Эванджелина, 5 часть

В той восхитительной земле, что омывается водами Делавэра,
Охраняя в лесной тени имя апостола Пенна,
Стоит на берегу своего прекрасного ручья город, который он основал.
Там весь воздух - бальзам, а персик - эмблема красоты. 1255
И улицы все еще перекликаются с именами деревьев в лесу,
Как будто они хотят умилостивить дриад, чьи прибежища они досаждали.
Туда из беспокойного моря высадилась Эванджелина, изгнанница,
Найдя среди детей Пенна дом и страну.
Там умер старый Рене Леблан; и когда он ушел, 1260
Видел рядом с собой только одного из всех его ста потомков.
По крайней мере, что-то было на приветливых улицах города,
Что-то, что говорило с ее сердцем и делало ее уже не чужой;
И ее слух был доволен Тобой и Тобой квакеров,
Ибо он напомнил прошлое, старую акадскую страну, 1265
Где все люди были равны, и все были братьями и сестрами.
Так что, когда бесплодные поиски, разочарованные усилия,
Закончились, чтобы больше не возобновляться на земле, безропотно,
Туда, как листья к свету, были обращены ее мысли и ее шаги.
Как с вершины горы утренний дождливый туман 1270
Разбегается, и вдалеке мы видим под нами пейзаж,
Озаренный солнцем, с сияющими реками, городами и селениями,
Так сошел туман с ее разума, и она увидела мир далекий. под ней
уже не Темный, но весь озаренный любовью; и дорожка, по
которой она поднялась до сих пор, лежала вдалеке гладкой и прекрасной. 1275
Гавриил не был забыт. В ее сердце был его образ,
Облеченный в красоту любви и юности, каким она видела его в последний раз,
Только еще более прекрасный стал от его мертвого молчания и отсутствия.
В ее мысли о нем время не входило, ибо его не было.
Над ним годы не имели власти; он не изменился, но преобразился; 1280
Он стал в ее сердце мертвым, а не отсутствующим;
Терпение и самоотречение и преданность другим
— вот урок, который преподала ей жизнь, полная испытаний и горя.
Так и любовь ее была рассеяна, но, как благоухающие пряности,
Не терпела ни потерь, ни потерь, хоть и наполняя воздух ароматом. 1285
У нее не было иной надежды и желания в жизни, кроме как следовать
Смиренно благоговейной поступью за священными стопами своего Спасителя.
Столько лет прожила она Сестрой Милосердия; посещая
Одинокие и убогие крыши в людных переулках города,
Где тоска и нужда скрывались от солнечного света, 1290
Где болезни и печали на чердаках томились забытыми.
Ночь за ночью, когда мир спал, как сторож повторял
Громко, сквозь порывистые улицы, что в городе все хорошо,
Высоко в каком-то одиноком окне он видел свет ее свечи.
День за днём, в сером рассвете, как медленно по окраинам 1295
года Шёл немецкий крестьянин с цветами и фруктами на рынок,
Встретил он то кроткое, бледное лицо, Возвращавшееся домой с бдения.

  Случилось же тогда , что на город обрушилась моровая язва,
Предвещаемая чудесными знамениями, и главным образом стаями диких голубей,
Затмевающих солнце в полете, с желудями в зобе. 1300
И, как приливы моря в сентябре месяце,
Затапливая какой-то серебряный поток, пока он не растечется до озера на лугу,
Так смерть затопила жизнь и, выйдя за ее естественную границу, Растеклась
по солоноватому озеру. Серебряный поток существования.
Богатство не могло подкупить, красота не могла очаровать угнетателя; 1305
Но все погибли одинаково под бичом его гнева, -
Только, увы! бедняки, у которых не было ни друзей, ни прислуги,
Уползли умирать в богадельню, дом бездомных.
Тогда она стояла в пригороде, среди лугов и лесов; --
Теперь ее окружает город; но все же, с его воротами и калиткой 1310
Кроткими, среди великолепия, его скромные стены кажутся
Мягким эхом слов Господа: - "Бедные всегда с вами".
Туда ночью и днем приходила Сестра Милосердия. Умирающий
Взглянул ей в лицо и подумал, что действительно видит там
Отблески небесного света, окружающего ее лоб с великолепием, 1315
Такие, какие рисует художник над челами святых и апостолов
Или такие, что висят ночью. э. город, видимый на расстоянии.
Их глазам казались небесными светильники города,
В чьи сияющие врата скоро войдет их дух.

