Ода к человечности

      
 отрывок из новой вещи
       Ч.1

    И опять срубленные вербы возле одиночных деревьев. И снова мысли, мысли одолевают Новожилова:

    — Вот и птицы... Одни делают гнезда в дуплах, другие — в открытой степи... А есть такие, что в самых неожиданных уголках. Вчера наш егерь стал выводить трактор после ремонта, а на двигателе, под капотом, трясогузка устроила гнездо. Трактор надо пускать, а в нем — гнездо.

    Обычная история. Трясогузка часто держится возле человека. И всё равно Новожилову занятно поведать, как перенесли гнездо в затемненный ящик, установили его на уровень двигателя. Хотя Новожилов знает: бывают и поудивительнее находки. Гнезда в уличных репродукторах, на железобетонных осветительных столбах, в открытых светофорах — читал и слыхал рассказы натуралистов, но одно — чьи-то свидетельства и другое — обнаружить самому и в который раз изумиться приспособляемости животных. Смерти они боятся, а не научно-технического прогресса!

    Однажды Новожилов стал свидетелем небывалого случая, с которым и в сравнение не шли самые невероятные рассказы зоологов.

    Было это в начале октября, когда по делам он летел из Москвы в Минеральные Воды поздним вечерним рейсом. Глядел через стекло в темноту и думал, что тоже уподобился птицам, для кого осень — период великих миграций. Только Новожилов перемещался в пространстве без малейших усилий, положившись на волю и мастерство пилотов, а незащищенные птицы ежеминутно подвергали себя опасностям.

  Чтобы и после приземления облегчить жизнь малочисленным пассажирам, бортпроводница предупредила: багаж можно получить сразу же, на краю летного поля, куда вырулит пилот.

    Южная мягкая теплынь обволокла Новожилова, пока он спускался по трапу, пока с другими ждал, когда штурман откроет крышку на алюминиевом брюхе самолета. Из аэродромной гостиницы, почти примыкающей к летному полю, слышалась музыка, и звуки ее, казалось, медленно насыщают темноту. Над крышей курилось неоновое свечение рекламы.

    То, что произошло дальше, заставило Новожилова с сожалением подумать об упакованном фотоаппарате и машинально посмотреть в сторону единственного сильного источника света — прожектора, бьющего лучом от гостиницы.

    Едва штурман поднял крышку, из багажного люка, будто по команде, даже не вылетела, а залпом выстрелила стая городских ласточек и, шумно трепеща крыльями, подалась к земле, словно приветствуя ее криками, потом плавно взмыла вверх, мелькнула в луче прожектора и пропала. Казалось, птицы были наготове и с нетерпением ждали освобождения.

    От неожиданности штурман, пассажиры, стоящие рядом, отпрянули. Глядя в ночь, скрывшую крылатых безбилетников, штурман сказал:

    - Грамотные! Техникой пользуются, — и осторожно заглянул в люк, прежде чем приняться за дело: нет ли каких других «зайцев»?

    Изумленные владельцы чемоданов долго еще обсуждали происшествие, наделяя ласточек сверхъестественным разумом. Вспомнили и неопознанные летающие объекты, и снежного человека, и даже лохнесское чудище. Усмотрели сознание и в деревьях. О том, что не здравый смысл загнал птиц в самолет южного направления, а случай — вероятнее всего, стая укрылась в люке для ночевки, — пассажиры и слушать не хотели. Чуть не загнобили Новожилова, утверждая, что из-за таких умников, как он, в «загоне» экстрасенсы.

    Как бы ни было, а давний эпизод с ласточками стал еще одним подтверждением мысли Новожилова: смерти боятся животные, а не научно-технического прогресса.
   
           Как под арку, въехали в лес и покатили между деревьями, смыкающими кроны над узкой дорогой. На ней уже вечерние тени. Однако до темноты далеко. Еще горят яркие крылатки кленов. Но возле стволов — чуть призрачная дымка. И легкая сероватая марь стоит над кучами собранного хвороста. От нее-то так задумчиво в лесу. И, словно в лад этой задумчивости, ведет свою песню черный дрозд. Заливисто щелкает, как серебро рассыпает. О чем он поет в этот час, когда звери тянутся из укрытий?
   
    А запах остывающей земли поднимается и поднимается и, одолевая его, дышат травы, деревья, вода.

    Первый лось попадается на поляне. Неподалеку пасется лошадь лесника. Заметив людей, лось немного медлит, но безопасности ради направляется в заросли.
Вспугнутая, перелетает высоко над головой овсянка.

