Киндервунд или воскресный день Толяна

       Толян проснулся в густой траве. Какая-то упорная травинка все лезла и лезла в нос, он чихнул, она отлетела, но тотчас свежий ветерок пригнал на ее место бумажку с таким гнусным запахом и прилепил ее к лицу так плотно, что его затошнило. Он едва оторвал ее и швырнул за голову. В горле саднило, а во рту, словно ночевало десять кошек. Жутко хотелось пить и губы склеились так, что не было никакой возможности матюкнуться.
       Он ощупал лицо, нет, морда не бита, значит его не били. Костяшки пальцев тоже не были сбиты, значит не дрался. В голове звучал колокол, бим-бом – в одну сторону, бам-бим – в другую. Исключая этот звон, голова была пустой, как гнилой орех.
       Как всегда, поутру жутко хотелось пить. Он вдруг вспомнил, что где-то рядом была вода, и в мозгу возникла картина длинного черного шланга, лежащего поперек футбольного поля, из которого тощей струйкой сочилась желанная влага. Он поднялся, машинально отряхнулся, ощупал карманы, в левом что-то зашуршало, он вынул измятый до невозможности рубль, такой, что и в руках держать противно, и обрадовался ему, есть на опохмелку, помнится, были еще копейки, но … черта лысого в траве что-нибудь найдешь, ну и хрен с ними!
       Толян встал, так и есть, перед ним было футбольное поле с редкими клочками травы и вытоптанной площадкой перед воротами. Но шланга не было, он хотел выругаться, но язык не повиновался ему, и получилось невнятное мычание. Он точно помнил, шланг был, да кто ж оставит его на ночь, он первый, попадись ему это длинная резиновая змея, свернул бы ее в кольца и продал бы огородникам. Благо, они были по правую и по левую сторону от стадиона. Да, теперь было ясно, что это был стадион, вот он весь лежал перед его глазами: три тренировочных поля, похожие друг на друга, как родные братья. За футбольными полями была площадка меньшего размера, на которой и ворота были поменьше, и пыли тоже почти не было, так она была утоптана. Это площадка для гандбола. Пару лет назад гандбол, иначе говоря, ручной мяч, был признан нормальным, не буржуазным видом спорта. И теперь там с утра до вечера занимались странной игрой: мяч не пинали ногами, а передавали друг другу в руки, как в баскетболе.
       За этой площадкой располагалось центральное поле с трибуной на пять тысяч зрителей, огороженное забором с трех сторон, четвертая сторона – это и была трибуна, высокая, и еще далеко не дряхлая. Вокруг поля шли гаревые дорожки для бегунов, а за воротами были сектора для прыжков, для толкания ядра. А уж далее шли городочные площадки, где несмотря на ранний час, стоял грохот от разлетающихся в стороны городков и удары бит о деревянную стенку. Что и говорить, город был мал, а стадион – велик. Если его сравнивать с саратовским «Динамо», то он раз в пять превосходил его по территории. И это еще не все. С левой стороны от центральной трибуны по направлению в сторону города располагались две баскетбольные площадки, первая с наклоненными кольцами без сеток, там с раннего утра толкалась пацанва, лихо забивавшая волейбольный, за отсутствием настоящего, баскетбольного, мяч. Чуть далее были две волейбольные площадки, и там уже разминались несколько команд. Еще ближе к городу, высоко на каменном фундаменте располагалась танцевальная площадка, а перед ней светло-коричневая раковина, в которой обычно играл духовой оркестр. И сейчас, несмотря на довольно ранний час, оттуда доносились звуки труб и барабана.
       Толян взглянул на часы, к его удивлению они не исчезли, так и болтались на левой руке – «Победа» первого послевоенного выпуска. По левой аллее вдоль забора уже сходились болельщики или просто любители воскресных прогулок. Едва владея ногами, той же дорогою он поплелся по направлению к центральному входу, недалеко от которого располагался павильон с надписью «Пиво, воды». С пивом в городе были большие трудности, но он знал, что по воскресеньям сюда завозят несколько бочек вожделенного напитка, который утоляет не только жажду, но и жар в крови.
