Искушение

   Он вошел. По привычке окинул взглядом зал, фиксируя мелочи с цепкостью профессионального супрефекта.
   Пол из черного мрамора. В левой стене — три высоких готических окна, сочащихся цветными витражами вместо стекол. В правой — зев огромного камина. Передняя стена целиком отдана под книги: полки уходили под самый потолок, на высоту двух человеческих ростов. Сбоку пристроилась лестница, верхний край которой скользил по направляющим вдоль корешков. Ступени выглядели удобными, к перилам крепилась подвесная полочка для фолиантов. Огромное помещение венчал купол, расписанный созвездиями и планетами. По обе стороны от каждого окна чадили факелы. На противоположной стороне их было всего два — они фланкировали камин.
   Мебель дышала тяжеловесным престижем. Перед книжной стеной высился солидный дубовый стол. Перед ним, боком к столешнице, замер резной бретонский стул на ножках в виде львиных лап. Чуть поодаль устроился стол поменьше, с наклонной доской и двумя письменными приборами, напоминающий чиновничье бюро. У камина расположились два винтажных кресла, карточный столик с инкрустацией, решетчатая дровница и стойка с коваными инструментами.
   Обитатели кабинета соответствовали антуражу. Сидящий за дубовым столом был высок, брюнет неопределенного возраста с резко заостренными скулами. Ткань его черной мантии с широкой кроваво-красной окантовкой казалась матовой, поглощающей свет. Взгляд — пронзительный, привыкший повелевать. За бюро сидел его антипод: сутулый, низкорослый старик, чью сизую лысину окружал венчик выцветших волос.  Одет он был в опрятный, но изрядно потертый бархатный камзол вишневого цвета с отложным воротником и потускневшей серебряной вышивкой.
   Гость некоторое время стоял неподвижно — то ли изучал диспозицию, то ли принципиально ждал приглашения. Не дождавшись реакции хозяев, он твердым шагом подошел к столу и по-хозяйски сел на резной стул, закинув ногу на ногу. Если бы не бескомпромиссно прямая спинка, он бы развалился в кресле, чтобы придать себе внешнего веса и уверенности.
   Хозяин и Гость скрестили оценивающие взгляды, безмолвно соревнуясь — чья пауза окажется длиннее. Первым не выдержал Гость.
— Вы хотели видеть меня?
   Ни один мускул не дрогнул на породистом лице Хозяина.
— Это ты хотел видеть меня. И пришел сам. Тебе не угрожали, тебя не заманивали, не тащили под конвоем. Ты явился добровольно.
— Теперь это уже не важно, — сухо отрезал Гость. — Главное, что мы встретились.
— Напротив, это принципиально, — Хозяин едва заметно улыбнулся углами губ. — Сюда легко войти, но отсюда нет выхода назад. Только вниз или вверх.
   Гость попытался изобразить на лице снисходительную партийную улыбку.
— Меня устраивает только вверх.
   Хозяин понимающе кивнул, но в этом жесте сквозил зловещий подтекст подпольного приговора: «Вот как? Что ж, посмотрим…»
— Чего ты жаждешь: абсолютной власти, неисчерпаемого богатства, бессмертия?
— Власть у меня уже есть, богатством я тоже не обделен, — Гость равнодушно махнул рукой. — Что же касается бессмертия… Я не слишком уповаю на него. Агасфера вон тоже считают бессмертным, но разве кто-то мечтает о его участи? Даосский патриарх Люй Дунбинь вошел в число восьми бессмертных, но тратить вечность на ерунду вроде выращивания нарциссов или поиска «небесных ритмов» — нелепо. Я хочу жить долго, это так. Но куда важнее, чтобы мое имя связывали не с количеством прожитых лет, а с масштабом содеянного. Кто помнит, сколько именно лет коптили небо Александр Македонский или Чингисхан?
— И тебе мало той власти, которой ты уже наслаждаешься?
— Власти и денег никогда не бывает достаточно.
— Зачем она тебе в таких объемах? — Хозяин подался вперед. — Вдохновляет упоение демиурга — право строить и разрушать? Льстит возможность безнаказанно ломать любые табу и законы? Пьянит право пачками посылать двуногий скот на смерть? Зачем тебе власть, превышающая человеческие масштабы?