Тишина. И опять струится ее звонкая щебечущая трель. Почти так же ручей журчит по камням. Впрочем, у этой маленькой птички мелодий много, почти триста. Ну, кто может представить себе, что ее пение имеет отношение к симфонической музыке… Да не кого-нибудь - Бетховена! Так тронуло немецкого композитора, а скорее, какие-то ноты запали в душу и пересоздали себя в первые звуки симфонии. Речь о Пятой. С темой Судьбы в начале - про нее композитор сказал: «Судьба стучится в дверь».  Музыковеды не устают повторять: это - послание Бетховена миру, триумф человеческого духа, позывные во время Второй мировой войны, достояние вечности, гимн Евросоюза, объект всемирного наследия Юнеско. Всё так. Но громкая атрибутика  блекнет перед одним-единственным словом - Новожилов написал бы его крупными буквами – человечность.  Нет, не на памятнике написал бы, а на кулинарной книге французов, для кого  птичка с  лошадиной «фамилией», которая в оные времена болталась под ногами лошадей, подбирая их корм, стала лакомым угощением. Из нее в ресторанах с Мишлен-звездой делают бешено дорогой деликатес: «мсье-сю-кон-сю-сю».  Делают, но как?  Сначала выкалывают ей глаза, чтобы она перепутала день и ночь и до отвала насыщала себя как перед осенним отлетом, потом живую топят в арманьяке, наконец кидают замаринованное тельце на сковородку. Приготовленные двадцать граммов запанированного в сухарях страданья гурманы поедают, накрывшись салфеткой. Чтобы не смотреть людям в глаза? Вряд ли. Скорее ловят еще какой-нибудь кайф. И никакая судьба им в дверь не стучится. И это во Франции – родине композитора Оливье Мессиана, который своими творениями обязан птицам. Ведь это птицы, «маленькие слуги духовной радости»,  считал Мессиан, создали все музыкальные формы и подвигли на сочинение конкретной и атональной музыки, ведь это  они были первыми существами, способными на коллективное пение. Конечно, экологи бьют тревогу. Им издевательства точно не нравятся. Возможно, потому и сподобленный музыкой, а также  лагерной судьбой Мессиана, мастер триллеров Хичкок  взял на себя роль прокурора и устроил фильм-месть «Птицы»  с нападением крылатых  на городок. Вот вам! Вот! Зрители смотрят и трясутся от медленного нарастания ужаса, у них мурашки  по коже. Да еще бельгийский художник Рене Магритт, изображая своих персонажей, тоже особо не церемонится и покрывает им головы кусками белого полотна.

    Время от времени по обе стороны дороги видны опрометью удирающие русаки — сверкают их пятки и уши. Но больше всего гордится директор сидящими зайцами. Эти вскакивают в последний миг, когда машина рядом.

    Лишь фазаны не торопятся на вечерний дозор директора. Но вот недалеко от тернов попадается первый петух. Мелькнул, как тень, и нет. Чуть погодя — другой, третий... Так быстро, что разные цвета оперенья сливаются в один — червонно-золотой. И, считая птиц, Новожилов с Петрухиным выезжают на выгон.

    Глушит мотор Петрухин. Наконец-то! Добрались! Отыскать бы  обещанное гнездо. Глядит, глядит, но, сколько ни старается, — напрасно. Кочки перед ним одинаковые, все поросли травой, да и среди деревцев не сразу отличишь запримеченное. Но вот оно! С обломанной верхушкой.

  Медленно идет Новожилов. Недалеко от гнезда останавливается. Дальше ступать незачем. Можно согнать фазанку, хотя птица отважная, самого лютого врага подпускает на близкое расстояние. Но всё равно ей сейчас и без Новожилова туговато. Мало того что скот пасется под боком, еще и враг — луговой лунь устроил гнездо по соседству. И Новожилов высматривает поблизости сухие колючие ветки. Сейчас оградит ими фазанье гнездо от коров — наткнутся раз-другой и отступят, а чтобы отвлечь луня, положит крепкую большую корягу. Пусть опускается  от фазанки подальше. Новожилов и сам не прочь посидеть, понаблюдать. Кто видел, как низко и бесшумно летит лунь во время охоты, как парит, зависая над местом,  тот невольно вспомнит  сказку о ковре-самолете, размахнувшем себя на картине Виктора Васнецова.  Очертания ковра уподоблены  крыльям огромной птицы, когда, набирая высоту после парения, она  как бы отталкивает воздух назад. Ковер подан в наклон и чуть косо. При взгляде снизу (именно такой выбрал художник) тканые углы  кажутся длинными, а подветренная бахрома - перьями. Впечатление закрепляется и усиливается видом хищных реальных птиц на дальнем плане, где, устремленные вниз,  они по воле художника освобождают пространство для  неба, света, полета. Дух захватывает, глядя на колористическую панораму. А если наблюдатель – моряк, то без историй о «Летучем голландце» не обойдется. А если начитанный, то и гумилевские строки во след не задержатся:

               Ни риф, ни мель ему не встретятся,
               Но знак печали и несчастий,
               Огни святого Эльма светятся,
               Усеяв борт его и снасти 
      
       Ч.2

        И  мысли дойдут до ракетного корабля-самолета, построенного в секретном конструкторском бюро Нижнего Новгорода, – до так называемого экраноплана по имени «Лунь», летящего в двух метрах от поверхности моря со скоростью 500 километров в час. Не уязвимого для радара как самолет, не достижимого для ракет как корабль.  Прошедшего испытания на Каспии и угодившего под списание в перестроечные времена. Проект закрыли, а уникальную машину (320т) определили в металлолом. Но умные люди сохранили рабочий образец. И оттащили как музейную редкость под Дербент на берег Каспийского моря. Там, в патриотическом парке,  и пребывает эта махина легендарного конструктора Ростислава Алексеева, завороженного когда-то полетом лугового луня. Говорят, встреча с «Летучим голландцем» не сулит ничего хорошего. Но «Лунь» ведь не «Голландец», не призрак, не фата-моргана, он просто наша реальность, утраченная из-за бюрократической волокиты.

         Эта реальность постоянно спотыкалась о нашу косность. Уникальные проекты, объединяющие сложные разноплановые конструкции, раздражают чиновников. Изобретатель доводил свой корабль-самолет на заводе «Красное Сормово». И погиб после очередного испытания. Грубо говоря, надорвался. Не услышал предупреждения. Тайну названия он унес с собой. Вспоминая его, выходца из среды старообрядцев, чей портрет висит теперь в залах славы нескольких стран,  журналисты сообщают, что он был почитателем конфуцианства, ссылаются  на трактат «Лунь Юй». Большего бреда придумать трудно. Зачем Ростиславу Алексееву, сыну агронома-растениевода, видевшего в родной Черниговской губернии сотни полетов лугового луня, китайское имя?  Его,  конструктора-самородка, которого в юности (1938г.) благословил сам Валерий Чкалов, обвинили в некомпетентности. Ведь и Чкалова сажали на гауптвахту за пролеты под мостами, называя это лихачеством. И никто не внял его фразе: «Я ничего не делаю такого, что потом нельзя было бы использовать». При близком полете к поверхности (земля, вода) ас проверял подъемную силу крыла. У таких, как Чкалов и Алексеев, случайного не бывает. Даже смерть их становится точкой отсчета для дальнейших исследований.

     Судьба распорядилась так, что к Нижнему Новгороду прибило и картину Васнецова "Ковер-самолет".  Написанная по заказу предпринимателя Саввы Мамонтова для правления донецкой каменноугольной железной дороги, она была отвергнута дирекцией как излишне сказочная и недостаточно серьезная. Тогда Мамонтов - добрый гений и покровитель искусства купил ее и повесил в своем особняке на Садово-Спасской, где собирались художники-передвижники, пел Шаляпин, играл Рахманинов,   занимался майоликой Врубель. В 1899 году предпринимателя обвинили в растрате и посадили в Бутырку. Имущество его отправили на банкротские торги. Здесь картину увидел нижегородский купец Сергей Михайлович Рукавишников, внук железного старика из крестьян-кузнецов - зачинателя сталелитейного дела в Нижнем Поволжье. При том что и сам по себе как личность Сергей Михайлович числился в миллионщиках, девиз которых: "Жертвую и попечительствую" относился ко всем остальным представителям  многочисленного родового древа. Рукавишников вел жизнь деятельного буржуа, пристрастного к необычному домостроительству. Авторитет он приобрел, когда стал владельцем Миллионного дворца на набережной Волги.  Дворец спроектировал  мастер  неоготических замков Петр Бойцов,  сделавший много интересных домов, которым судьба уготовила статусное использование.  Миллионному же дворцу на Волге суждено было впоследствии превратиться в художественный музей.  В своем превосходстве на том же когда-то гиблом месте теперь строение значится с табличкой охранного статуса на роскошном фасаде. По инициативе того же Сергея Михайловича был сооружен и банк. В стиле модерн его спроектировал Шехтель, декоративное оформление исполнил скульптор Коненков. Имена говорят сами за себя, остается заметить, что нижегородский предприниматель в отличие от распорядителей железнодорожной дирекции имел неплохой вкус, потому и  в картине Васнецова нашел нечто большее, чем просто сказочный сюжет с Иван-царевичем и жар-птицей в клетке. И решил, что  масштаб восприятия  Васнецова близок мастерам всеохватного пейзажа Северного Возрождения, каким, например, был Питер Брейгель Старший. Возможно, Рукавишников видел картину "Падение Икара", где великий нидерландец изобразил тонущего вниз головой Икара и полное безразличие вокруг и рядом. Икар камнем идет на дно, его ноги еще торчат над водой, но никто не торопится выручать: Пахарь продолжает идти за плугом, Пастух сгонять овец, Рыбак заниматься уловом, моряки на проплывающем корабле толкаться на палубе...  Разве маленькая птичка на скале озабочена?.. Но это знает лишь автор - сам Питер Брейгель Старший, утверждающий своей живописью на продубленной корабельной доске вековечную мощь и превосходство Природы над заботами и бедами человека. 

