Ахиллесова пята - 19

   После долгого разговора с мамой  Миша  вез меня домой. Кекс наверняка исстрадался в голодном одиночестве. Я чувствовала себя виноватой и торопилась поскорее вернуться. Но Арсеньев  не спешил.Он ровно и спокойно вел машину по Крымскому мосту.  Этот мужчина вообще не умеет терять самообладания даже в обществе такой особы, как я! Интересно,  его неизменная, магическая устойчивость  происходила от уверенности в своих силах или таила другой источник?
 
   - Арсеньев, а в твоей команде есть слабаки?

Даже бровью не повел.

   - Знаешь, Аришка, вообще-то я и себя  к маршалам никогда не причислял. А что?

   - Ничего. Просто сегодня в моде эпатажные  принцы, а ты такой уравновешенный, что в реальность не вписываешься.

   - Эпатажные принцы всегда были в моде, также  как и принцессы, но они  в  историческом меньшинстве.
 
   - Зануда. Хорошо. А «маленькие люди» у тебя в команде  есть?  Неудачники, обыкновенные. Не такие как ты уверенные в себе и сильные?

  Он молчал. Я ждала.

   - Может быть, у меня образование подкачало, но мне не нравится такое определение. Я думаю, что никакого человека так назвать нельзя. – Он улыбнулся, - разве что младенца? Да и то с поправкой  на физический возраст.
 
   - Значит, для тебя не существует гений и простак?

   - Нет.

 Я  смотрела на него с удивлением, как будто открывала для себя заново.

   - А что для тебя главное?

   - «Никого не обижать, никому не досаждать и всем мое почтение».

   - Кто так сказал?

   - Жил такой старец замечательный – отец Амвросий.
 
Мы подъехали к дому. И в первый раз за все время нашего знакомства я остро захотела слушать его всерьез, как будто мы только что случайно познакомились.






   Тамара Николаевна и Клавдия Ивановна сидели за вечерним чаем вдвоем. Такие минуты выдавались не часто. Обе всегда были чем-то заняты, а тут, вдруг,  –  передышка.  На столе, между чашками и печением разложили  два альбома: один, побольше, рассказывал о детстве Иришки, свадьбе ее мамы с красавцем-мужем, который ушел очень рано, другой, поменьше, вмещал историю семьи Арсеньевых.

   - Ты, смотри, Клава, дом-то у вас и, правда, большой. Только уж очень  простой, без выдумок.
 
   - Мы, Тамарочка, блеску не любим. Да и денег на  это жалко. В доме должно быть тепло, уютно, чисто и душе просторно, насколько кошелек позволяет. А выкрутасы нам  ни к чему. Миша работает  сколь может . Детей на ноги ставит. У каждого счет открыт, чтобы, когда подрастут, выбрали себе учебу. Ну, и  потом, на первое время чтобы  кое-что было. У меня и Егора Ивановича тоже на черный день припасено. Мало ли какие  в старости приключения  случаются. А так, нам спокойнее. И на сиделку и на лекарства, чтоб  детей собой  не утомлять. А потом, уж, и не знаю, как тебе сказать-то. Михаил ведь лет пятнадцать  уж  в  Церкви нашей по выходным и большим праздникам алтарничает.  Собрался было в дьяконы рукополагаться, а тут Ванька, друга погибшего сынок. Владыка и отложил  года на три.  Теперь дело к тому идет, что они с отцом Владимиром  на Успенский пост опять поедут  на кафедру епархиальную, благословляться. Вот  ведь у нас дела-то какие…

Тамара Николаевна слушала, и ушам своим не верила. Вот тебе и «олигарх» да «тихоня».

   - Подожди-ка, Клава. Получается, что Михаил все эти годы только  Церковью, работой и детьми жил? И никакой личной жизни не имел?
 
