108 Дней Ее Жизни. День 22. Reflection

Рефлексия.
День 22
_______________________________________
Заперта дверь, но открыто окно. Я ведь всё равно выйду отсюда и не имеет значения, каким образом.
_______________________________________

     Восемнадцать минут третьего ночи. Снова грёбаные кошмары.
     «Мы ждём тебя. Ждём».
     Говорят, один и тот же сон не может сниться несколько раз подряд. То есть может, но вероятность такого очень мала. Этот сон тревожит меня уже не первую ночь. Мне страшно. Вновь холодный пот и головная боль. Как же это уже надоело. Больше не могу.
     Я вскочила с кровати и ударила кулаком в стену у изголовья. Костяшки пальцев онемели и заболели. Плевать. Хоть немного успокоилась. Что ж, если физическая боль помогает справиться с истерикой, может, перестать принимать успокоительные и всякого рода антидепрессанты? Над этим стоит подумать.
     Некоторое время я всё ещё лежала в постели. Не было сил даже пошевелиться. Кажется, прошло несколько часов, и только потом я поплелась в ванную. Обычное утро каждого дня, только за окном пока темно.
     Дверь в ванную, шаг вперёд и несколько шагов влево — раковина. Но стоило мне брызнуть в лицо холодной бодрящей водой, как почувствовала под ногами что-то острое. Оно впивалось в кожу.
— Чёрт.... Стёкла...
     Несколько прыжков вправо ; и, быстро раздевшись, я уже сидела в ванной, вытаскивала осколки и промывала раны водой. Не могу сказать, что уж так сильно больно, но приятного мало. Порезы оказались поверхностными, ничего серьёзного. На удаление всех видимых и ощутимых осколков из обоих стоп у меня ушло минут двадцать, ещё десять ; на уборку. Обработав раны, я перебинтовала ступни.
     Моё тело не так просто справляется с подобными вещами, как тела других людей. Кровь может идти часами. Умереть-то я не умру, но будет глупо попасть в больницу из-за такой мелочи.
     И я рада, что всё-таки оставила кое-что из аптечки на полочке за зеркалом над раковиной. Одеваться я не стала. Странное, конечно, зрелище: голая девушка с бледным хмурым лицом ходит по дому с перебинтованными ступнями. И немного смешно то, что почти все окна второго этажа открыты.
     Зеркало...
     Я вижу хрупкую, худую девчонку с длинными чёрными волосами, пронзительным взглядом и... мёртвую. На моём теле можно пересчитать чуть ли не каждую косточку. Думаю, через месяц я могла бы заменить скелет в кабинете анатомии. Опять же, я очень бледная, под глазами тёмные круги, повсюду синяки и ссадины.
     Такой меня видят все? Они считают, что я красива, даже прекрасна, что я без проблем пробьюсь в модели, если пожелаю.
     Говорят, что я странная и замкнутая, импульсивная и совершенно индифферентная к реальности. Для кого-то я ещё и интересна именно благодаря всему вышеперечисленному. В какой-то мере это правда. Но кто-нибудь может себе представить, что эта ненормальная девушка умеет за себя постоять? Или что она не хотела становиться такой и оказаться в подобных обстоятельствах?
     Лучше бы я была самой обыкновенной.
     За свои восемнадцать лет я видела слишком много. Кто-то похвастался бы пережитым, рассказывал, какой он молодец, как прошёл через всё это и до сих пор жив.
     Но мне это зачем? Не вижу смысла жаловаться или хвастаться. Всем плевать. А тем, кому хоть немного нет... они со мной. Неважно, где находятся ; в каком городе, штате, стране, — они рядом.
     И я скучаю.
     Вместе с ними в мои дни пролетали незаметно, не так, как сейчас. Теперь они тянутся. Не знаю, чем себя занять, на что отвлечься.
     За окном четвёртое июня, начало лета, а я ощущаю осень. Каждый день будто бы последний. За горизонтом прячется солнце, видны лишь его лучи. Осень уже даёт о себе знать: пронизывающий вечерний ветер, листья вокруг. Трава местами уже совсем не зелёная.
     И люди... Они, наверное, всегда были такими. Холодными. По-моему, даже кошка подарит вам больше любви и тепла, чем кто-либо из людей.
     Так я сейчас всё вижу. Да, на улице только утро, ветра нет, да и до осени ещё далеко. Но ведь на самом деле времени не существует. Как и времён года. Просто людям так удобно. Мы многое придумываем, чтобы сделать свою жизнь проще. Но получается наоборот: мы только усложняем её.
