – потомкам старинной племенной знати. Именно они обладали значительными финансовыми ресурсами и обширными земельными владениями, включавшими десятки и даже сотни сел. Только из их числа избирался посадник – ключевая фигура новгородского самоуправления. Наконец, именно бояре вершили дела в совете господ4, непосредственно управлявшем делами республики.

     4. Отметим также, что и само новгородское боярство не было едино. Борьба боярских (выражаясь современным языком, олигархических) группировок, зачастую принимавшая форму вооруженных столкновений, в которых в качестве «пехоты» использовался городской плебс, красной нитью проходит через всю историю Новгорода. Пики такой борьбы пришлись на 1286, 1287 и 1291 годы, когда посадники были вынуждены уступать власть до истечения срока полномочий5.

     Следующими «в табели о рангах» значились так называемые «житьи люди» – более мелкие землевладельцы, а также купцы-негоцианты, объединенные в гильдию под названием «Ивановское сто». Еще ниже на социальной лестнице находилась основная масса купечества, а на ее нижней ступеньке стояли «черные люди» – мелкие торговцы, ремесленники. Несмотря на то, что все свободные обыватели имели право голоса на вече и были формально равны перед судом, фактически «экономическое неравенство общественных классов служило основой и опорой неравенства юридического, а то и другое покрывалось народной верховной властью, по своей форме совсем не соответствовавшей ни такому складу общества, ни общественному положению высших сановников, облекаемых властью от веча»6.

     4. Не был однороден и... сам Новгород, образовавшийся из пяти самостоятельных поселков («концов»), соединившихся не позднее первой половины X века в одну городскую общину7. Опоясанные валом и рвом, управляемые собственной выборной администрацией, «концы» продолжали сохранять известную обособленность, будучи своего рода мини-республиками в составе Господина Великого Новгорода8.

     Впрочем, не были едины и концы. Они делились на две сотни во главе с избираемыми на сходках входящими в сотню горожан сотскими, а сотни в свою очередь подразделялись на также обладавшие правами «местного самоуправления» улицы во главе с выборными улицкими старостами9. (Это изначальное отсутствие внутреннего единства самым плачевным образом сказалось на судьбе «Господина Великого Новгорода» – в 1470-х годах XV века республика потеряла независимость.)

     Коротко обрисовав внутриполитическое устройство Новгородской республики, остановимся на ее внешней политике. О борьбе новгородцев с «западной агрессией» в первой половине XIII века речь шла выше. Пограничные конфликты случались и в дальнейшем. В 1253 году псковичи отразили ливонский набег, а затем вместе с подошедшими на помощь новгородцами и карелами сами отправились воевать в прибалтийские земли. В 1262 году большое русское войско разорило окрестности Дерпта, взяв городской посад и захватив большую добычу10.

     Особо выделим военные действия 1267–1269 годов, ставшие кульминацией первого этапа борьбы за Прибалтику между Империей и Западом. Они начались с новгородского нападения на датские владения в Эстонии. Не сумев взять замок Раковор (ныне – Раквере), новгородцы отступили, но только лишь для того, чтобы более основательно подготовиться к новому вторжению. В Новгороде изготовили осадные орудия, а с низа подошло великокняжеское войско. Теперь на прицеле был не один лишь Раковор – планировалось взять штурмом Ревель и захватить всю датскую часть Ливонии. Осуществление столь масштабной задачи облегчалось тем, что большинство «геополитических союзников» датчан, как говорится, «умыли руки». Как сообщает Новгородская летопись, узнав о предстоящем походе, рыцари Ордена, а также жители Риги и ряда других городов прислали послов с заявлением о нейтралитете: «Нам с вами мир; воюйте с колыванцами и с раковорцами, а мы к ним не пристанем, и крест целуем»11. 

     Учитывая ряд меркантильных обстоятельств, это «предательство» или, скажем более политкорректно, откровенное пренебрежение «общеевропейскими ценностями» вполне понятно. (Тевтонский орден сам с вожделением поглядывал на датские владения, Рига стремилась руками русских уничтожить Ревель, ставший ее конкурентом в восточно-балтийской торговле, да и купечество северогерманских городов, враждующих с Данией на протяжении всего средневековья, также было весьма заинтересовано в успехе русских.)