— Вовсе нет, — Гость нахмурился. — Я много размышлял об архитектонике этого мира. Не меньше тех даосских философов, которых я помянул. Я слишком долго наблюдал, как огромными пространствами управляют ничтожные, слабые люди. Как итог — мир смердит ложью, завистью, ленью, глупостью и жестокостью. Люди пытаются бороться с этими пороками, но их методы смехотворны. Ради искоренения жадности они поощряют лень, ради борьбы с жестокостью опираются на тотальный обман, а глупость пытаются лечить системными заблуждениями. Я перестрою этот земной вертеп. В нем будет царить железная гармония, опирающаяся на абсолютную мудрость правителя.
— И ты полагаешь себя достаточно мудрым для такой роли?
— Я достаточно мудр, чтобы начать. Те, кто придут вслед за мной, лишь продолжат.
   Хозяин неожиданно оскалился в улыбке.
— Я уже слышал эти тезисы. Много веков назад их транслировал один нищий рыбак с Генисаретского озера. Хочешь основать новую веру?
— Вера и власть — близнецы-братья.
— Твой фанатизм делает тебе честь, — Хозяин удовлетворенно откинулся на спинку кресла. — Перспективы твоего маршрута меня искренне радуют. Я не против сотрудничества. Но у меня чисто коммерческий вопрос: чем платить будешь?
— Назови цену.
   В ответ раздался короткий, сухой хохот.
— Ты ведь сам прекрасно знаешь правила. За большую власть платят большой кровью.
— Чьей?
— Ну, своей ты заплатить не можешь — некому будет править. Значит, кровью тех, кто тебе близок и дорог: детей, жены, соратников.
— Зачем тебе кровь моих детей? — в голосе Гостя впервые прорезался металл.
— Мне? — Хозяин картинно развел руками. — Разве я беру это себе? Остерегайся плоских банальностей, ты падешь в моих глазах. Ты сам, лично, окажешься перед выбором: нажать на тормоза ради спасения ближнего или продолжать движение направляемой тобою махины. Ты ведь неплохо знаешь историю. Великим правителям всегда приходилось скармливать своих детей Молоху ради сохранения вертикали. Вспомни Сулеймана Великолепного, казнившего сорокалетнего сына Мустафу по одному лишь подозрению в досрочном покушении на престол. Вспомни чосонского вана Ёнджо, который уморил собственного сына Садо в сундуке, чтобы трон достался любимому внуку. Древние времена были еще честнее: Хронос просто пожирал свое потомство, и сегодня это никого не возмущает — сухая строчка в книжке.
— И моих детей ждет подобная участь?
— Мелкими деталями я не интересуюсь. Проектировать их будущее — это как вещать перед толпой. Она ведь неуправляема. Психология толпы принципиально отличается от разума каждого отдельного человека, в ней находящегося. Разумеется, идеальный вариант — чтобы все эти миллионы сидели по своим углам. Например, от парализующего страха. Но пасторали не получится. Тебе придется седлать эту толпу, опираться на нее, потому что она не умеет думать, сопоставлять и анализировать. Но именно поэтому она смертельно опасна и непредсказуема. Ну так как? Париж стоит мессы?
— Ты загоняешь меня в угол.
— Не я. Логика твоих собственных амбиций.
   Зал утонул в тяжелой, вязкой паузе.
— Мне нужно что-то подписать? Кровью? — с долей иронии осведомился Гость.
— К чему эти средневековые анахронизмы? Каждое наше слово мгновенно ложится на бумагу, — Хозяин небрежно кивнул в сторону сутулого старика в вишневом камзоле, который непрерывно строчил что-то острозаточенным карандашом. — То, что зафиксировано этим грифелем, не вырубить никаким топором.
   Писарь на секунду замер, лихорадочно соображая: стоит ли заносить в протокол упоминание о себе самом? Затем вспомнил внутреннюю инструкцию: за избыток информации начальство не взыщет, а вот если пропустишь нюанс — жди беды. И продолжил строчить.
   Гость понимающе кивнул. К тому, что за каждым его вздохом стенографируют, он давно привык.
— Чтобы твоя конструкция была прочной, одной ритуальной крови маловато, — продолжил Хозяин. — Тебе придется регулярно предпринимать, выражаясь языком твоего будущего, крайне непопулярные шаги.
— Это не проблема, — холодно ухмыльнулся Гость. — Моя тайная полиция функционирует как идеальный часовой механизм.
— Не сбрасывай со счетов человеческий фактор, мой друг. О нем сейчас модно рассуждать, и вполне справедливо. У палача может дрогнуть рука, следователь возомнит себя идейным революционером, третьего банально купят за валюту или красивую женщину. Человеческий материал дефектен.