  Так, субботним утром, по улицам пустынным и безмолвным, 1320
Пройдя свой тихий путь, она вошла в дверь богадельни.
Сладким в летнем воздухе был запах цветов в саду,
И она остановилась на пути, чтобы собрать среди них прекраснейших,
Чтоб умирающие могли еще раз насладиться их ароматом и красотой.
Потом, когда она поднималась по лестнице в коридоры, охлаждённая восточным ветром, 1325
Далеко и мягко на её ухо упали куранты с колокольни Крайст-Черч,
Между тем, вперемешку с ними, по лугам доносились
звуки псалмов, которые пели шведы в своей церкви в Викако.
Мягко, как нисходящие крылья, на ее душу опустился покой часа;
Что-то внутри нее говорило: «Наконец твои испытания окончены». 1330
И со светом в глазах вошла в покои больных.
Бесшумно двигались заботливые, заботливые служители,
Смачивая лихорадочную губу и больной лоб, И молча
Закрывая незрячие глаза мертвецов, И скрывая их лица,
Где они лежали на своих тюфяках, Как снежные сугробы у дороги. 1335
Многие томные головы, поднятые, когда Эванджелина вошла,
Повернулись на своей подушке боли, чтобы посмотреть, пока она проходила, ибо ее присутствие
Падало на их сердца, как луч солнца на стены тюрьмы.
И, оглядевшись, увидела она, как Смерть-утешитель,
Возложив руку на многие сердца, исцелила их навеки. 1340
Многие знакомые формы исчезли в ночное время;
Вакантными их места были, или уже заняты чужими.

  Внезапно, словно остановленная страхом или чувством удивления,
Она остановилась, раздвинув бесцветные губы, а дрожь
Пробежала по ее телу, и, забытые, цветы упали с ее пальцев, 1345
И с ее глаз и с ее щек свет и цветение утра.
Тогда из уст ее вырвался крик такой ужасной тоски,
Что умирающие услышали его и вскочили с подушек.
На тюфяке перед ней растянулось тело старика.
Длинные, тонкие и седые пряди отбрасывали тень на его виски; 1350
Но, когда он лежал в утреннем свете, его лицо на мгновение,
казалось, снова приняло формы своего прежнего мужества;
Так обыкновенно меняются лица умирающих.
Горячо и красно на губах его еще пылал румянец лихорадки,
Как будто жизнь, подобно еврею, кровью окропила свои врата, 1355
Чтоб ангел смерти мог увидеть знамение и пройти мимо.
Неподвижный, бесчувственный, умирающий, он лежал, и дух его измученный
, Казалось, погружается в беспредельную пучину во мраке,
Мраке сна и смерти, вечно тонет и тонет.
Затем через те царства теней, в умноженных реверберациях, 1360
Он услышал тот крик боли, и через тишину, которая последовала,
Прошептал нежный голос, с акцентом нежным и святым,
"Габриэль! О мой возлюбленный!" и замерла в тишине.
Затем он увидел во сне еще раз дом своего детства;
Зеленые акадские луга, среди них лесные реки, 1365
Деревня, и горы, и редколесья; и, идя под их тенью,
Как в дни своей юности, Эванджелина восстала в его видении.
Слезы выступили у него на глазах; и когда он медленно поднял веки,
Исчезло видение, но Эванджелина опустилась на колени у его постели.
Напрасно он пытался прошептать ее имя, ибо непроизнесенные акценты
Умерли на его губах, и их движения показали, что сказал бы его язык.
Напрасно он пытался подняться; и Эванджелина, стоя на коленях рядом с ним,
Поцеловала его умирающие губы и положила голову себе на грудь.
Сладок был свет его глаз; но он вдруг погрузился во мрак,
Как когда порыв ветра задувает лампу в окно. 1375

  Все кончилось теперь, и надежда, и страх, и печаль,
Вся сердечная боль, беспокойная, ненасытная тоска,
Вся тупая, глубокая боль, И постоянная мука терпения!
И, прижав еще раз безжизненную голову к груди своей,
Смиренно склонила она свою и пробормотала: "Отец, благодарю тебя!" 1380

  Еще стоит лес первобытный; но вдали от его тени,
Бок о бок, в безымянных могилах, спят влюбленные.
Под скромными стенами маленького католического погоста,
В сердце города лежат они, неизвестные и незамеченные.
Ежедневно приливы и отливы жизни рядом с ними, 1385
Тысячи трепещущих сердец, где их покой и навеки,
Тысячи ноющих мозгов, где их больше нет дела,
Тысячи трудящихся рук, где их перестали работать. ,
Тысячи усталых ног, где завершили свой путь их!