       Толян машинально встроился в этот, пока еще жиденький людской поток. У танцплощадки он отметил, что под звуки начавшегося вальса «На сопках Маньчжурии», несколько молоденьких девушек с ткацкой фабрики, в светлых летних платьицах, белых тапочках и белых носочках, шерочка с машерочкой самозабвенно кружились на влажном бетоне. Он хотел облизнуть губы, но не смог. И вдруг застопорил свое движение около двух или трех столов, где два старичка, один лысый, другой седой, бросилось ему в глаза, расставляли шахматные фигуры. На соседнем столе стучали доминошники.
       - Ну, что уставился, - спросил седой старичок, - может, сыграешь?
       - Сыграю, - неожиданно для себя согласился Толян, даже не удивившись, что губы разлепились.
       - А мы на так не играем.
       - А как?
       - Клади рубль под доску и садись играй пятиминутку.
       - А почему под доску? - речь начала возвращаться к нему,
       - А потому что ходят тут разные бригадмильцы, нельзя, дескать на деньги играть. Ну что, играешь?
       Второй раз за утро Толян вынул из кармана свой единственный грязный мятый рубль. Старичка аж передернуло:
       - Что, новый не успел напечатать?
       - Сейчас напечатаю.
Он сунул мятый комок под доску. Седой старичок поставил справа от доски невесть откуда взявшиеся шахматные часы.
       - Часами пользоваться умеешь?
Толян не отвечал, вокруг собралось уже несколько человек, любителей поболеть, а  то и вмешаться в игру.
       - Никто не подсказывает, а то знаешь… Не лезь, советчик, к игрокам, не то получишь по бокам.
       Старичок нажал кнопку. Часы затикали, Толян немного задумался, полминуты он перебирал ответные ходы. Толпа молча смотрела, сдрейфил, что ли? Но тут раздался голос:
       - Толян, ты что, шурупишь в шахматы? - И этот возглас словно включил его самого в игру. Он нажал кнопку.
       Ни следующего вопроса, ни ответа он уже не слышал:
       - Ты чё, не узнаешь его? Это же Толик – Киндервунд из первой школы, ты чё, не помнишь?
       Похоже, никто не помнил, но и этих слов Киндервунд не услышал. Игра шла нервная; забывшись, Толик стучал фигурой по кнопке. Старичок крикнул:
       - Пальцем, пальцем!
В ответ Толик швырнул фигуру прочь через голову старичка. Тотчас нашелся любитель, сбегал, повозился немного в траве и возвратил фигуру на стол. Старичок заволновался, руки его задрожали, он растерянно водил ими над доской, не решаясь сделать ход, а флажок тем временем зловеще подымался и подымался и вдруг упал.
       - Ну Толик! Восторг, да и только! Толпа любит победителей!
Две следующие партии Толян играл легко, почти не задумываясь. Толпа была на его стороне и открыто выражала свои чувства при каждом удачном ходе, так что судья-доброволец, а такие всегда найдутся в любой толпе, будь то очередь за пивом, или на футбол, не уставал успокаивать её:
       - Тише, черти, не мешайте думать!
       Толян думал, но не над очередным ходом. Тот шел как бы сам собой, а над тем, что с ним случилось, как он из Толика–Вундеркинда, превратился вот в этого пьянчугу с дрожащими руками. Почему-то вдруг игра тогда перестала идти, и он стал раз за разом проигрывать тем, кого еще вчера обыгрывал с завидной легкостью, и к десятому классу он уже ничего не представлял: почему, почему, почему? Откуда-то вдруг выплыла фигура Фокусника. Странный у них был класс, половина играла в шахматы, половина в футбол, а этот всюду лез со своими фокусами. Мысли прекратились также внезапно, как пришли. Старичок совал ему в руку очередные два рубля:
       - Получи!
Эх жаль, не дал додумать, а так все прекрасно пошло, словно в темной комнате зажгли электрическую лампочку. И все стало ясно, как и почему…
       На самом деле он ничего этого пока не понимал. Он видел какие-то неясные  пятна и картинки. Много еще пройдет времени, пока они сложатся в стройную систему. Все дело в том, что у него был талант, а настоящей школы не было, как не было настоящего квалифицированного тренера в доме пионеров, и никто не мог его приучить к многочасовой трудной работе над шахматной доской. Отсюда все и пошло. Он обиделся на судьбу, ему показалось, что это невезение слишком несправедливо по отношению к нему. В десятом классе умерла мать, тетка, приехавшая из деревни, не могла его поддержать. В городской жизни она ничего не понимала. Ну что за шахматы, кому они нужны. Ты думай над тем, как кусок хлеба заработать, а глупостями заняться всегда успеешь.