— Именно поэтому, — Гость самодовольно прищурился, — у меня, помимо тайной полиции, развернут ещё секретный сыск. Они непрерывно пасут друг друга, а все вместе — остальную массу, не удостоенную чести быть нашими агентами. Секретный агент больше любого обывателя боится напороться на внутреннюю подставу. Это проверено практикой. Кроме того, я системно насаждаю в обществе полезный цинизм, скепсис и глухое равнодушие. Во всяком случае, на данном этапе. И, разумеется, я табуировал право называть вещи их настоящими именами. Это опасно: плебс может не выдержать давления устаревших догм о добре и зле. Увы, новый дивный мир приходится лепить из старого, порченого сырья.
   Хозяин одобрительно закивал.
— Разумно. Технологично. Но чтобы тебя воспринимали как пророка и вождя, одного аппарата подавления мало. Ты должен научиться вовремя, без колебаний ликвидировать своих вчерашних соратников и друзей. Сам ведь знаешь — предают только близкие. Так что формула проста: либо ты пустишь их в расход превентивно, либо они сожрут тебя при первой же заминке. Вспомни, Брут вонзил нож в Цезаря, а Курбский предал Ивана Четвертого. Бывают, впрочем, примеры и потешнее. Некто Отто Куусинен, лидер финских социал-демократов, очень хотел примерить корону вождя. Но вот незадача — его партия раз за разом с треском проваливала выборы. Тогда этот субъект перебрался в Советскую Россию и упросил Сталина развязать войну против собственной родины. На второй день интервенции его даже провозгласили главой марионеточного правительства Финляндии в Териоках! Но блицкриг сорвался, законное правительство в Хельсинки устояло. Финны измену Куусинену не простили, и пришлось бедолаге до конца дней кормиться объедками с кремлевского стола. Хозяин утешил его синекурой — должностью губернатора карельской автономии. Мерзавец, конечно, зато ручной.
— Я никого утешать или жалеть не собираюсь, — отрезал Гость.
— Похвальная сухость. Хочешь, чтобы я приглядывал за твоей камарильей?
— Да, — Гость мертвой хваткой вцепился взглядом в лицо Хозяина, пытаясь просчитать: — Какова будет твоя маржа?
   Но Люцифер ответил обезоруживающе просто:
— Изволь. Мне эта возня доставит чисто эстетическое удовольствие.
— Значит, ты готов быть моим союзником? — уточнил Гость.
— Похоже, от масштабов у тебя разыгралась кессонная болезнь, — Хозяин сокрушенно покачал головой. — Ты всерьез предлагаешь союз тому, кто несопоставимо сильнее тебя? Не смеши мои легионы. Малое может быть лишь сателлитом большого, но никак не партнером. Я могу милостиво разрешать тебе те или иные геополитические шалости, но лишь до тех пор, пока у меня хорошее настроение. В нашей франшизе условия жесткие: права — у меня, обязательства — на тебе. Пока твои действия укладываются в рамки моих интересов или хотя бы не вызывают у меня изжоги — я буду тебя страховать. В противном случае… сам понимаешь. Каковы, к слову, границы твоих аппетитов?
— Мои интересы не признают государственных границ. Разве что Антарктиду вынесем за скобки. Пусть пингвины размножаются, как хотят. Остальной части суши лучше всего строить жизнь по моим лекалам.
— Масштабно. Я подумаю, как упаковать твой грант, — Люцифер плавно поднялся с места.
   Мелкий демон тут же ловко сгреб исписанные листы в аккуратную стопку и с подобострастным поклоном передал их повелителю. Тот раскрыл лежавшую на сукне массивную красную папку и вложил бумаги внутрь.
   Гость тоже встал.
— Мой клерк проводит тебя, — Хозяин указал на тень у стены. — Предупреждаю: когда пойдешь по коридору, не вздумай оборачиваться.
   В глубокой нише правой стены бесшумно отворилась потайная дверь. Демон в вишневом камзоле услужливым жестом пригласил ночного визитера пройти вперед.
— Осторожнее, лестница крутая, — бросил в темноту проема Люцифер.
   Гость даже не замедлил шага — крутыми лестницами его было не напугать.
— И нет перил, — добавил Князь Тьмы едва слышным, задумчивым шепотом.
   Но Гость его уже не слышал.