Поездка в Новороссийск

Осень. Еду на юг. Вокзал. Вагон. За окнами целый день мелькают перелески, речки, домишки, города в рекламных огнях – постепенно всё уходит в ночь. Вскоре вовсе потемнел «экран» оконный. Кто-то тихо посапывает, кто-то – похрапывает. Пробую читать. Гаснет свет. Слабая подсветка, перестук колёс и мерное покачивание убаюкивают, но не спится.
На какой-то маленькой станции в вагон скромной компанией вошли мужчины в военной одежде с большими тяжёлыми рюкзаками, пакетами. Они быстро определились по своим местам. Огромные рюкзаки и непривычные глазу упаковки легко отправились на третью полку, под потолок вагона. Но матрасы и подушки, так и не дождались чистого белья, ещё долго оставались лежать по углам свёрнутыми. Кроме этих четверых никто больше не вошёл. Поезд стоял не долго. Набирая скорость, покатил дальше. Окна снова погрузились в темень. При тускло-ночном освещении вагона мужчины, наконец, успокоились, расселись.
Всё погрузилось в относительную тишину. Духоту сонного вагона нарушило женское любопытство.
– Далёко собрались, ребятки? – слегка зевнув, спросила соседка по купе.
– Туда, – ответил худощавый паренёк, который сидел ближе к ней. Он указал одним пальцем сжатого кулака за плечо, по направлению поезда.
– Ой, сыночки, – запричитала пожилая женщина. – Когда же это всё кончится?
– Не волнуйтесь, кончится, – ответил другой, широкоплечий и крупного телосложения мужчина.
– Не страшно? – подключилась к разговору женщина с соседнего купе.
Ребята переглянулись. Один стал потирать руки, разминая их после сырого вокзального холода, другой решил слегка расстегнуться, освобождая заключённую в плотную военную амуницию грудь.
– Нет, мать, не страшно, когда знаешь, зачем ты там, – сказал богатырь, разложил матрас и распаковал бельё.
Парнишка полез в карман – запиликал его телефон.
– Да, дорогая, едем. Всё хорошо, не переживай. Целую вас, – ответил и нажал на кнопку простенького телефончика.
– Вообще-то люди уже спят, – раздалось резкое брюзжание из моего купе. Последовал скрип нижней полки: это переворачивалось большое тело недовольной женщины. Она попыталась укрыться с головой от проблем, но простыня оказалась слишком малой. В вагонном сумраке показались её полные ноги в чёрных лосинах и голые пятки.
Напрасно поезд убаюкивал меня весь вечер, сон отлетел, мысли опережали одна другую. Хотелось поговорить, расспросить наших воинов… «О чём? О чём их я могу спросить? Как им там воюется? Бред! Это не отдых на Канарах. Это каждую секунду риск для жизни, боль, кровь. Лишение привычного уклада жизни, бессонные ночи, холодные окопы, залитые осенними дождями, немыслимый грохот орудий, прилёты «гостинцев» с той, другой стороны…».
Я подсела на своей боковушке ближе к купе с воинами.
– А вы, ребята, туда, впервые? – осмелилась прошептать то, что пришло на ум.
– Нет, – ответил между делом здоровяк, заканчивая с расстиланием простыней. – На побывку мы втроём приезжали. Назад вот молодого с собой прихватили. Пусть маленько отдохнёт от семейной жизни.
– Прикинь, не хотел дед Иванович меня отпускать. Говорит, если так надо, – сам поедет. Это чтоб я дома сидел. А куда ему, пенсионеру? Вот пусть теперь и присмотрит за моим домом, да за жёнкой, пока я буду с вами.
– Эх, паря, он тебя, жалеючи. Иванович своё успел отдать ещё в войну Чеченскую. Контуженный. А жёнки пусть сами смотрят себя и детей. Деньги платят, в тепле, и работа есть – только успевай, – сказал и осел в «распятновке» на белое. – Наше дело не всегда ровное…
– Как же так, вот война же? Брат на брата? – вкрадчиво и жалостливо проговорила соседка, которая сидела напротив. Она подобрала ноги, уселась в уголочке под тёмным окном. – Сколько там родных, друзей…
– Да не те настоящие братья и сестры, которые по крови. Ведь Кавель убил Авеля – по крови же они родные братья. Из-за зависти убил. Братья и сёстры это по вере нашей. А нынче вера у многих – в «золотого тельца» больше, – шёпотом и почти нараспев, объяснял женщине третий, при этом слегка клонясь головой и плечами вперёд. Он был среднего телосложения, немного сутулый, с бородкой и усами под «короб». – Европа давно продалась дьяволу, распустились люди, срамоту прославляют. К нам всеми правдами-неправдами лезут. Нам доказывают, что мы неправильно, дремуче живём.