     Взять, например, время и цифры. Этого нет, но мы постоянно ставим себе и другим сроки, ограничиваем своё существование двадцатью четырьмя часами, за которыми последует ещё столько же, и ещё, и ещё...
     Все уверены, что у них ещё будет время, и откладывают всё на завтра. Порой люди забывают, насколько коварна жизнь. Ведь мы можем умереть когда угодно ; из-за несчастного случая, возраста, болезни и тому подобного.
     У меня тоже, конечно, есть свои временные рамки. Но не везде. Далеко не везде. И я не особо-то жду завтра. Каждое «завтра» — это сегодня. Как по мне, существует только сегодня. Вчера и всё, что было раньше, уже прошло. Мы не помним каждую секунду и каждое мгновение, лишь определённые моменты, события.
     Это было ; значит, этого уже нет.
     Может, для кого-то подобные рассуждения покажутся бредом. Но это лишь мои мысли. К чёрту всех. Плевать я хотела на любителей посмеяться над мировоззрением других.
     Обычно такие люди ничего из себя не представляют. Их дни серы и ничем не отличаются от предыдущих и последующих. Им нечего рассказать о себе, потому что они зациклены на людях с более ярким, пусть и странным, внутренним миром.
     Они умеют только обсуждать «других».
     Как последние реагирует на первых? Забавно, может, но «другим» совершенно нет ни до кого дела. Мы не воспринимаем их. Они — биологический мусор.
     Но, если честно, потенциал есть у каждого.
     Мои дни такие же ксерокопии, как у других. Разница в том, что, если я хочу что-то поменять, я действительно меняю, а не просто постоянно «собираюсь».
— Что ж, сейчас только утро, а я уже хочу изменить сегодняшний день, — я засмеялась сама себе. — Думаю, начать с красного полусладкого.
     Ходить пока не очень удобно: стопы перебинтованы, но, когда я была на пол пути к магазину, уже успела к этому привыкнуть. Боль давно утихла, неудобство доставляли только бинты.
     В магазине я увидела двух парней, которых уже замечала в клубе, когда приходила к Кишу и ребятам. Они тоже меня узнали. Один из них был моего роста, брюнет с золотистыми глазами и немного странными чертами лица. Казалось, будто его напичкали успокоительным и ему безразлично всё, что происходило вокруг.
     Второй почти такой же: тоже брюнет, но глаза тёмные, да и сам он был на порядок выше своего друга. Пока они думали, что купить, я пролезла вперёд и расплатилась за бутылку вина и сигареты. Парни смотрели в мою сторону молча.
     Дома я достала бокал и налила немного вина. Думаю, музыка не помешает. Где-то на моём ноутбуке был плейлист, созданный для таких случаев.
     Я закурила сигарету и сделала глоток. Не ожидала, что вино, купленное всего за двенадцать долларов, мне понравится. Прекрасно.
     День начался с небольшого происшествия, но в целом всё складывалось неплохо. Настроение поднялось. Через час я уже прыгала на кровати под музыку и допивала остатки вина прямо из горлышка. Я подпевала Nirvana, по очереди изображая каждого участника группы.
     Когда наконец выдохлась, упала на кровать, закуривая очередную сигарету.
     Телефон завибрировал. Похоже, сегодня он делал это не в первый раз за. Я и раньше слышала вибрацию где-то на полу, просто не обращала внимания. Неизвестный номер пытался дозвониться до меня.
— Слушаю, — весело ответила я. Хорошее вино.
— Мисс Марми? — раздался женский голос.
— Да. Кто спрашивает?
— Это миссис Зилберг. Звоню насчёт экзаменов. Мы обсудили твою ситуацию и решили, что тебя можно допустить.
— Вы делаете мне одолжение? — Я засмеялась. — Знаете, что? Идите все к чёрту.
     Я сбросила вызов, а телефон вернулся на пол. Затем пошла за второй бутылкой вина. На этот раз ; сладкого.
     К четвёртому бокалу, который я выпила лишь наполовину, я уже чувствовала себя очень даже хорошо. Теперь я сидела на полу в ванной, совершенно не задумываясь о том, что где-то здесь мог заваляться маленький осколочек стекла. Я снова уставилась в своё отражение и, разговаривая с ним, задумалась, зачем вообще живу.
