Жизнь взаймы

По материалам дневника 
Петра Гавриловича Ляпичева,  уроженца хутора Ляпичев 
Калачёвского района 
Сталинградской области* 

РОДНЫЕ ЛЮДИ 
       Лена и маленький Аксён перешагнули порог квартиры  и, как только захлопнули за собой входную дверь,  окунулись в тепло, тишину и дедово сонное царство. 
       –Доброе утро, дедуля! – крикнула Лена из прихожей, спешно повесила пальто, вошла в комнату и увидела  старика, как обычно, дремлющего в кресле. – Как ты?  Опять ночь не спал? 
       Очнувшийся ото сна дед заулыбался, утвердительно  закивал: 
       – Спал, спал. Всё нормально.
       За окном хороводила поздняя осень. Всю последнюю  неделю октябрь жалостливо плакался, дождливо  скатывался по стеклу, цокал по подоконнику, навевал  тоску, теребил душу, возвращал пожилого человека в  прошлое. Терпеливо и подолгу вслушиваясь в печальное  хныканье, старик сострадательно просиживал в мягком,  любимом кресле. В бессонные ночи оно было для него и  нянькой, и безмолвным свидетелем невысказанных дум.   
Пошёл второй год, как Пётр Гаврилович из родного  села переехал в город, ближе к родственникам. Но легче  ему не стало, и чувство одиночества лишь  обострилось. Забот в городе – никаких, торопиться некуда,  радио наскучило. Глаза потеряли остроту зрения, оттого  дневник, друг, спутник и свидетель его долгой жизни,  валялся без надобности на полке. Одна радость – правнук  да заботливая внучка. 
       – Доброе утро, дедуля! Я пришёл!
       Петр Гаврилович услышал голос малыша, мелкие  шажки, простёр навстречу дошколёнку руки. 
       – Что будем делать, партизан, может, чайку? – старик обнял любимого правнука, притянул к себе, приласкал. 
       -На улице сегодня так хорошо, с утра ни дождя, ни ветра и солнышко выглянуло. А давайте позавтракаем и  пойдём гулять, – предложила Лена. 
       Скандируя победное «Ура», Аксён побежал на кухню  расставлять на столе чашки для чая. 

СКОРБНЫЙ НОЯБРЬ 
В стылом воздухе холодное ноябрьское солнце скользило поверх домов, первый легкий снежок искрился и  оседал. Пётр Гаврилович, как только вышел из подъезда,  жадно вдохнул морозца, закашлялся и крепче стиснул  локоть внучки. Когда-то не знавшие устали ноги не хотели  слушаться, цеплялись друг за дружку, за каждый случайно  попавший на пути камешек, с трудом перемещали рослую  фигуру бывшего здоровяка. В прошлом душа компании и  балагур шёл и молчал, лишь улыбался и слушал, как весело  лепечет правнук. Иногда останавливался, задумчиво  вглядывался подслеповатыми глазами в ясное небо,  горестно вздыхал. 
Когда возвращались, правнук забежал вперёд,  распахнул дверь в подъезд. Но дед не торопился войти,  задержался на пороге, прикрыл глаза и загадочно  произнёс: 
       – Да. Точно такая была погода…И снег, и солнце…