Интерпретаторы сбились с толку, разгадывая эту картину. Сравнивали варианты (их два) и предлагали новые толкования. Исследователи же Васнецовского "Ковра-самолета", переданного в 1916 году в музей, дружно изрекли: "Шедевр!" На этом всё. Возможно, почвенническая репутация Васнецова помешала высказаться до конца, став  важней  какой-то там гениальности. Впрочем, диковинное реалистическое мастерство в пересоздании сказочного сюжета доходит до зрителей и без них.

Не исключено, что к приобретению "Ковра-самолета" на банкротских торгах Рукавишникова подвигло и солидарное сочувствие к потерпевшему крах Савве Мамонтову. Практический, расчетливый и угрюмый, Рукавишников не мог не понимать, что представления о свободе, человечности и действительном чуде обеспечиваются наличием какого-то другого невидимого мира, к которому принадлежал собрат-купец и который художник как тонкий медиум уловил и задействовал парадоксально и смело. Рукавишников мог спросить себя, почти как нынешний зритель: "А что если работа Васнецова не только сказочная, но и  трансцендентно-мистическая?.." И себе же ответить: "Здесь нет декорации сказки. Идея будушего - да!". Вряд ли стоит подвергать сомнению вкус приобретателя. Род Рукавишниковых дал много деятелей искусства, в том числе и такого эстета, как Владимир Набоков.

 Следует добавить, что под картиной дата - 1880. А первый ее вариант относится к 1870 году. Желательно вспомнить, что это время правления Александра II, убитого  1 марта 1881 года. Народовольцев, взорвавших его, казнили 3 апреля того же года. Среди повешенных был Николай Кибальчич - инженер-изобретатель, уроженец Черниговской губернии (как и создатель экраноплана Ростислав Алексеев). Это Кибальчич  придумал и собрал бомбу, которая разнесла часть набережной  с проезжавшим царем. Это в его камере  обнаружили схему пилотируемого ракетного аппарата, нацарапанную на стене пуговицей.  Разработанная  за несколько дней до казни, схема предназначалась для космических перелетов. Невозможно ответить чьей волей исполнен был узник - Жизни или Смерти. Какой сверхчеловеческой энергией? А может, мечтой о райской планете без крови, войн и насилия?  Смерть заступала,  объяснение с ней уже не имело значения. На плацу собирали виселицы, готовили рубища смертников.

Неизвестно, как идеи бродят по миру, по какой логике переходят из одной головы в другую. "К вопросу о летании посредством крыльев" - этой статьей Циолковского через десять лет после казни народовольцев был официально зафиксирован статус идеи. Так мистически - формулой зависимости скоростей от массы - расчеты казненного Кибальчича обнаружили себя в исследовании  Циолковского. И тем сохранили память уроженца Черниговской губернии в Международном мемориале космической славы. Где-то между именами Галилея и Коперника.

  Если говорить о Васнецове, то мастер воплотил эту идею средствами живописи. А в 1925-м, за год до смерти, снова вернулся к ней. Есть третий вариант "Ковра-самолета". Что бы ни толковали, как бы ни хаяли его живопись, как бы ни возносили, художник упорно связывал ее с волшебными приключениями, подвигами, благородством и добротой.   

 Продолжение следует