— Мне осталось немного. Я и так достаточно долго прожила с этим. Ремиссия могла бы продолжаться вечно. Через пять лет я бы излечилась. Возможно, я могла бы использовать шанс на освобождение. Но... — Я опустила голову и посмотрела на багровую жидкость в бокале.
— Тебе надоело. Ты хочешь жить, как все. Без постоянного лечения, операций и лекарств. Завести семью и детей. Где-то работать. Иметь дюжину родственников и друзей, и чтобы никто из них не говорил тебе, что пора пройти химиотерапию, которую ты так ненавидишь.
     Девушка в зеркале смотрела на меня с дикой болью в глазах. Исхудавшее тело, на котором виднелась едва ли не каждая косточка, изуродованное лицо ; та самая мёртвая Эйприл из моего сна. Сейчас я почему-то не испугалась её. Она казалась воплощением всех моих самых мрачных эмоций, запертых где-то внутри.
— Мне это не светит, — вздохнула я. — Мои мечты не сбудутся. Чёртов лимфолейкоз.
— Помнишь, как нас мучили на предфазе? Как болели почки? Та неделя казалась слишком долгой. А индукция? Консолидация? Помнишь ту длинную иглу, которую ты впервые увидела, когда была ещё совсем малышкой? Ты всё помнишь.
— Хватит. Я всё помню. От каждого только слова я вновь всё это ощущаю.
     Вспомнилось, как начали выпадать волосы и побледнела кожа. Машинально провела рукой по голове.
— Всё хорошо. Волосы всё ещё на твоей голове. Цитостатики уже давно вышли из твоего организма.
     Что-то надломилось, и я заплакала. Моё отражение всё ещё говорило.
— Поплачь, Эйприл. Пока ещё можешь плакать, пока в тебе горит этот огонёк жизни.
— Может, стоит попробовать поймать за хвост шанс на ремиссию? А может, и на выздоровление? —прошептала я сквозь слёзы.
— А ты хочешь? Готова ли к разочарованию или, если всё получится, к новой, обычной жизни? Она ведь нам обоим чужая и незнакомая. Сможем ли мы к ней привыкнуть?
— Или мы умрём на операционном столе.
— Или через неделю, через месяц, — отражение тоже пустило слезу. — Два варианта: лечение, в результате которого мы либо поправимся, либо умрём, и простая жизнь, какая есть сейчас. С болью, но мы можем прожить больше, чем после операции. Сколько нам осталось?
— Чуть больше двух месяцев, я думаю.
— После лечения мы можем прожить всего несколько часов или дней, а может, и лет. Что лучше: использовать шанс на выживание, который может стать последним, или прожить последние дни своей жизни, зная, что время всё ещё в твоей власти? Эйприл, что лучше?
— Я не знаю, не знаю! — Я расплакалась ещё сильнее. — Сейчас я уже готова умереть. Сама. Без врачей и медсестёр.
— Ты ответила, — отражение слегка улыбнулось, но всё равно оставалось грустным. — Мы справимся сами. Никакого лечения.
— Да.
     Вино закончилось. На дне не осталось ни капли. Я поднялась с пола и, пошатываясь, пошла на кухню.
     Три сигареты подряд.
     Раньше я и сама разговаривала собой, но не с отражением. Странно немного. Неважно. Главное ; суть, а не это. Хотя мне всё-таки интересно, с чем же связаны мои галлюцинации.
     «Мы справимся сами. Никакого лечения».
     Плевать я хотела на больницы и вообще на свою болезнь. Пусть будет как будет. Я буду жить той жизнью, которую хочу, без ограничений.
     Стоп. А ведь я действительно могу делать всё, что пожелаю. Мне особо нечего терять. Единственное, что по-настоящему принадлежит мне, — душа. Дьявол пока не забрал её. Мэтт и ребята ; мои родные люди, но всё же я не могу сказать, что они целиком и полностью мои. Я не могу распоряжаться ими, как вздумается.
     Моя только душа. Тело забрал лейкоз. Оно уже не моё.
     Я останусь наедине со своими мыслями, с той, что по ту сторону зеркала. Уж лучше с ней, чем с белыми простынями таких же белых палат, где пахнет медикаментами, за стеной слышны истерики или не слышно ничего, кроме шагов врачей.
     Это невыносимо. Зачем мне быть там, где мне будут постоянно напоминать о болезни? Я и сама часто напоминаю себе о ней, но там это будет происходить гораздо чаще.
     Может, шанс и есть, но мне надоело. Я уже не раз проходила лечение.