  Еще стоит лес первобытный; но под сенью его ветвей 1390
Живет другая раса, с другими обычаями и языком.
Только по берегу скорбной и туманной Атлантики
Задержались немногочисленные акадские крестьяне, чьи отцы из ссылки
Шли обратно в родную землю, чтобы умереть на ее лоне.
В рыбацкой койке колесо и ткацкий станок все еще заняты; 1395
Девы еще носят свои нормандские шапки и домотканые кирты,
И у вечернего костра повторяют рассказ Эванджелины,
Пока из своих скалистых пещер Говорит соседний океан низким голосом, И
безутешным акцентом отвечает на вой леса.


SECTION V.


In that delightful land which is washed by the Delaware's waters,
Guarding in sylvan shades the name of Penn the apostle,
Stands on the banks of its beautiful stream the city he founded.
There all the air is balm, and the peach is the emblem of beauty.      1255
And the streets still re-echo the names of the trees of the forest,
As if they fain would appease the Dryads whose haunts they molested.
There from the troubled sea had Evangeline landed, an exile,
Finding among the children of Penn a home and a country.
There old Rene Leblanc had died; and when he departed,                1260
Saw at his side only one of all his hundred descendants.
Something at least there was in the friendly streets of the city,
Something that spake to her heart, and made her no longer a stranger;
And her ear was pleased with the Thee and Thou of the Quakers,
For it recalled the past, the old Acadian country,                1265
Where all men were equal, and all were brothers and sisters.
So, when the fruitless search, the disappointed endeavor,
Ended, to recommence no more upon earth, uncomplainingly,
Thither, as leaves to the light, were turned her thoughts and her footsteps.
As from a mountain's top the rainy mists of the morning                1270
Roll away, and afar we behold the landscape below us,
Sun-illumined, with shining rivers and cities and hamlets,
So fell the mists from her mind, and she saw the world far below her,
Dark no longer, but all illumined with love; and the pathway
Which she had climbed so far, lying smooth and fair in the distance.   1275
Gabriel was not forgotten. Within her heart was his image,
Clothed in the beauty of love and youth, as last she beheld him,
Only more beautiful made by his deathlike silence and absence.
Into her thoughts of him time entered not, for it was not.
Over him years had no power; he was not changed, but transfigured;     1280
He had become to her heart as one who is dead, and not absent;
Patience and abnegation of self, and devotion to others,
This was the lesson a life of trial and sorrow had taught her.
So was her love diffused, but, like to some odorous spices,
Suffered no waste nor loss, though filling the air with aroma.         1285
Other hope had she none, nor wish in life, but to follow,
Meekly with reverent steps, the sacred feet of her Saviour.
Thus many years she lived as a Sister of Mercy; frequenting
Lonely and wretched roofs in the crowded lanes of the city,
Where distress and want concealed themselves from the sunlight,        1290
Where disease and sorrow in garrets languished neglected.
Night after night when the world was asleep, as the watchman repeated
Loud, through the gusty streets, that all was well in the city,
High at some lonely window he saw the light of her taper.
Day after day, in the gray of the dawn, as slow through the suburbs    1295
Plodded the German farmer, with flowers and fruits for the market,
Met he that meek, pale face, returning home from its watchings.

  Then it came to pass that a pestilence fell on the city,
Presaged by wondrous signs, and mostly by flocks of wild pigeons,
Darkening the sun in their flight, with naught in their craws but an acorn. 1300
And, as the tides of the sea arise in the month of September,
Flooding some silver stream, till it spreads to a lake in the meadow,
So death flooded life, and, o'erflowing its natural margin,
Spread to a brackish lake the silver stream of existence.
Wealth had no power to bribe, nor beauty to charm, the oppressor;      1305
But all perished alike beneath the scourge of his anger;--
Only, alas! the poor, who had neither friends nor attendants,
Crept away to die in the almshouse, home of the homeless.
Then in the suburbs it stood, in the midst of meadows and woodlands;--
Now the city surrounds it; but still, with its gateway and wicket      1310
Meek, in the midst of splendor, its humble walls seem to echo
Softly the words of the Lord:--"The poor ye always have with you."
Thither, by night and by day, came the Sister of Mercy. The dying
Looked up into her face, and thought, indeed, to behold there
Gleams of celestial light encircle her forehead with splendor,         1315
Such as the artist paints o'er the brows of saints and apostles,
Or such as hangs by night o'er a city seen at a distance.
Unto their eyes it seemed the lamps of the city celestial,
Into whose shining gates erelong their spirits would enter.