   - Так это и была его личная жизнь. Мы когда в Реж вернулись, пошел он в Храм наш. А там встретил его батюшка, отец Владимир, поговорили. Видно рассказал ему Михаил свою историю, и то, как вторую жизнь получил нежданно-негаданно. Неспроста такие повороты судьба устраивает. Потом, уж,  все окончательно понял, когда стал в Церковь ходить, да книги читать про духовную жизнь. Знаешь, люди все чудес ищут, а они, чудеса-то, почти за каждым человеком ходят, только требуется глаза  раскрыть и поглядеть повнимательнее.  Миша и семинарию заочную в  этом году заканчивает. Такие вот у нас дела.
 
Рассказывала Клавдия Ивановна о своем сыне просто.  Но потому, как звучал ее голос, потому, как уважительно  произносила она его имя, Тамара Николаевна поняла: мать им  очень гордилась. Может быть, с точки зрения Церкви, слово «гордилась» и не слишком подходило, но другое  как-то не подбиралось. Прошло  двадцать лет и  стало понятным, для чего Господь  Михаилу жизнь оставил: детей-сирот на ноги поднять и Богу послужить насколько  сил хватит. И впрямь, чудеса.
 
   - Ты знаешь, я заметила, что Михаил, как и прежде, за Ириной ухаживает.
 
   - Так кроме нее и не люб ему никто. Это же с самого начала понятно было. Только вот, Тамарочка, есть одна препона.

И так серьезно прозвучало слово  «препона», что Тамара Николаевна невольно улыбнулась.  Серьезная свекровь у Аришки намечается…

   - Михаил женщин не знал. Чистый он. Только таких и рукополагают в священство. А если брак или развод, то  это уже только через монашество, чтоб грех отмолить и чужую судьбу не портить.  Так вот, матушка, супруга священника, значит, тоже должна быть в чистоте, в девстве.  А иначе никак нельзя. Устав в Церкви строгий, нерушимый.
 
   - Погоди,  а если бы Михаил уже женат был?
 
   - А это ничего. Устав позволяет. Первая жена, первый брак, оба в девстве до брака были.  Венчаны. А потом через десять лет, скажем,  мужа рукополагают. Это можно. Но по-другому – никак.  И если матушка у священника раньше него уходит в Царствие Небесное, так он остается вдовцом навсегда. Она у него – одна. И он у нее – один. Чистота!

   Клавдия Ивановна помолчала, а потом добавила тихо:

   - Что уж теперь у наших будет – Бог весть. Как бы жизнь наперекосяк не пошла…
 
   - А что у них будет?  Пусть сами решают, как души меж собой договорятся, так и будет.  Только тебе по секрету и  в утешение скажу, дочка моя для матушки по всем статьям годится.  Берегла она  себя. Хотя, думаю, и не понимала – зачем. Вот они – пути Господни.

   Клавдия Ивановна ошарашено смотрела в лицо будущей сватьи. Разве такое возможно? Да в наше-то время? Да при работе на телевидении? Да при жизни в отдельной от матери квартире?
 
  Тамара Николаевна, видя ее замешательство, улыбнулась:

   - Ты же веришь в чудеса? Сама сказала.  Вот тебе и еще одно. Что же ты удивляешься? Пойду, чайник подогрею, остыл совсем.







   В купе  было душно и  влажно. Дурно пахло селедкой и колбасой с чесноком.  На верхней полке храпел гражданин лет пятидесяти. Выводимые им рулады  наверняка  не давали спать не только нам, но и тем, кто ехал в соседних купе.   Вагон дребезжал и плакал, под аккомпанемент солирующего храпуна.  Сквозь не промытое окно  виднелись однообразные перелески. Унылый пейзаж соответствовал настроению. Уставшая и совершенно измученная бессонной ночью я смертельно хотела спать. Но уснуть в такой ситуации было решительно невозможно. Мама читала, изредка поглядывая то на меня, то в окно.  На второй  верхней полке ехал молодой парень, который, как и мы,  пытался вздремнуть, но при очередном всхрапе вздрагивал и почти восхищенно сообщал:

   - Во, дает!

  Ближе к рассвету,  он сдался в неравной борьбе с  децибелами, которые исторгало мощное тело  соседа,  спрыгнул вниз  и вышел  курить. Дверь завизжала и, громыхнув, захлопнулась. Храпун проснулся. К нам вниз свесилось розовое и улыбающееся лицо:

   - Утро доброе, девочки! Выспались, пташки мои?