     Все говорили, что всё будет прекрасно, что у меня большие шансы на выздоровление. Ну и где теперь эти шансы? Даже если они есть, мне они не по карману.
     У меня столько вопросов. Кто мог бы ответить на них? Моё отражение... Может быть...
     Я побежала обратно в ванную. В зеркале никого не было. То есть была только я ; настоящая.
— Ну давай же, давай! — Я зажмурилась и, обхватив себя за плечи, начала качаться вперёд-назад.
     Открыла глаза — никого.
— Чёрт.
     Я отползла к стене, прислонилась к ней и закрыла глаза, разглядывая темноту внутри себя.
     Всё покрыто пылью и паутиной. Пауки ползают, плетут свои сети на окнах моего дома. Дом не такой, как сейчас. Здесь он остался таким, каким был раньше, когда в нём жила моя семья. Всё то же самое, но заброшенное.
     Так холодно, что даже губы посинели. Но я же не там. Я в этом мире, где нет всего этого. Почему я замерзаю?
— Потому именно так выглядит наш мир. Для нас всё давно покрыто пеплом и паутиной. Мы давно ушли оттуда, но там осталась часть нас, и это будет вечно нас тревожить.
     Я посмотрела на другую себя. Кое-как подавила наступавшее желание разрыдаться.
     Я сильная, я не тряпка.
— Конечно, нет. Но ты и не камень. У нас тоже есть чувства, порой нам плохо. Так случается со всеми. Этого не избежать.
     Все видят тебя спокойной и загадочной. Никто бы нас не понял. Никогда.
     Тебе нужны ответы? Считаешь, я могу ответить на твои вопросы? Я — твоё подсознание. Я знаю почти столько же, сколько и ты. Но помню больше.
     Есть что-то, что ты отложила на самые дальние полки, в ужасные рассыпающиеся коробки. Ты спряталась от этого. Но мне не спрятаться. Я живу среди этого хлама и не могу ничего забыть.
     Я не сплю, не ем. Мне остаётся только пересматривать всё снова и снова. Всё настолько мрачно, что меня ослепляет даже простая мелочь, которой ты улыбаешься.
     Когда ты начинаешь копаться в воспоминаниях, мне больно. Каждая секунда режет, кромсает меня.
     Ты видишь, как я изуродована? Конечно, я могла бы быть ещё хуже, но меня лечат хорошие, светлые моменты. Их так мало.
— Перестань жаловаться. Я ведь чувствую всё то, о чём ты говоришь. Мы одно целое.
— Ошибаешься. Может, мы и были рождены вместе, но порой я существую отдельно от тебя. Тогда я, а не ты, становлюсь наблюдателем самоистязания. Я мертва, а ты — нет. У нас есть лишь воспоминания. У тебя нет меня, нет души. Есть только её труп. Мой труп.
— Значит, ты не ответишь на мои вопросы? — Голос дрогнул. Я действительно больная на голову.
— Хочешь узнать, почему так сложилось? Почему родилась такой, во всём этом дерьме? Почему была не нужна отцу? За что погибли мама и Алекса?
     Она продолжала говорить, а я видела лица всех, кого она называла. Я держалась, вгоняла ногти в ладони и вздрагивала от каждого взгляда тех людей. Последний взгляд не был человеческим. Это была моя кошка Обри, которая сбежала в день смерти моей семьи и погибла под машиной у меня на глазах. Она просто вырвалась из моих рук и укусила меня, хотя никогда прежде так не делала.
— Хочешь узнать, почему умерла Обри?
     Кошка сидела на коленях моего отражения и мурлыкала. Когда она посмотрела на меня, я её не узнала. В её взгляде слишком много понимания, будто передо мной был человек в кошачьей шкуре.
— Я хочу знать всё.
— Знаю. И, может быть, я бы ответила тебе, но я могу сказать только одно: меняй всё, что в твоих силах, или мы так и останемся в этом болоте. Тогда мы прольём хоть немного света в эту бездну, и всё прояснится. Ты, конечно, не сможешь исправить многое и даже меня не вернёшь к жизни, но сможешь изменишь будущее. Мы встретимся в другом мире после твоей смерти. Я буду выглядеть иначе, но ты узнаешь меня. Главное, чтобы мы попали туда, где нас не будут мучить эти воспоминания. Надоело. Создавай новые, хорошие.
— Нужно время.
— А этого, дорогая, у нас с тобой в обрез. Нужно действовать сейчас, а не потом. Потом может не наступить.