ДНЕВНИК ДЕДА 
       Лена разогрела обед. 
       – Аксён, ешь с хлебом. Ты же знаешь, Ксён, чтобы расти крепким и здоровым, хлеб обязательно надо есть! 
       Сын пристально посмотрел на мать: 
       –Мам, я каждый день слышу: то Ксён, то Аксён. А я уже не маленький. В школу пойду скоро, а там все смеяться  будут и дразниться. Никого из моих друзей так не зовут,  только я – Аксён. Папа говорил, это дедушка так захотел  назвать меня. 
       Мальчик переключил внимание на Петра Гавриловича: 
       – Деда, это правда?
       Старик отодвинул от себя тарелку, произнёс: 
       – Спасибо, Ленусь, вкусно. Ты вот что, возьми мой дневник, почитай Аксёну. Там ему и ответ, и вообще… Там  обо всём написано... Тяжко мне, надо бы самому рассказать,  но… не могу… приустал… жить, – медленно, нараспев  выговорил дед, поднялся и, шаркая по полу тапочками,  отправился в любимое кресло. 
       Молодая женщина проводила пожилого человека  сочувствующим взглядом, тихонько прикрыла за ним  кухонные двери, нашла на полке пухлую тетрадь, уселась за  стол. На клеёнчатой старой обложке красивым почерком  синими чернилами было выведено «Дневник Петра  Гавриловича Ляпичева». Аксён пододвинулся ближе к  маме, а та бережно перелистнула страничку и вполголоса  начала читать. 
       «…На хуторе Горинском нашими первыми учителями  были Клавдия Павловна и Дарья Ивановна. В начальную  школу ходили ребята и с хутора Аверинского, среди них  мой друг Аксён, – Лена замолкла, глянула на сына. Тот,  услышал своё имя, выпрямился, переспросил: 
       – Друг Аксён? Так написано?
       – Да, сына, так. Читаем дальше…
       Не торопясь, вдумчиво Лена вчитывалась в красивые  чернильные строчки, и молодую женщину не покидало  чувство, будто стояла она у окошка донского казачьего  родового куреня и виделись ей прадедушка и прабабушка с  их неспешными разговорами, мудрыми поступками. Из  повседневных записей она узнавала о нелёгком  крестьянском быте. А строчки бежали перед глазами, рассказывали о ребячьей жизни, о капризах и шалостях, об  увлечениях детей того далёкого, довоенного времени. И,  как у всех, хранимое заботливо дедушками и бабушками,  детство пролетело быстро. Вскоре строчки стали скупыми, а  размышления вовсе не ребячьими.
       «В один такой летний  день пришло горе. 
       … Наступил грозный тысяча девятьсот сорок первый  год. Война. Двадцать второе июня. Мой отец быстро  постарел, ходил хмурый, говорил мало, но его наказ я  запомнил: «Уйду воевать, смотри, помогай матери – ты  старший». Через год мы получили похоронку. Он погиб под  городом Тим Курской области в июле сорок второго года.  Ему исполнилось в то время тридцать восемь лет,..». 
       «Господи, мой ровесник», – подумалось Лене. 
       «…Война пришла и в наш край. Фашисты оккупировали  хутора, селились по хатам. Мальчишки не могли усидеть по  домам, хотелось тоже воевать против немцев, создали  подпольную организацию, решили, если не воевать, то хоть  вредить. Старшим, но не по возрасту, выбрали Тимонина  Аксёна, ему пятнадцать лет, брату его, Тимоше –  двенадцать лет, а самый младший среди нас был Махин  Ванятка – всего девять. Сам напросился. Старшие  посмеивались: мол, маленький, слабенький, какой от него  толк? Но он очень просился, разрешили ему, и мальчишка  старательно выполнял все поручения.   
       В хуторе Аверинском в одном из домов оккупанты  сделали почтово-пересыльный пункт. Посылки с  награбленным добром из Сталинграда шли в Германию, а  из Германии сюда слали сладости, шоколад, спиртные  напитки и письма. Охрана была слабой, и мы частенько  таскали те посылки, в овражках съестное ели, что не съедали – прятали в тайниках, а некоторые уносили еду  домой. В сёлах было голодно. Тогда-то впервые я  попробовал шоколад. И были посылки с письмами, мы их  старательно топили в речке.   
       Аксён придумал писать и развешивать листовки. В них  мы писали о скорой победе Красной Армии, а маленький  Ванятка старательно закрашивал карандашом красные  звёзды. После все разбегались по хуторам, расклеивали.  Немцы всюду находили их, срывали, бесились, рыскали по  хатам с обысками, искали партизан. Если у кого находили  оружие, то сразу расстреливали всю семью, нам матери не  разрешали приносить оружие домой, мы прятали винтовки  и пистолеты в оврагах, хотелось научиться стрелять и  мстить фрицам. 
       И всё спокойно обходилось, возможно, не узнал бы  никто, как пропадают посылки, так как их было очень  много. Но случилось кому-то из полицаев выловить  плывущее по речке письмо. Не утопло, треклятое. Немцы  всполошились. А мы в то время прятали в балочке и  выхаживали раненого бойца, что сбежал из фашистского  плена, подкармливали, ждали, когда окрепнет, чтобы  переправить тайными тропами в Сталинград. Он всё время  просил достать курева. Вот тут-то наш Ванятка Махин и  отличился, когда крал сигареты у немца, что жил в их доме.  Взял было уже сигареты со стола, позарился на патроны,  сунулся за ними в сумку. 
       Квартирант, как назло, вернулся из комендатуры,  застал Ванятку за кражей. Схватил за ухо, велел отвечать,  зачем да для кого. Но Ваня молчал. Мать бросилась  защищать ребёнка, мол, мал ещё, не соображает, что  делает. Разъярённый офицер оттолкнул женщину и  потащил упрямого ребёнка в комендатуру. Фашисты заподозрил связь мальчишки с партизанами, подняли  тревогу. При обысках в нескольких домах нашли  содержимое посылок и оружие. Фрицы носились с  собаками по хатам, выгоняли подростков на мороз, уводили  в комендатуру. Над хуторами всю ночь носился плач и  причитания родных. Немцы усилили охрану,  арестованными оказались почти все мальчишки хутора  Аверинского…» 
       Лена с дрожью в голосе читала о том, как в комендатуре  фашисты издевались над детьми, ломали кости, отрывали  уши. Исполосованные стальным проводом окровавленные  тела детей обливали холодной водой и снова били, били…  чтобы те сказали, где партизаны, где спрятанное оружие,  кто крал посылки, кто вешал листовки… 
        «…Это случилось в начале ноября. В тот день я  выполнял задание, переправлял тайными тропинками  нашего бойца до Сталинграда. Седьмого ноября  возвратился в хутор. Ещё издали услышал плач и крики,  подошел поближе – увидел у комендатуры толпу  односельчан. Был полдень. Я стоял в толпе, когда моих  друзей, опухших, посиневших от побоев, изуродованных,  еле стоявших на ногах, выгнали на мороз. Их, связанных  верёвками за руки по двое, ставили перед силосной ямой и  расстреливали. После засыпали землёй… Я стоял в толпе  односельчан и плакал …». 
        Аксён не выдержал, захныкал: 
        – Мама, а Ванятка был, как я, маленький, и его тоже расстреляли. Никого фрицы не пожалели, – губки ребёнка  дрожали, безудержно катились слёзы. – А Тимонин Аксён,  настоящий герой, никого не выдал, хоть вон как его били …  Дед меня и назвал Аксёном… 
       – Да, сын, да. Не плачь, успокойся, милый, ты же сам спрашивал, хотел узнать. Вот и узнал, и не только об этом, –  мать утёрла малышу нос и глаза полотенцем, пригладила  торчащий чуб. – Конечно, жаль ребятишек. Вот твой дед  чудом остался жив. И я теперь знаю, почему он иногда  хмурый и молчаливый. Читаем дальше? 
       Ребёнок смахнул ладошками слёзы, кивнул. 
       «… В декабре немцев выбили с наших земель, освободили Сталинград и погнали прочь. Долго стояли  сильные морозы. И только весной сорок третьего года, как  потеплело, всем селом стали откапывать ребят из той ямы.  И я участвовал. Копали молча, осторожно, больше руками,  лопатой только выбрасывали землю, которую сгребали  ладонями. Тела перевезли в школьный двор, где раньше все  учились и играли. Там и похоронили в братской могиле  моих друзей и одноклассников…» 
       Лена перевернула страничку дневника Петра  Гавриловича и только сейчас заметила, что в кухне и за  окном стемнело. Душа тревожилась: дедов дневник – как  покаяние человека, прожившего жизнь, постоянно  оправдываясь, делами и поступками искупая вину за  каждый прожитый свой день. 
       Хлюпая носом, сдерживая слёзы, мать закрыла тетрадь,  обняла Аксёна, успокоила, включила в квартире свет и в  обнимку с сыном пошла к деду. 
       – Что, внуча? – забеспокоился Пётр Гаврилович, услышав шаги и всхлипы. 
       – Деда, а как ты смотришь на то, чтобы в тот хутор съездить? 
       – А можно?
       – Конечно, можно и нужно. Я с мужем переговорю, и как раз на седьмое ноября съездим. 

