Старая сволочь

Приближается новогодняя полночь, а наша жизнь течёт себе по привычному руслу. Вежливый и культурный Алексей пишет и отправляет новогодние поздравления. Я читаю на ноутбуке роман Нацуо Кирино «Аут». Негромко звучит Doors. Страстный голос Джимма Морриссона заклинает «Light my fire» (Зажги во мне огонь).

Слева от меня раскинулась Дивас, чёрная полуперсидская кошка. Кошка вторая, серо-белая сибирская Муся, чутко дремлет возле компьютера мужа. Дивасу девять лет, Мусе – шестнадцать. Обе кошки – отказники. Предыдущие хозяева не смогли принять их свободолюбивую натуру.

На самом интересном месте, где японская женщина по имени Яой душит мужа коричневым ремнём, моё чтение прерывает требовательное мяуканье. В отличие от тугодомки Дивасины-колбасины, Муся отличается умом и сообразительностью, хотя и не птица-говорун.

Когда она хочет отведать что-то изысканное, она всегда обращается ко мне. Встрепенувшаяся Дивас заслоняет экран, снова наступив на таинственную клавишу, которая переворачивает изображение на мониторе вверх ногами.

Для таких случаев у меня припасены креветки. Пока закипает вода, любуюсь расцветшей орхидеей, ютящейся на узком подоконнике - только в этом пристанище цветок не мешает пушистым агрессорам. Преобразователи пространства внимательно за мной наблюдают. Дивас молчит. Муся, вытянув беспокойную головёнку, мяукает.

Вспоминаю, как несколько лет назад мы с Алексеем жили в центре и праздновали Новый Год на главной площади города. Я, как ребёнок, бегала среди ледяных скульптур и смеялась. Мы пили коньяк прямо из бутылки и целовались на самом верху колеса обозрения.

Время хмельного беспричинного веселья сменилось временем покоя и созерцания.

Накормив кошек, снова погружаюсь в выдуманный мир. Узнаю, что Яой делится известием о задушенном муже с подругой Масако. Последняя предлагает расчленить тело, упаковать в мешки и разбросать по мусорным контейнерам в разных районах Токио.

Окна взрываются разноцветными салютами. Световая канонада длится около часа. Новый год наступил.

Первого января просыпаюсь от колючего прикосновения к щеке. Так Дивас будит по утрам, трогая лицо лапой, приглашает на совместный завтрак. И не отвяжется ни за какие коврижки! Встаю, составляю компанию, варю кофе, в уютном рассветном сумраке продолжаю жить жизнью недалёких упаковщиц готовых завтраков.

После обеда мы едем в центр, к мамке. Укутанный пушистым снегом, спящий город видит сказочные сны. Во дворе, с азартом взрыхливая наметённые за ночь сугробы, носится одинокая псина, похожая на маленький лохматый шарик.

В трамвае неожиданно многолюдно. Будто специально для нас освобождаются два сиденья. Занимаем места. Муж достаёт учебник «История России» и прячется в ушедшей эпохе. Я рассматриваю пассажиров. У взрослых стёртые, блёклые лица. У детей личики живые, разгорячённые.

Недалеко от нас сидит молодая азиатка в длинной цветастой юбке, куртке и в платке. Рядом с азиаткой подпрыгивает на сиденье девочка лет пяти.

Напротив меня расположилась Старая Сволочь.

Лицо у Старой Сволочи недовольное, гримаса искривляет и без того безобразный рот, лицо в рытвинах морщин. Из-под серой вязаной шапки топорщатся спутанные волосы. В руках Старая Сволочь сжимает клеёнчатую сумку.

Трамвай резво скользит по спящему городу. Колёса выбивают озорную песню, не нарушая гармонию сна. Старая Сволочь ёрзает на сиденье, её мерзкие глазки-щёлочки беспокойно шныряют по расслабленным фигурам пассажиров. Девочка-азиатка громко чихает.

Старая Сволочь внезапно оживает и, размахивая костистой рукой, лает тонким, злым голосом:

- А ну-ка, быстро сказала своему ребёнку, чтобы заткнулся! У меня и так голова болит, я уже устала вас слушать!

Никто не обращает никакого внимания на страдания старухи. Женщина-азиатка сосредоточенно смотрит прямо перед собой. Только девочка-азиатка, повернувшись, показывает Старой Сволочи язык.

- Понаехали тут, чучмеки вонючие, неруси проклятые, когда же вы сдохните! - брызжет слюной старуха.

Восточная женщина по прежнему неподвижна. Пассажиры трамвая едут себе дальше. Старая Сволочь, видя, что никто её не слышит, замолкает и отворачивается к окну. За окном мужчина в колпаке Деда Мороза освобождает от мюзле пробку шампанского. Видимо, не хочет бомбить тишину.

Вот и наша остановка.

Медленно шагаем в сторону мамкиного дома. На сахарной яблоневой ветке застыли свиристели. Окна первого этажа украшены бумажными снежинками. Одинокий куст барбариса краснеет так и не сорванными ягодами. Красивая суровая картинка в японском стиле. В голове мелькают строки Исикавы Такибоку:

Новый год миновал.
Наша жизнь
Поплелась, всё по той же
Печальной дороге.

Мне становится жалко Старую Сволочь.

На фото кошки Муся и Дивас.