     Готовились и датчане. Собиралось местное ополчение, вербовались наемники, из Европы прибыли искатели воинской славы (а, главным образом, земельных владений) во главе с графом Шверина Гунзелином III, с которым 27 декабря 1267 года, менее чем за месяц до вторжения, заключил соглашение архиепископ Риги Альберт. Однако не следует думать, что духовный отец усовестился и все же решил выступить против православных схизматиков – союзники готовились к войне вовсе не против Новгорода, а намеревались напасть на... прибалтийские владения Тевтонского ордена и поделить захваченные земли12. (Еще один яркий пример «согласованного движения западного мира против Руси».) Таким образом, как это ни парадоксально, большое, а по прибалтийским меркам просто огромное русское войско, перешедшее в январе 1268 года границу, невольно предотвратило нападение на Орден, и, возможно, даже спасло его ливонское ландмейстерство.

     Новгородские летописи и Ливонская рифмованная хроника по-разному описывают состоявшееся 18 февраля 1268 года сражение под Раковором. Бесспорно лишь то, что по упорству и количеству принимавших в нем участие воинов оно значительно превзошло «Ледовое побоище» 1242 года. Битва, в центре которой новгородский «железный полк» противостоял рыцарской «великой свинье», протекала с переменным успехом, каждая из сторон в итоге заявила о своей победе, но в целом в стратегическом плане сражение все же стоит признать закончившимся вничью13.

     Военные действия на этом не закончились. Осознав всю серьезность положения, властители Прибалтики на время отбросили разногласия и уже летом организовали ответный поход на Псков. Объединенное войско, в рядах которого присутствовали все 180 братьев-рыцарей ливонского отделения Ордена, возглавил его ландмейстер. Поход протекал по той же схеме, что и русские нападения на Прибалтику: рассыпавшись для грабежа по вражеской территории, армия неспешно приближалась к своей цели, дав возможность псковичам подготовиться к обороне и получить помощь из Новгорода. Упустив время для внезапного нападения, ливонцы упустили единственную возможность овладеть отлично укрепленным городом. Простояв некоторое время под его стенами, они сняли осаду и отправились восвояси.

     В 1269 году новгородцы готовили новое вторжение в Ливонию. Согласно летописи, ливонцы, узнав о наличии в составе их войска значительного татарского отряда, немедленно предложили мир «по новгородской воле». Достоверно неизвестно, что скрывается за этими словами летописца, но как бы там ни было, между сторонами установился и в самом деле вечный (без всяких кавычек) мир14. Вероятно, речь шла не более чем о компромиссе, который явился прямым следствием кровавой «ничьей» под Раковором и неудавшейся осады Пскова. Стороны осознали, что никому из них не под силу одержать решающую победу над врагом. А значит... Значит, надо переходить (или возвращаться) к торговле с ним.

     А вот со Швецией мира не получилось. Правда, не было и масштабных, угрожающих независимости Новгородской республики, не говоря уже обо всей Руси, войн. (По большей части военные действия не выходили за рамки проходящих с переменным успехом приграничных конфликтов, эпицентром которых стал Карельский перешеек.) Что же касается угрозы для существования Новгорода в качестве самостоятельного государственного образования, то такая опасность, безусловно, существовала, но только исходила она не с запада или с северо-запада, о чем твердит официальная имперская историография, а, как показало последующее развитие событий, с юго-востока. Тема «агонии» Новгородской олигархической республики будет подробно освещена во второй книге нашего цикла. Здесь же отметим, что после монгольского нашествия новгородские олигархи уже не могли играть на противоречиях между Владимиро-Суздальским, Смоленским и Черниговским княжествами, приглашая на княжение «угодного» им князя. Теперь эке-нойоны владимирские призывались новгородцами на княжение, так сказать, автоматически, в результате чего вооруженные силы Новгорода возглавлял злейший противник его независимости. Эта уникальная ситуация была обусловлена целым рядом обстоятельств: эксклюзивным правом великих князей на сбор ордынской дани, страхом жителей города перед ордынцами, пограничными конфликтами на границах республики (это вынуждало новгородцев постоянно прибегать к помощи владимиро-суздальских дружин), зависимостью Новгорода от подвоза хлеба с «низа».



     Возникает вопрос: а не могли ли новгородцы вообще обойтись без князя? Судя по всему, бояре прекрасно понимали, что в таком случае обеспечить единоначалие не удастся, городское ополчение будет напоминать скорее вечевое собрание, а его коллегиальное командование погрязнет в бесконечных спорах на тему «кто главнее» и «как следует бить врага». Не следует забывать и о традиции – в массовом сознании князь был фигурой сакральной, и только он, пусть даже формально, подобно четырехлетнему Святославу во время карательного похода Ольги на древлян, должен был возглавлять армию.