Мама вежливо улыбнулась.  А я подумала, что насыпать ему песок в ботинок, наименьшее зло, которое могу себе позволить  в качестве благодарности за незабываемую ночь  и рыцарскую  чуткость к дамам.
 
   Грузное тело устрашающе сползло вниз. Выспавшийся попутчик приготовился к утреннему моциону и галантно предложил нам чаю из огромного  термоса.  Мы поблагодарили его за внимание, и я впервые в жизни пожалела о том, что не курю. В конце концов можно просто выйти в коридор, чтобы сменить обстановку и попытаться успокоиться. Но в этот момент открылась дверь в купе и проводница сообщила нам, что через сорок минут поезд прибывает в Реж. Наконец-то!
 
   Я достала косметичку, открыла зеркальце и ужаснулась. На меня смотрело помятое лицо женщины, с припухшими глазами и желто-зеленым цветом лица. Катастрофа! Нет! Песок в ботинок – слишком легкое наказание. Крапиву ему в трусы!

   А мама, как ни в чем не бывало,  стала готовиться на выход. Кекс, великий  угадыватель моих мыслей,  нетерпеливо мявкал,  радуясь, что и его мытарствам скоро наступит конец. Он ненавидел переноску, как пыточную камеру. Потерпи, дорогой!
 
   Кроме нас  прибывающих туристов не было. Поезд в одно мгновение выплюнул двух дам в соломенных шляпках и сопровождавшего их  престарелого кота  и, показав хвост,  быстро  сбежал за лес.  Мы стояли в окружении чемоданов и сумок на перроне  в полном одиночестве.
 
   Я видела много вокзалов  на  своем веку. Но сейчас,  вспоминая  фильм «Безымянная звезда», могла поклясться, что именно здесь происходили съемки, и именно   на  этой станции никогда бы не остановился  шикарный поезд «Бухарест-Синай».  А  я,  как Мона,  по воле рока оказалась выброшенной  в «степь»! Какой ужас! Что заставило Арсеньева тут  поселиться? И где он сам, этот певец провинции?

   Мама  строго посмотрела в мое расстроенное лицо и скомандовала:

   - Улыбнись! Бери «переноску» с котом и отвлекись на чемоданы и сумки.
 
   - Нет, я понимаю, что это не  Венеция.  Но?

   - Ариша, детка, пожалуйста,  спрячь усталость, капризы и столичный снобизм. Это неприлично и пошло.   Ты у меня воспитанная барышня?

Я вздохнула. С возрастом мне  становилось труднее справляться с  переутомлением и разочарованием.

   - Я у тебя стареющая барышня, а пожилым девочкам необходим хотя бы относительный  комфорт.
 
Мама улыбнулась.

   - Ты моя птичка, тебе еще так далеко до приговора – «пожилая».

   По абсолютно пустому и  безжизненному  перрону бежал Арсеньев. И, как сказал бы Сева, улыбался во весь объектив. Чему он, собственно, так  предсказуемо радуется?
 
   - Опоздал, простите.  С приездом!
 
   - Тебя пробки задержали? Я смотрю и глазам не верю. Прямо не протолкнуться. У вас всегда такой наплыв туристов?

Мама покачала головой, а он рассмеялся.
 
   - Рада вас видеть, Мишенька.
 
Тамара Николаевна на людях   игнорировала  мое  ехидство и дурное настроение.   Очевидно, что  она  по-детски  искренне радовалась  нашему глупейшему круизу «в степь». Браво!  Я-то в кого уродилась?

    А потом мы долго шли по платформе, спускались вниз по отвратительной  и  неудобной лестнице,  шагали по направлению  к машине по каким-то колдобинам. Застревая каблуками в ямках и трещинах, я ругала себя последними словами за необутые кроссовки, путешествующие с комфортом  в чемодане.    Вспоминала слова Илоны о том, что тратить ежегодный отпуск на подобный  вояж  -   симптом нарастающего слабоумия. И поэтому мой выбор ее совершенно не удивляет.  Как ни странно, но сейчас эти колкие насмешки мне казались не лишенными смысла.  Навстречу нам никто из жителей Режа так и не попался. Город  то ли вымер, то ли  впал в летаргию.
 