       Он очнулся, когда среди старичков, а их уже стало человек пять-шесть,  произошло какое-то волнение, видимо, и они поняли что к чему:
       - Может сеанс сыграем?- предложил один  из старичков.
Толян заколебался, черт его знает, среди старичков было двое явно более молодых, они-то что, могут?..
       - Да что там, Толян, играй! Ты их запросто порвешь!
       - Да у меня и денег не хватает, всего-то четыре  рубля с их трешкой!
Уже знакомый голос из толпы ободрил его:
       - Не боись! В случае чего мы добавим!
Старички, уже уверенные в своем успехе, бодро расставляли фигуры. Толян выдвинул свои условия, он играет все партии белыми. Старички было запротестовали, но «судья» подтвердил, так всегда играют сеансы. Толпа тоже была на стороне Толика. Игра началась. И с первым ходом мысли Толика вновь отлетели в сторону. Возможно, этому способствовало, что оркестр заиграл медленное танго, и он очутился, вопреки законам времени, в актовом зале первой школы, он воочию увидел фокусника, который танцует с Соней, и так горько стало у него на душе, что не понимая, что он делает, подошел к танцующим, дернул теперь уже вчерашнего одноклассника за руку и запинаясь произнес:
       - Ты не очень-то, а то знаешь!
Танец вдруг остановился, и он увидел всех троих посреди зала: самого себя, фокусника и Соню. Все недоуменно повернулись к ним. Фокусник сделал движение правой рукой вокруг его головы, достал из нагрудного карманчика соперника конфету в бумажной обертке и протянул ему:
       - На, успокойся, закуси! И никогда не пей портвейн после водки.
И в самом деле, за пять минут до этого он и двое друзей по мельничному поселку, Санька Бобер и Виталька Щечкин, разлили под столом бутылку портвейна на троих.
Толян держал злосчастную конфету в руке, а народ вокруг хохотал.
       - Ну мы еще встретимся на узкой дорожке!- запинаясь, пообещал он.
       - Непременно встретимся, Вундеркинд!
       Оркестр в своей ракушке заиграл фокстрот, и быстрое шарканье ног по высохшему бетону стерло окончательно мысли Толика, надо было продолжать игру.
Толян играл быстро, нельзя давать старичкам думать за счет его времени, пусть убивают свое. Зрители вели себя безупречно. Если что хотели сказать, отходили в сторону и шепотом обменивались мнением. К удивлению Толяна, игра шла легко, он целиком сосредоточился на фигурах, а фигура Фокусника словно бы затерялась среди деревяшек на шахматной доске и больше не высовывалась. Минут через 20-30 четыре доски сдались. Самым упорным оказался лысый старичок, с которым он играл первую партию. Видимо, он справился с волнением, и игра у него пошла. Толпа притихла, как это бывает в кинозале в самый напряженный момент действия. Теперь ей хотелось, чтобы старичок сделал хотя бы ничью, а по условиям игры ничья черными приравнивалась к победе, и Толян терял все свои заработанные рубли. Впрочем, он не думал о них. Какие к дьяволу рубли! Что делать сейчас на доске?..
       Спасительная мысль вылезла неизвестно откуда: меняйся, в пешечных окончаниях ты легко его возьмешь. Он вспомнил, что кто-то когда-то внушал ему истину: настоящий класс игрока определяется его умением играть пешечные окончания. И он стал меняться. Старичок разозлился, победу вырывали у него из рук. Одна за другой фигуры исчезали с доски. Попробуй тут комбинировать! Он стал злиться вслух, обращаясь к зрителям:
       - Разве так играют! Что ни ход, то размен.
Судья оборвал его:
       - Ты играй, а не выступай, ты не на партсобрании.
Толпа, еще полдюжины ходов назад бывшая на его стороне, захохотала. Партия была решена. Пешки сделали свое дело.