     Из других значимых последствий монгольского вторжения для Новгорода следует отметить:

     1. Непосредственно новгородские земли, за исключением Торжка и ряда юго-восточных территорий, не подверглись ударам завоевателей.

     2. Новгородская республика получила монгольскую «политическую крышу».

     3. Новгородские «верхи», по большому счету, от нашествия монголов только выиграли. Церковники были освобождены от налогов, боярство и крупные купцы получили возможность безопасно вести сверхприбыльную дальнюю торговлю по всей территории гигантской империи.

     4. Что же касается «низов», то их положение постоянно ухудшалось. Именно городские «низы», почувствовавшие на себе тяжесть монгольского налогообложения, были основной движущей силой во время мятежей против монгольских «чисельников» и сменивших их в качестве ордынских налоговых агентов владимирских князей. (Трудно, правда, с полной уверенностью заключить, явилось ли это результатом особенностей монгольской налоговой системы или закономерным процессом, протекающим в большинстве олигархических государств прошлого и настоящего, когда богатые еще больше богатеют, а бедные, соответственно, еще больше беднеют.)

     В заключение приведем несколько зарисовок из политической жизни Новгорода второй половины XIII века. В новгородцы прогоняют Дмитрия и приглашают в город Ярослава Ярославича, недавно ставшего великим князем. Тот принял приглашение и даже женился на дочери местного боярина, надеясь укрепить свое положение в вечно мятежном городе. Но это не спасло его от очередного мятежа, который случился в 1270 году и едва не привел к большой междоусобной войне при участии монгольских войск: «Новгородцы хотели мира с Ярославом из страха перед немцами только, и когда этот страх прошел, то в следующем же 1270 году встал мятеж в городе: начали выгонять князя, собрали вече на Ярославовом дворе, убили приятеля княжеского Ивапка, а другие приятели Ярославовы и между ними тысяцкий Ратибор, скрылись к князю…»15. В ответ Ярослав начинает тщательную подготовку к походу на Новгород, привлекая к участию в нем изгнанного новгородцами Дмитрия и Глеба Смоленского, а в Орду за военной помощью был отправлен Ратибор, который «слегка» исказил причины новгородского мятежа, представив дело так, что жители города якобы отказались платить выход.

     Казалось, Новгород обречен, но спасение пришло с неожиданной стороны. Родной брат Ярослава Василий16, не желая допускать чрезмерного усиления родственника, отправился к хану со своей версией новгородских событий. В результате ордынское войско было возвращено с полдороги, а без него Ярослав не решился начать штурм города. Некоторое время армии простояли друг против друга, а вскоре подоспел гонец от митрополита с компромиссными мирными предложениями. (Не повернись события именно таким образом, кто знает, может быть, вечевой колокол Новгорода был бы снят еще за 200 лет до похода Ивана III.)


     Новый виток противостояния новгородских олигархов с великими князьями приходится на 1272 год, когда на великокняжеский престол вместо умершего Ярослава Ярославича сел недавний спаситель города Василий. Казалось бы, по всем законам логики новгородцы должны были пригласить на княжение именно его. Но в данном случае логика общечеловеческая уступила место логике олигархической, в полном соответствии с которой «благодарные» отцы города призвали на княжение... уже однажды изгнанного ими из города и к тому же одного из участников похода 1270 года Дмитрия Александровича. Столкнувшись с таким явным нарушением своих прав, Василий сразу же «забыл» о вчера еще дорогих ему «новгородских вольностях» и решительно пресек очередное своеволие новгородцев: «С татарами и племянником своим, князем тверским Святославом, он повоевал волости новгородские, взял Торжок, пожег хоромы, посадил своего тиуна, торговля с Низовою землею прекратилась, купцов новгородских перехватали там, и хлеб сильно вздорожал в городе»17.

     История Новгородской республики позволяет сделать, как минимум, два важных вывода, имеющих прямое отношение к событиям современности:

     1. Исторический пример новгородской и псковской вечевой демократии (впечатляющий опыт республиканской формы государственности в средневековой Руси) показывает, что говорить о какой-то особой генетической или ментальной предрасположенности к авторитарным формам власти, об органической неспособности к демократии русского (как, впрочем, и любого другого) народа вряд ли правомочно.