   Мама разговаривала с Арсеньевым, как ни в чем не бывало.   С умилением смотрела на огромную лужу, из которой смешной, трехцветный котенок пил воду, щурясь от удовольствия.  На меня никто не обращал внимания: даже лужа…
 
   Наконец,  они дошли, а я  доковыляла до машины и, погрузив вещи в багажник, все  устроились в салоне. С тихим урчанием заработал кондиционер.   Я немного успокоилась, сбросила туфли и вытянулась в полный рост на заднем сидении.   Июльский день обещал очередную нескончаемую  жару.  Скорее всего, меня отпоют  к вечерней заре.

   Улицы Режа, по которым мы пробирались  к  «замку»   Михаила, оказались похожими на все улицы  провинциальных городов. За последние  двадцать лет здесь  так и не случилось технической революции.  Изрядно постаревший за двадцатый век  частный сектор соседствовал  с   небольшими двухэтажными особнячками из  века девятнадцатого.  Последние были в явном меньшинстве.  Ужасающе разбитое дорожное покрытие, должно быть, гробило  амортизаторы  у  всех  местных машин.  Автослесарь, думаю,  тут  самая востребованная профессия. Но в целом, город, как город. Что я к нему привязалась? Мне тут не жить. От слова – «никогда».

   - Притормози, - скомандовало мое любопытство, когда мы проезжали мимо здания, претендующего на классический стиль. – Что это? Местная власть?

 
   - Нет, - Миша остановил машину, - это наш сельскохозяйственный техникум. Хочешь выйти?

Я открыла дверцу машины, собираясь выйти на воздух.

   - Ариша, нас ведь люди ждут, - вмешалась мама, -  не будем задерживаться. У вас с Мишенькой впереди масса времени, чтобы осмотреть все достопримечательности.

   - Ты надеешься отыскать здесь еще одну с половиной достопримечательность?
 
В ответ –  тишина.  Я сдалась,  непростительно сильно хлопнула дверцей и приготовилась молчать до самого дома. Арсеньев сжалился:

   - Я тебе все покажу.  Хочешь, даже сегодня. Отдохнете немного с дороги  и поедем. Ты не смотри на удручающий вид того, что люди не сделали. Я тебе такие красоты природы  покажу – век не забудешь.

Это обнадеживало. Как и то, что меня пытались успокоить,  взяв в крепкие мужские руки.




   Забор, трехметровой высоты прятал имение от посторонних глаз. Сегодня, в честь нашего приезда, сделали исключение: открыли  громадные  ворота, в которые  мог  легко  поместиться БелАЗ.  Но вместо  самосвала  в них  сгрудилось все большое семейство, которому для особой живописности не хватало хлеба и соли на тарелке, покрытой рушником.  Михаил выпустил нас на улице,  не въезжая  во двор.  И не успела  я  опустить затекшие ноги из салона  машины на асфальт, как у меня на шее повис маленький Иван, не обращая никакого внимания на истошное шипение Кекса. Измотанный в дороге кот был на гране  нервного обморока.

   Улыбки, приветствия, объятья  –   как всегда, вполне традиционно.  Наконец, все немного успокоились, градус эмоций понизился, и началась экскурсия по бордовым дорожкам  весьма обширной территории.  И вот тут я начала удивляться , а капризное  настроение быстро шло на убыль. Ну, надо же?  То ли Егор Иванович  оказался   весьма опытным  хозяином, то ли Клавдия Ивановна превратилась в профессионального  дизайнера, то ли я  легкомысленно  не  изучила всех талантов  Арсеньева.  Возможно ли,  что  красота,  которая нас окружала, была его единоличной заслугой?  Лишь позднее прояснилось:  здесь  счастливо жила и работала дружная семья, все члены которой смотрели в одном направлении. И цветник вокруг дома,  и ухоженный яблоневый сад, и образцово-показательный огород, отделенный от общей территории невысоким кованым забором, и лужайка, сплошь покрытая ковром из белого клевера,   - все цвело, плодоносило и зеленело, красноречиво сообщая: хозяин есть!   В какой-то момент я резко обернулась и посмотрела на дом, стараясь прислушаться к себе: мой или нет?  В ответ – тишина.  Сердце молчало.