— Спасибо, что напомнила, — съязвила я.
— Всё так плохо, а ты пытаешься показывать характер, —усмехнулась она.
— Неужели ты действительно считаешь, что всё невероятно сложно и ужасно?
— Поправка: мы так считаем.
     И тут до меня дошло: моё второе «я» в таком же неведении, как и я сама. Это всего лишь воспоминания, склеенные в мой силуэт. Мне снилось это тело, вот и всё. Картинка преобразовалась.
— Бинго, детка. Но кое в чём ты ошиблась. Я знаю чуть больше твоего.
— Откуда?
— Ты доверяешь интуиции, но не всегда слушаешь меня — голос в твоей голове. Никогда не задавалась вопросом, откуда твои предчувствия? Задавалась, я знаю. Ты отвечала на это так: «Ну у всех же такое бывает, это нормально». Да, у всех, потому что ваше альтер эго видит чуть дальше вас. А вы не всегда его слушаете.
     Неужели я настолько сошла с ума? Разговариваю с зеркалом, веду такие беседы со своим отражением. Я безумна. Мне всё это мерещится.
— Мерещится? Что? Я?!
     Другая я поднялась с кафельного пола и со злым, обиженным видом протянула ко мне руку. Я застыла. Её рука вышла из зеркала, и указательный палец коснулся моего лба.
— Я не мерещусь.
     После этого звуки её слов растворились в тумане. Потом туман рассеялся, и увидела нечто нереальное. И, что самое невероятное, услышала то, чего слышать не могла.
     Мне двенадцать, и на моих руках сидит Обри. Она довольно мурлычет. Но я слышу её настоящие мысли.
     «Этот ребёнок не ощущает этого? Так холодно, пахнет чем-то ужасным. Кто-то из её родных погиб. И она скоро умрёт. Она была так добра ко мне. Я дам ей пожить ещё немного».
     В этот момент Обри укусила меня и выбежала на дорогу.
— Обри?! Кошечка, иди сюда! — кричала я.
— Почему? — сказала уже настоящая я.
— Вспомни, какой ты её подобрала. Облезлой, худой, больной. А какой она умерла?
     Да, в последние минуты своей жизни Обри словно светилась.
— Ты очень многого не видишь.
— Однако больше других.
     Моё отражение махнуло рукой и закатило глаза.
— Они вообще слепые. Не все, конечно.
     Перед моими глазами проплыли лица людей, которых я причислила к списку «других».
— Все они навсегда с тобой, — сказала она, положив руку на грудь и опустив лицо.
     Некоторых из них уже нет. Некоторых я просто не вижу и не знаю, что с ними сейчас. Но да, общаясь с каждым, я что-то брала от них — их мысли.
— Моя жизнь — сплошные разочарования и боль, пытки. Я не знаю, что мне делать.
— Не жалуйся. Есть люди, которых жизнь совсем не пожалела, и они ничего не могут изменить. А ты ещё что-то можешь. Что тебе сделать? Я скажу тебе для начала.
— Что же?
— Иди поешь, — сказала она и исчезла.
     Смешно, но мой желудок громко заурчал. Я вышла в коридор и чуть не упала. Вокруг было темно. Ничего не понимаю. Ведь я только что разговаривала с другой Эйприл, и было светло, может, около двух часов дня. А сейчас глубокая ночь. Я ненормальная.
     Есть я захотела невероятно сильно. Я даже не ожидала, что в меня влезут запечённый картофель с курицей и салат. Давно я так не ела.
     Закуривая сигарету на подоконнике, я пыталась проанализировать всё, что сегодня произошло и было сказано. Кому расскажешь — не поверит. Я бы не поверила, что уж там. Но это случилось со мной. Со мной постоянно что-то случается.
     Может, я и не получила ответов, которые мне нужны, но теперь в одном уверена: я не смогла бы жить иначе.
     Всё не потому, что я так привыкла или мне это нравится. Вовсе нет. Я не была бы той Эйприл, которой являюсь сейчас, и не знала бы тех, кого знаю.
     Плевать, что времени у меня гораздо меньше, чем должно быть. Я не хочу умирать, но я рада даже тому, что вообще есть. Это странный мир, полный слёз и улыбок, и он подчинил себе всех своих жителей.
     Мы не можем решить, где и когда родиться, но можем выбрать, где жить, а порой ; и где умереть.
     И я уже почти придумала свою конечную остановку.