– Ага, – согласился парнишка. – Всё смешали – то одни мамы, то только папы у них. Семьями называю себя.
Тут он снова нырнул в карман за телефоном.
– Да, дорогая, конечно взял. Нет, не забыл. Ну, всё, всё, пока!
Неслышно подошла проводница вагона.
– Ребята, вы бы отдохнули хоть чуток. Вам силы нужны. Приедем в Ростов ночью, на рассвете. Я вас разбужу.
– Принято, – сказал доселе молчавший четвёртый,  раскинул на верхней боковой полке матрас с подушкой, ловко запрыгнул, в чём был,  блаженно растянулся.
– У нас в городе компанию развернули гуманитарную, помощь собирают бойцам, – осмелилась я заговорить. – Кто что может. Кто сети маскировочные плетёт, кто свечи-печки делают, чтоб в палатке руки греть да банку какую с едой разогреть быстренько. Зима. Женщины, от молодой до старой, вяжут тёплые носки, перчатки, шапки. Всякие гигиенические средства прикупают для передачи. Деньги перечисляют для закупки того, что там необходимо. И продукты с подвалов и кладовок – всё передают. Вот вам что-то попадало от людей?
Здоровяк, тоже не раздеваясь, в жилете, растянулся на полке и так уклончиво стал говорить:
– Бывает… Да, иногда что-то приходит. А иногда – носки и трусы доходят…
– Как же так?
– «Кому война, кому мать родна». Кордонов полно, пока машины до нас доедут – обирают их. Не все проснулись. Не до всех доходит, что на самом деле происходит.
– Стыдно же, не честно, – пыталась я возразить.
– Знаешь, мать, стыдно мне было, когда привезли мы втроём четвёртого родственникам хоронить. Вот где стыд был! В глаза не мог глядеть его матери. Стыдно было, что жив остался, – послышалось с верхней полки. – До сих пор внутри всё переворачивается. 
– Стыдно потом будет, да и то не всем. Люди обозлены, видят и понимают, что коррупция процветает повсюду. Вот победим – и расставим точки над «и».
– Ну почему всё военное обмундирование сразу, как объявили спецоперацию, подорожала вдвойне. Это же вредительство! – возмутилась я.
– Погодь, мать, с фашистами, как наши деды в сорок третьем в Сталинграде, разберёмся, тогда и поговорим со всеми, кто нам палки в колёса вставлял! – убедительно и ёмко ответил мне молчавший до сих пор солдат.
– Да. Жалко, молодые гибнут, жить да жить им. Понимаю, фашизм надо истребить. Понимаю, их уже не переубедить – мозги промыты настолько, что они неадекватны. И не только у молодых. Сестра моя живёт в Донецке. В первый же день писала мне: «Как же так? Как вы могли – родные ведь, свои»… Знаете, я сперва стушевалась. Вот что я могла ей сразу ответить,  у неё горе, стреляют, бомбят. Предложила приехать за ней, забрать её. Она в разговоре ненадолго смягчилась. Но от поездки отказалась. Я сразу не посмела задать вопрос: а разве восемь лет не стреляли? И кто стрелял? Русские? Сама же ещё пять лет назад жаловалась: еле ноги унесли из деревни, когда за старенькой мамой поехали, чтоб забрать к себе. Говорила, возмущалась, жаловалась, что еле доехали, кричала мне в трубку: «До каких пор это будет продолжаться? Что они делают?»
– Да, это верно, много будет ещё разговоров, споров. Одно ясно, если не остановить фашизм – будет плохо всем, – строго отчеканил солдат с верхней полки. – Мой дед воевал в тех местах, где мы весной были. Выехали из леса, на пути – поля перерытые. Оказалось – старые окопы. Заросли, да поосыпались. Мы почистили их, укрепились, выставили часовых. Ночью удаётся немного поспать. И приснился мне человек в военной форме, совсем молодой. И говорит: «Простите нас, не всех передавили мы фашистов. Зараза расползлась по земле, как плесень. Тут не задерживайтесь. Вперёд, ребятки, вперёд!». Я проснулся, вроде как кричал кто надо мной, жутко так. И тут же вспомнил фотографию у бабушки на комоде. Опознал я его. Дед это был, представляете? Дед! Вот, мать,  как после этого снова не поехать и не выполнить наказ дЕдов? Мне вот стыдно. Сын у меня растёт, старшеклассник. Если не я покончу с этой заразой, то сын пойдёт. Не-ет, их надо кончать!