ЖИЗНЬ ВЗАЙМЫ 
       Автомобиль въехал в Вербовку. 
       – Николай, езжай сразу к памятнику, – попросила Лена. 
       Вот и школа. Та самая, о которой так много хорошего  писал в дневнике Петр Лапичев. Маленькие снежинки  искрились в свете холодного солнца, сыпались и таяли на  теплых лицах, руках, угодливо стелились под ноги. На  гранитной плите золотыми буквами вписаны имена и  фамилии захороненных ребят из «Босоногого гарнизона»,  вокруг постамента цветы, венки. 
      Петр Гаврилович шажками, под руку с внучкой  подошёл к высокому гранитному памятнику, опустился у  могилы на колени и… заплакал. Слышались тихие всхлипы,  неспешная, невнятная речь. Слова становились громче,  громче, и уже звучали понятные, осознанные. 
      Тяжело было слушать покаяние человека, чудом  уцелевшего в тот роковой для его товарищей день и всё же  успевшего и повоевать с фашистами в Великую  Отечественную войну, и настрадаться в войну с Японией. 
      –  Слышишь, Аксён, нет фрицев…и войны нет… Ты, Аксён, прости меня…прости… я обязан тебе жизнью…ты ни  слова фрицам не сказал обо мне… не выдал… скоро… скоро  увидимся, и я тебе расскажу, не стыдясь, о каждом дне… как  прожил я долгую жизнь … взаймы. 
      Аксён не утерпел, подошёл к прадеду, вложил озябшую  ладошку в старческую руку Петра Гавриловича и сказал: 
      – Деда, не плачь… Мы с мамой твой дневник весь прочитали. Мы знаем, и ты был на войне. Ты тоже дрался с  фашистами и отомстил за своих друзей. Я горжусь тобой…  Деда, не плачь… Я люблю тебя… и своё имя...