       Забрав свои законные рубли, Толян направился к павильончику, там было почти пусто, только за одним столом сидела семья: краснорожий отец семейства медленными глотками смаковал пиво из пивной кружки. Видно было, как это занятие доставляет ему удовольствие, и он старается растянуть его как можно дольше. Жена, пившая из стакана, всем своим видом выражала отвращение к напитку. Два мальчика-пузанчика прыскали друг на друга лимонадом, с трудом сдерживая рвавшийся наружу хохот: не буди лихо, пока оно спит тихо.
       Едва Толян переступил порог заведения, как женщина локтем толкнула мужа и прошипела:
       - Смотри, тот самый пьянчуга, что вчера на остановке у ресторана...
Толяну захотелось подойти к столику и расспросить, что же вчера было на остановке у ресторана, но он не решился, еще пацаны перепугаются и заревут, да и кислое лицо женщины не предвещало ничего хорошего. Значит вчера он точно встретился, как было обещано годы назад, с Фокусником и тот повел его в ресторан, кажется, он даже сказал: «Ну вот, теперь и поговорим!» Но был ли разговор, и о чем, он припомнить не мог, он видел только спокойное гладкое лицо одноклассника, который заказал официанту:
       - Два стакана моего коктейля!
Официант не заставил себя ждать и через пару минут вернулся с заказом.
       - Ну что же, выпьем как полагается при встрече! Будь здоров и чтобы пили в последний раз!
Он смотрел в глаза Толяну, и тот не мог отвести своих:
       - Заруби себе на носу, - повторил фокусник,- ты выпил последний стакан...
Что было дальше, и как он очутился на стадионе, Толян не помнил, впрочем, сообразить было не трудно. Дорога на мельничный поселок проходила как раз мимо стадиона.
       Толян попросил:
       - Мне две котлеты и бутылку…
Пожилая продавщица ответила:
       - Водку не подаем!
       - Вы меня не поняли…
       - Как не понять! Посмотри на себя! Родная мать не узнает!
Она вынула из кармана зеркальце, и он невольно ответил:
       - Она умерла.
       - Давно?
       - Давно уже.
       - А отец, поди, на войне?
       - На войне…
       - И все ж умойся. У стадиона есть колонка, знаешь?
       - Знаю.
Толян повернулся идти, но женщина остановила его:
       - Да тебя же Варфоломеич обратно не пустит, лучше зайди ко мне и умойся над раковиной. Он с удовольствием намылил руки и лицо, чувствуя как по иссохшим губам скатывается живительная влага. Он едва сдерживал желание глотать и глотать ее. Когда, наконец, он оторвался от струйки воды, официантка подала ему чистую салфетку:
       - На вытрись!
       - Спасибо, теть…
       - Зина. На здоровье, а теперь иди за столик, принесу тебе твои котлеты и бутылку лимонада, а мне некогда.
       И в самом деле, на веранду уже входила толпа людей в спортивной форме, громко хохоча. Толян сидел за столиком, нехотя жуя холодные жесткие котлеты и запивая их сладкой водицей. Сделав очередной глоток, он посмотрел налево, где раньше сидела «нескучная» семейка. Её не было. И через свободное пространство Толян увидел, как тот самый Варфоломеич, которым его пугнула тетка Зина, приоткрыл ворота, и на стадион, не торопясь, потекла странная процессия. На всех были старые куртки, выцветшие от многочисленных стирок, и… довольно свежие солдатские кальсоны. Брюк же не было ни на ком. Толян не успел удивиться вслух, как кто-то из нововошедших уже объяснял:
       - Во второй горбольнице недавно списали все штаны, а взамен выдали кальсоны, которые остались от госпиталя. Теперь мужики оттуда каждое воскресенье приходят смотреть футбол. С них даже и денег не берут.
       Примечание. Вплоть до конца пятидесятых годов больным в больницах не разрешалось пользоваться своим бельем, в обязательном порядке выдавали больничное.
              Эпилог
       Ровно год спустя в этот же павильон вошел молодой человек, в ладно сидевшем на нем сером костюме и светло-коричневых ботинках, с новеньким чемоданом в руке:
       - Здравствуй, теть Зин, не узнаешь?
       - Батюшки! Неужто ты?
       - Я, теть, Зин.
       - Совсем?
       - Совсем.
       - И куда же теперь?
       - В Ленинград, учиться.
       - На кого?
       - На человека.
       - Ну, в добрый час.
       - Что ж, даже лимонадом не угостишь?
       И оба понимающе рассмеялись.