Эванджелина, 4 часть

РАЗДЕЛ IV


  Далеко на западе лежит пустынная земля, где горы
Поднимают сквозь вечные снега свои высокие и светящиеся вершины.
Вниз от их зубчатых, глубоких оврагов, где ущелье, как ворота, 1080
Открывает проход грубо к колесам эмигрантского фургона,
На запад течет Орегон и Walleway и Owyhee.
На восток, окольными путями, среди гор Ветер-Ривер,
Через Долину пресной воды стремительно прыгает Небраска;
А к югу, от Фонтен-кибу и испанских сьерр, 1085
Изрезанные песками и камнями и гонимые ветром пустыни,
Бесчисленные потоки с непрерывным шумом спускаются к океану,
Как большие аккорды арфы, в громких и торжественных вибрациях.
Между этими ручьями раскинулись дивные, прекрасные прерии,
Волнистые бухты травы, вечно катящиеся в тени и на солнце, 1090
Яркие пышными гроздьями роз и лиловыми аморфами.
Над ними бродили стада буйволов, лосей и косуль;
По ним бродили волки и табуны лошадей без всадников;
Пламя, которое бушует и губит, и ветры, утомленные путешествием;
По ним бродят разрозненные племена детей Измаила, 1095
Окрашивая пустыню кровью; и над их страшными военными тропами
Кругами и парусами ввысь, на крыльях величественных, стервятник,
Как неумолимая душа вождя, убитого в бою,
По невидимой лестнице восходит и карабкается в небеса.
Кое-где поднимаются дымы от лагерей этих диких мародеров; 1100
Тут и там поднимаются рощи на берегах быстрых рек;
И угрюмый, молчаливый медведь, пустынный монах-отшельник,
Спускается вниз по их темным оврагам, чтобы копать корни у ручья,
И над всем небо, ясное и хрустальное небо,
Как оберегающая рука Бога, обращенная над ним. их. 1105

  В эту чудесную землю, у подножия гор Озарк,
далеко вошел Габриэль, преследуемый охотниками и звероловами.
День за днем, со своими проводниками-индейцами, дева и Василий
Следовали за его бегущими шагами и каждый день думали догнать его.
Иногда они видели или думали, что видели, дым его костра 1110
Поднимаются в утреннем воздухе с далекой равнины; но с наступлением темноты,
когда они достигли места, они нашли только угли и пепел.
И хотя их сердца временами были печальны и их тела были утомлены,
Надежда все же вела их, как волшебная Фата Моргана
Показала им свои озера света, которые отступали и исчезали перед ними. 1115