  Thus, on a Sabbath morn, through the streets, deserted and silent,   1320
Wending her quiet way, she entered the door of the almshouse.
Sweet on the summer air was the odor of flowers in the garden,
And she paused on her way to gather the fairest among them,
That the dying once more might rejoice in their fragrance and beauty.
Then, as she mounted the stairs to the corridors, cooled by the east wind, 1325
Distant and soft on her ear fell the chimes from the belfry of Christ Church,
While, intermingled with these, across the meadows were wafted
Sounds of psalms, that were sung by the Swedes in their church at Wicaco.
Soft as descending wings fell the calm of the hour on her spirit;
Something within her said, "At length thy trials are ended;"           1330
And, with light in her looks, she entered the chambers of sickness.
Noiselessly moved about the assiduous, careful attendants,
Moistening the feverish lip, and the aching brow, and in silence
Closing the sightless eyes of the dead, and concealing their faces,
Where on their pallets they lay, like drifts of snow by the roadside.  1335
Many a languid head, upraised as Evangeline entered,
Turned on its pillow of pain to gaze while she passed, for her presence
Fell on their hearts like a ray of the sun on the walls of a prison.
And, as she looked around, she saw how Death the consoler,
Laying his hand upon many a heart, had healed it forever.              1340
Many familiar forms had disappeared in the night time;
Vacant their places were, or filled already by strangers.

  Suddenly, as if arrested, by fear or a feeling of wonder,
Still she stood, with her colorless lips apart, while a shudder
Ran through her frame, and, forgotten, the flowerets dropped from her fingers, 1345
And from her eyes and cheeks the light and bloom of the morning.
Then there escaped from her lips a cry of such terrible anguish,
That the dying heard it, and started up from their pillows.
On the pallet before her was stretched the form of an old man.
Long, and thin, and gray were the locks that shaded his temples;       1350
But, as he lay in the morning light, his face for a moment
Seemed to assume once more the forms of its earlier manhood;
So are wont to be changed the faces of those who are dying.
Hot and red on his lips still burned the flush of the fever,
As if life, like the Hebrew, with blood had besprinkled its portals,   1355
That the Angel of Death might see the sign, and pass over.
Motionless, senseless, dying, he lay, and his spirit exhausted
Seemed to be sinking down through infinite depths in the darkness,
Darkness of slumber and death, forever sinking and sinking.
Then through those realms of shade, in multiplied reverberations,      1360
Heard he that cry of pain, and through the hush that succeeded
Whispered a gentle voice, in accents tender and saint-like,
"Gabriel! O my beloved!" and died away into silence.
Then he beheld, in a dream, once more the home of his childhood;
Green Acadian meadows, with sylvan rivers among them,                1365
Village, and mountain, and woodlands; and, walking under their shadow,
As in the days of her youth, Evangeline rose in his vision.
Tears came into his eyes; and as slowly he lifted his eyelids,
Vanished the vision away, but Evangeline knelt by his bedside.
Vainly he strove to whisper her name, for the accents unuttered        1370
Died on his lips, and their motion revealed what his tongue would have spoken.
Vainly he strove to rise; and Evangeline, kneeling beside him,
Kissed his dying lips, and laid his head on her bosom.
Sweet was the light of his eyes; but it suddenly sank into darkness,
As when a lamp is blown out by a gust of wind at a casement.           1375

  All was ended now, the hope, and the fear, and the sorrow,
All the aching of heart, the restless, unsatisfied longing,
All the dull, deep pain, and constant anguish of patience!
And, as she pressed once more the lifeless head to her bosom,
Meekly she bowed her own, and murmured, "Father, I thank thee!"        1380

  Still stands the forest primeval; but far away from its shadow,
Side by side, in their nameless graves, the lovers are sleeping.
Under the humble walls of the little Catholic churchyard,
In the heart of the city, they lie, unknown and unnoticed.
Daily the tides of life go ebbing and flowing beside them,             1385
Thousands of throbbing hearts, where theirs are at rest and forever,
Thousands of aching brains, where theirs no longer are busy,
Thousands of toiling hands, where theirs have ceased from their labors,
Thousands of weary feet, where theirs have completed their journey!

  Still stands the forest primeval; but under the shade of its branches 1390
Dwells another race, with other customs and language.
Only along the shore of the mournful and misty Atlantic
Linger a few Acadian peasants, whose fathers from exile
Wandered back to their native land to die in its bosom.
In the fisherman's cot the wheel and the loom are still busy;           1395
Maidens still wear their Norman caps and their kirtles of homespun,
And by the evening fire repeat Evangeline's story,
While from its rocky caverns the deep-voiced, neighboring ocean
Speaks, and in accents disconsolate answers the wail of the forest.