Глава 91. Нам угрожают изгнанием

На Лазареву субботу в 2010 году к нам в трапезную пришёл отец А с игуменом Тихоном и велел собрать всех сестёр. Когда все собрались, Ленки не было. Он сказал, что не начнёт, пока не придёт Ленка. Ещё минут десять в полной тишине ждали Ленку.

 
Разговор начался со скандала. Нам неожиданно предъявили обвинение в отсутствии любви. Повисла пауза. Мы не поняли, о какой любви речь, все сидели с выпученными глазами. Оказалось, что нет достаточного ухода за бабой Валей. Наконец-то до него дошло, что натворил. Вырвал старушку из привычного ритма жизни, из обжитого своего дома, где у неё были родные люди, наследники. Теперь засуетился, что никто к ней не подходит. К ней ведь было реально страшно подходить. Она лежала в памперсах, очень отталкивал запах мочи и ещё чего-то странного. Вела она себя агрессивно. С лёгкостью облаивала любого и посылала матом всех, кто "рылом не вышел".


Причём мы долго не могли откалибровать, адекватная она или нет. Днём она спала, ночью бодрствовала. Она частенько пела церковные песнопения, перемежая их матерными частушками. Иной раз неожиданно она начинала так вопить на всю гостиницу, будто её резали. Было очень страшно. Когда в гостинице ночевали паломники, было ещё и стыдно за эти дикие визги. Она могла заорать, что её насилуют, что Гришка лезет в окно. Всё-таки таких больных принято держать в специальных заведениях, им нужен профессиональный уход и отдельное помещение.

 
Ещё в первые дни после приезда наша великодушная и простая мать Ольга попросила переселить бабу Валю к ней, отчасти из-за того, что баба Валя была вдовой священника. Мать Ольга мечтала разговаривать с ней на духовные темы. Мать Ольга выросла в детдоме в войну. Поэтому она любила общество и не могла жить одна. Мать Евгения съехала от неё в Варькину келью, а ей стало одиноко. Так и переселили бабу Валю к м.Ольге. Сама мать Ольга умела читать только по слогам. И с большим трудом, надев на нос очки, изучала по ночам духовные брошюры. Ей требовался человек, способный объяснять написанное.

 
М.Любовь, у которой изначально поселили бабу Валю, избавившись от неё, сразу воспряла духом. Отец А рассчитывал в этот раз на мать Любовь, так как она была из его людей. Он понимал, что мы имели моральное право отказаться. Причина тому - изгнание Варьки. Он прекрасно понимал, что должно пройти время, прежде чем мы забудем его гадкое нечеловеческое решение. Но он не был бы отцом А, если б не поставил в вину матери Ольге даже этот благородный поступок: «Сама взяла на себя ответственность! Сама виновата. Теперь терпи!» И вот наша мать Ольга, простая добрая бабка, всю жизнь работавшая дояркой в колхозе, ни разу не бывшая в отпуске, на старости лет оказалась в такой кабале.


Я всё время думала, почему отец А моложе м.Ольги на двадцать лет, но не может даже помыться самостоятельно. Его купал Тимофей, делал массаж, растирал ему ноги, об этом знал весь монастырь. А мать Ольга должна была в 73 года ухаживать за своей ровесницей. О том, чтобы расселить их, он и слышать не хотел. Сиделок тоже нанимать не собирался, мол, целый монастырь женщин, надо их припугнуть, пускай знают своё место. Он стал орать на нас, что всех выгонит к чёртовой матери.

 
Мы стали перечислять ему свои послушания. Ленка отговорилась плохим самочувствием, м.Анна была занята гостиницей, пела в братском хоре и ухаживала за Валентиной Гордеевой (мамой отца А). Мать Евгения – повар с шестнадцатичасовым рабочим днем, мы (Наташа, Юля и я) продолжали петь праздничные службы в Дорогобуже, петь чреду в монастыре, мыть посуду по неделе через неделю, обстирывать гостиницу, убираться в корпусе, реставрируя иконы в свободное время. Мать Вера работала бессменно за ящиком, мать Любовь была как мумия, ей уже самой нужна была келейница. Мать Ольга зимой чистила снег, летом копалась в огороде, ежедневно ходила на все службы, чистила картошку на кухне, штопала сестрам одежду, ходила за грибами, в общем, никогда не сидела без дела.

 
Из всех сестёр относительно свободной была только Ленка. Но батя сделал вид, что не замечает этого. Неожиданно он обратился ко мне с особо выраженным раздражением: «Тебя выгоню за твой язык поганый!» Я поразилась: «Какой язык? Кто и что вам доложил? Делайте очную ставку, я готова дать ответ за каждое своё слово!» Он сразу сдулся.

 
Спустя несколько дней опять же игумен Тихон рассказал мне, что один брат (отец Герасим) слышал, как мы, идя ночью из мастерской, обсуждали отсутствие света у Трошкина в келье и у бати. Я сказала тогда сёстрам, посмеиваясь: «Либо батюшка у Трошкина, либо Трошкин у батюшки». И в этот момент в ночной тиши лязгнула цепь у колодца, где обычно набирал воду Герасим. Я тоже сразу почувствовала, что у этой безобидной реплики могут быть последствия при правильной подаче. Но не такие ж грандиозные. Оказывается, всё-таки был задет больной вопрос.


Потом мы много раз ещё пожалели, что не уехали, пользуясь случаем и его беспочвенным гневом. Казалось, раздвоение личности разъедало отца А изнутри.

 
В тот раз мы по сути ни к чему не пришли. Были назначены двое ответственных за бабу Валю. От сестёр это была я, а от братьев отец Пётр. Ничего более умного кроме такой клоунады батя придумать не смог. Опять он выбрал самых слабых. Вылив на нас порцию помоев, он успокоился и ушёл. Мы остались как оплеванные, в недоумении, чувствуя его ненависть. И это всё происходило накануне Страстной Седмицы!


   Фото из личного архива: мать Ольга в лесу.