Гюльчатай

Ёхан Леверда
-----------------------

Гюльчатай

Он позвонил утром. Сказал, приезжай, помянем Илону, голос сухой, как трость у фагота.

Я приехал. Сидели в кухне. Альберт разливал бальзам и коньяк,  сказал, она любила мешать, говорила, что так теплее. Вспоминали. Как она смеялась в гримерке. Как тащила на себе оркестр, его, эту квартиру. Тонкая, как смычок,  жилистая , как струна. Первая скрипка. А он, Альберт Ипполитович, первый фагот. Сосед мой, 67 лет, дитя ссыльных из Киргизстана, всю жизнь голодный.

Я смотрел на него и вспоминал оркестровую яму. Там, в духоте, где без вентиляции задохнуться можно, он сидел со своим фаготом. И нельзя было разобрать, где кончается Альберт и начинается деревянная труба. Двое. Только у Альберта язычок мокрый и злой, а у инструмента сухой, тростниковый. И запах из ямы одинаковый, застарелый пот, немытые носки, колготки из смычковой секции и еще что-то горькое, больничное. Илона говорила, от фагота пахнет смертью. Смеялась. А он молчал.

Мы пили. За окном темнело. Я думал,  зачем я здесь? Мы не были друзьями. Просто коллеги. Просто музыканты. Просто люди, которых свела когда-то одна яма.

Когда разлили остатки, и гости засобирались, отчалить, Альберт вдруг полез в стол. Достал сложенный вчетверо лист. Эпикриз. Илоны. Я хотел встать, уйти, невмоготу стало. Альберт начал читать.

Он читал не глядя. Затем закрыл глаза и продолжил наизусть, как "Отче наш" . Медицинские термины, отек легких, хроническая сердечная, интоксикация…  Голос  у Альберта, скажу вам, как у попа на Пасху, с раскатом, с надрывом. Будто не диагноз зачитывал, а грехи отпускал.

И тут-то,  из-под стола, вой. Собака Гульчатай, дворняга старая, которую они с Илоной подобрали щенком. Села рядом с ним, морду задрала и воет. Тонко, чисто, ноту в ноту. Вторит ему.

Я смотрел на них, разбитый горем старик с бумажкой и собака. И понял вдруг, да они спелись, святые угодники! За эти дни без неё спелись. Ему не надо больше слов, ей не надо команд. Они теперь дуэт. Как в яме. Только Илоны нет, одна музыка осталась.

Альберт дочитал, помолчал. Собака ткнулась мордой ему в колено. Он погладил её по голове, как гладил когда-то свой фагот, уставший после спектакля. И сказал тихо:
Амэн.

 Я вышел. Потому что это было не про неё. Это было про него. Про нас всех.

На лестнице я выкурил сигарету и всё еще слышал, как она воет.