    Когда я была маленькой, то всегда рисовала смешной разноцветный  домик, крылечко, деревце за забором, щенка возле клумбы с ромашками. Когда немного подросла, то архитектура дома усложнилась:  щенок вырос во взрослую собаку да и цветы стали более изысканными. А еще через некоторое время, рассматривая картины  Томаса Кинкейда, я  случайно увидела  белый дом с небольшими  колонами, цветущую, словно усыпанную снегом, яблоню, арку, покрытую белыми вьющимися экзотами, палисадник с розами возле эркера на первом этаже и свет, струящийся из узких продолговатых окон.  Вот он! Именно тот дом, который я видела во сне, о котором мечтала, да искала повсюду.  Тогда мне показалось, что я, наконец-то, нашла свою пристань, свое место.  Но виртуальный дом  оказался  лишь очередной  химерой.  Воплотить в жизнь этот проект у меня никак не получалось. То не было участка земли, который бы меня удовлетворил, то вдруг  дело губила длительная  командировка, то в стране происходила экономическая  турбулентность. Одним словом,  дом с белыми колонами на берегу  океана так и остался не сбывшейся  мечтой.   Тогда я решила сменить квартиру, потом еще и еще раз.  Не помогло.  Как-то мама сказала, что  я напрасно  так суечусь. В поисках своего дома   пытаюсь пробить головой стену, вместо того, чтобы подняться над заборами и с высоты увидеть, где то место и где тот дом.  Я не уставала задавать себе один и тот же вопрос: откуда в моей внутренней жизни поселилась такая абсолютная беспризорность? Во внешней – все было  замечательно. Мама,  благоустроенное  родительское гнездо, дача, моя личная квартира на Фрунзенской набережной. Но внутри… Там жил и мучился «бомж», так и не нашедший своего истинного пристанища. Тот, кому не дано было пока услышать: «Вот твой дом,  твой  единственный и вечный  дом». Странно? Не то слово…
 
   Экскурсия по территории  плавно перешла  во внутренние апартаменты «замка», и мое мистически-лирическое настроение  на время  спряталось  в тени добротных, удобных и чисто убранных комнат. С этим новым пространством  мне  только предстояло ознакомиться  ближе.   Тем более, что активно приземляли  и  возвращали в реальность чарующие   запахи еды, предусмотрительно расставленной на огромной столешнице в комнате на первом этаже, соединенной с кухней аркой во всю стену.  Чего тут только не было?!  Куча салатов, грибов, моченых яблок с клюквой, пирогов больших, открытых, в которых сквозь золотистую решетку  проглядывали кусочки маслин, орехов и еще чего-то расплавленного, похожего на сыр. Заливные мясные блюда по красоте конкурировали с рыбными, а в самом центре на большом подносе с подогревом  сидел   гусь-великан, обложенный по кругу  яблоками с черносливом.
 
   - Клавдия Ивановна, девочки, да что же это такое?
 
Мама восторженно смотрела на весь этот гастрономический беспредел.

   - Это же есть жалко;  полно, зачем  вы так себя утруждали?
 
Егор Иванович  решил прийти на помощь домочадцам:

   - Ты, Тамара Николаевна,  не смущайся. Вы с Аришой для нас самые дорогие гости. А потому принимать вас будем, как и подобает. Помолимся. Да за трапезу.
 
Я  с удивлением наблюдала  за переменами, которые застали меня врасплох. У Михаила оказался звучный и на удивление красивый баритон. Он то ли спел, то ли как-то по-особому  нараспев прочитал молитву.  И  это было красиво и искренне.  Думаю, что отныне мне стоило присматривать за своим непоседливым языком. Я попала в пространство, которое  предстояло изучать.



Продолжение следует...