     2. Главной причиной гибели Новгородской республики (об этом следовало бы помнить, как элитам, так и всему населению некоторых современных государств), был ее олигархический характер и отсутствие внутреннего единства, не позволившие Новгороду в полной мере воспользоваться своим отличным географическим и экономическим положением:   «Непримиримые противоречия политической жизни Новгорода стали роковой причиной внутреннего разрушения его вольности. Ни в каком другом краю Древней Руси не встретим такого счастливого подбора условий, благоприятных для широкого развития политической жизни. Новгород рано освободился от давления княжеской власти и стал в стороне от княжеских усобиц и половецких разбоев, не испытал непосредственного гнета и страха татарского, в глаза не видал ордынского баскака, был экономическим и политическим центром громадной промышленной области, рано вступил в деятельные торговые сношения и мог вступить в тесные культурные связи с европейским Западом, был несколько веков торговым посредником между этим Западом и азиатским Востоком. Дух свободы и предприимчивости, политическое сознание «мужей вольных», поднимаемое идеей могущественной общины «господина Великого Новгорода», – нигде более в Древней Руси не соединялось столько материальных и духовных средств, чтобы воспитать в обществе эти качества, необходимые для устроения крепкого и справедливого общественного порядка»18. 


1. Янин В. Л. Истоки новгородской государственности. URL: http://www.nkj.ru/archive/articles/1100/

     2. Янин В. Л., Алешковский М. Х. Происхождение Новгорода (к постановке проблемы). История СССР. Москва – Ленинград, 1971. № 2. С. 39.

     3. Посадник – глава города назначенный князем или вечем. Впервые упоминаются в летописи за 977 год. Тысяцкий – военно-административная должность на Руси. Назначались князем или избирались вечем. В Новгороде Т. появились в конце XII века.

     4. Совет господ – термин, введенный в историографию В. О. Ключевским (оригинальное название этого органа государственного управления в Новгороде и Пскове неизвестно).

     5. Янин В. Л. Очерки истории средневекового Новгорода. Москва: Языки славянских культур, 2008. С.155.

     6. Ключевский В. О. Курс русской истории. Москва: Мысль, 1988. Ч. 2. С. 81.

     7. Славянский (Славно), Плотницкий, Неревский, Загородский, Гончарский (Людин).

     8. По сообщениям Сигизмунда фон Герберштейна, коренная Новгородская область делилась на пять пятин, каждая из которых управлялась соответствующим концом. Аналогичную картину мы можем наблюдать и в Псковской республике, разбитой на шесть частей по числу городских «концов».

     9. Любавский М. К. Лекции по древней русской истории до конца XVI века. Санкт-Петербург: Лань, 2000.

     10. Некоторые историки рассматривают поход 1262 года как «генеральную репетицию» намеченного на следующий год еще более масштабного вторжения.

     11. ПСРЛ. Санкт-Петербург: Типография Эдуарда Праца, 1841. Т. 3. С. 59.
    
     12. Вильям Урбан. Тевтонский орден. Москва: АСТ: АСТ МОСКВА: Хранитель, 2007. С. 164.

     В 1269 году, узнав про коварные планы Альберта, ливонские рыцари заключили своего сюзерена в тюрьму.

     13. Вильям Урбан. Тевтонский орден. С. 165–166. На основании летописной фразы «совокупилась вся земля Немецкая» многие историки обвиняют тевтонских рыцарей в нарушении клятвы (выдвигаются даже версии, что они сознательно провоцировали русское вторжение своими обещаниями нейтралитета), однако такие обвинения безосновательны – в сражении принимали участие лишь 34 рыцаря-тевтонца, чьи замки находились на землях Дерптского епископства. Основные же силы Ордена во главе с ландмейстером, по сообщению Ливонской хроники, которая в свою очередь обвиняет в вероломстве русских, находились в «другом месте». (Предположительно в Земгалии. См.: Матузова В. И., Назарова Е. Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. – 1270 г. Москва, 2002. С. 252, 280–282.)

     14. Мир на ливонско-псковских границах продержался целых тридцать лет, до 1299 года. (Ставший к тому времени фактически самостоятельным, бывший новгородский пригород впоследствии неоднократно воевал со своими западными соседями.) Но куда дольше длился мир Ливонии с Новгородом – до 1443 года!

     15. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Москва: Мысль, 1988. Т. 3. С. 158.

     16. Василий Ярославич (1241–1276) – младший сын Ярослава Всеволодовича, удельный князь костромской. После смерти старших братьев стал с 1272 года великим князем.

     17. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Москва: Мысль, 1988. Т. 3. С. 160.

     18. Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 2. С. 92–93.