– Да, уж… Сколько полегло солдат на тех полях в Отечественную! Но тогда воевало нас много, был Союз. Чувствовалась поддержка. Все республики вокруг России встали на защиту. А теперь? Вспоминаю притчу, как старик дал веник сынам, чтоб те поломали его. Ломали, но смогли лишь погнуть слегка. А когда развязал старик ту метлу, да по прутику дал каждому – вмиг поломали, как спички. А нынче? Нет Союза. Отделились, позабыли, как корочку хлеба делили с беженцами. Как радовались победе, миру. Вот и получается: как только забывают люди уроки прошлого, так история повторяется.
– Ой, больная тема, – отозвалась женщина у окна. Я сама недавно уехала из Львова, преподавала историю в школе. Ушла, не выдержала.  Там сейчас такую историю преподают! Уволилась. О Сталинградской битве – три строчки. И победитель в войне – Америка! И национальный герой – Бендера. Стыдоба! Представляете, они даже медаль свою, американскую, отлили за победу в войну. Да, сейчас в интернете много чего можно найти, и правду, и кривду. Только успевай, отбивайся от таких сведений. Вот в Европе как освещают эту операцию? Чего только не пишут! И, как попугаи, твердят, что Россия – агрессор, что она напала. Да ещё и грозятся парад на Красной площади свой провести, когда победят русских.
– Вот им, парад! – встрял молодой и соорудил композицию из трёх пальцев. Не по Сеньке шапка!
– Пишут, конечно, всякое. Собака лает – ветер уносит. Правда, всё равно, будет за нами, – ответил ей сосед. – Не для того наши дедЫ воевали, не для того гибнут нынче наши ребятки, чтоб что-то кому-то доказать. Умный поймёт. Глупому и злому – хоть мёд в рот клади – всё какашкой будет называть.
– А ещё говорят, – не унималась пассажирка, – что идёт Третья Мировая война.
Здоровяк стал объяснять:
– Мировая – это когда война всюду, совсем всюду. А когда в одном месте отдыхают на курортах, в другом проводят фестивали, в третьем, как ни в чём не бывало, конгрессы, шоу, увеселительные прогулки и  ходят по музеям – это не мировая. У нас она правильно называется – Специальная военная операция.
Отпрянув от прохладного ночного окошка, женщина перекрестилась:
– Господь наш! Пресвятая Богородица! Спасите, сохраните ребятушек наших! Все святые – помогите России!
– Да будет так! – сказал бородач и тоже перекрестился,  плотнее вжался спиной в мягкую стенку вагона, закрыл глаза. При сумеречном свете вагона мне издали было видно лишь лёгкое подёргивание его усов и  губ.
«Молитву читает. Не надо мешать…», – догадалась я и улеглась.
Ростов Главный. Город вдали светился, переливался всеми немыслимыми огнями. Наши ребятушки, разбуженные заботливой проводницей, тихо сошли на перрон, где их уже ждали такие же бойцы. Не хватало на их фоне лишь орудий. Но они были! Танки-самоходки и многое что ещё. По ту, другую сторону вагона, на соседнем пути. Там стояли платформы с военной техникой. Там было всё – для победы.
Я подумала:  «Если фашизм из украинских земель проберётся дальше – достанется всем! Нельзя этого допустить. Дай-то Бог нашим ребятушкам сил и терпения перемолоть эту нечисть».
Поезд тронулся. Уплыл в глухую ночь перрон. И люди, и поезд окунулись в тоскливую неизвестность. Время такое…
В вагоне пассажиры не спали. Та сила молитвы, которую читал ночью военный с бородкой, витала в притихшем вагоне и чудесным образом вторила в умах каждого:
«… Настави их, Боже, на путь истины и доброделания, да во всех делех своих прославят имя Твое. Научи их жити благочестно и добродетельно, да будут не именем токмо, но и жизнию христианы, и Отечеству полезны...».