  Однажды, когда они сидели у своего вечернего костра, молча вошла
В маленький лагерь индейская женщина, чьи черты
Носили глубокие следы печали и терпения, столь же великого, как ее печаль.
Она была женщиной шауни, возвращавшейся домой к своему народу,
Из дальних охотничьих угодий жестоких каманчей, 1120 г.
Где был убит ее муж-канадец, курьер-де-буа.
Их сердца были тронуты ее рассказом, и самый теплый и дружеский прием
Подарили они слова радости, и она села и пировала среди них
Мясо буйвола и оленину, приготовленную на углях.
Но когда они поели, Василий и все его спутники, 1125
Утомленные долгим дневным переходом и погоней за оленями и бизонами,
Растянулись на земле и заснули там, где дрожащий огонь огня
Блеснул на их смуглых щеках. , и их формы, завернутые в одеяла,
Потом у дверей шатра Эванджелины она села и повторила
Медленно, с мягким, низким голосом, с очарованием ее индийского акцента, 1130
Всю историю ее любви, с ее удовольствиями и боли и реверсы.
Эванджелина плакала, услышав эту историю и узнав, что еще одно
Несчастное сердце, подобное ее собственному, любило и было разочаровано.
До глубины души растрогана жалостью и женским состраданием,
Но в печали своей радовалась тому, что рядом с нею страдалец, 1135
Она в свою очередь поведала о своей любви и всех ее бедствиях.
Онемев от удивления, шауни села, а когда она кончила,
Стилл замолчал; но наконец, как будто таинственный ужас
Пронзил ее мозг, она заговорила и повторила рассказ о Моуи;
Моуис, жених снега, который выиграл и женился на девушке. 1140
Но когда наступило утро, взошло и прошло из вигвама,
Угасая, тая и растворяясь в солнечном свете,
До тех пор, пока она не увидела его больше, хотя и последовала далеко в лес.
Затем тем сладким, тихим голосом, что казался странным заклинанием,
Рассказала она историю о прекрасной Лилинау, за которой ухаживал призрак, 1145
Которая сквозь сосны над отцовским домиком в тиши сумерки,
Дыша, как вечерний ветер, И шептали девушке о любви,
Пока она не последовала за его зеленым и развевающимся плюмажем через лес,
И никогда больше не возвращалась, и ее люди больше не видели ее.
Молча от изумления и странного удивления, Эванджелина слушала 1150
Мягкий поток своих волшебных слов, пока область вокруг нее не
Казалось заколдованной землей, а ее смуглая гостья чародейкой.
Медленно над вершинами Озаркских гор взошла луна,
Осветив маленькую палатку и таинственным великолепием
Прикоснувшись к мрачным листьям, Обняв и наполнив лес. 1155
С восхитительным шумом мчался ручей, И ветки
Колыхались и вздыхали над головой в еле слышном шепоте.
Мыслями о любви было наполнено сердце Эванджелины, но тайна,
Тонкое чувство вкралось от боли и неопределенного ужаса,
Как холодная ядовитая змея вползает в гнездо ласточки. 1160
Это был не земной страх. Дыхание из области духов
, Казалось, плавало в воздухе ночи; и она почувствовала на мгновение
, Что, как индейская дева, она тоже преследует призрак.
С этой мыслью она заснула, и страх и призрак исчезли.
Рано утром марш возобновился, и шауни 1165
Сказали, пока они шли: «На западном склоне этих гор
Живет в своей деревушке Вождь Миссии в Черном Мантии.
Он многому учит народ и говорит им о Марии и Иисусе;
Громко смеются сердца их от радости и плачут от боли, когда они слышат его».
Затем с внезапным и тайным волнением Эванджелина ответила:
«Пойдем в Миссию, ибо там нас ждут хорошие новости!»
Туда они повернули своих коней; и за отрогом гор,
Как только солнце село, Они услышали ропот голосов,
И на лугу, зеленом и широком, на берегу реки,
Увидели палатки христиан, палатки миссии иезуитов. . 1175
Под высоким дубом, что стоял посреди деревни,
На колени стоял вождь Черных мантий со своими детьми. Распятие, закрепленное
Высоко на стволе дерева, в тени виноградной лозы,
Смотрело агонизирующим лицом на толпу, стоявшую под ним на коленях.
Это была их сельская часовня. Вверху, сквозь причудливые своды 1180
Его воздушной крыши, поднималось пение их вечерни,
Смешивая свои ноты с тихим шелестом и вздохами ветвей.
Молчаливые, с непокрытыми головами, путники, подойдя ближе,
Склонились на колени на дерновом полу и присоединились к вечернему богослужению.
Но когда служба была сделана, и благословение упало 1185
Из рук священника, как семя из рук сеятеля,
Медленно преподобный человек подошел к незнакомцам, и
приветствовал их; и когда они ответили, он улыбнулся с благожелательным выражением,
Услышав домашние звуки своего родного языка в лесу,
И с добрыми словами провел их в свой вигвам. 1190
Там на циновках и шкурах они отдыхали, И на лепешках кукурузного початка
Пировали, и утоляли свою жажду из водяной тыквы учителя.
Вскоре была рассказана их история; и священник с торжественностью ответил: -
"Не шесть солнц взошло и зашло с тех пор, как Гавриил, сидящий
На этой циновке рядом со мной, где теперь покоится дева, 1195
Рассказал мне ту же печальную историю, затем встал и продолжил свой путь!"
Мягкий был голос священника, и он говорил с акцентом доброты;
Но на сердце Эванджелины легли его слова, как зимой снежинки
Падают в уединенное гнездо, из которого улетели птицы.
"Он ушел далеко на север," продолжал священник; «но осенью 1200 года,
когда погоня закончится, я снова вернусь в Миссию».
Тогда Эванджелина сказала, и ее голос был кротким и покорным:
«Позволь мне остаться с тобой, ибо моя душа печальна и огорчена».
Так казалось это мудрым и благом для всех; и к утру,
оседлав своего мексиканского скакуна, со своими индейскими проводниками и товарищами, 1205
вернулся домой Бэзил, а Эванджелина осталась в Миссии.

  Медленно, медленно, медленно дни сменяли друг друга, --
Дни, недели и месяцы; и кукурузные поля, которые зеленели
из-под земли, когда она пришла чужой, теперь махали вокруг нее,
Подняв свои тонкие стебли с переплетающимися листьями, образуя
монастыри для нищенствующих ворон и амбары, разграбленные белками.
Тогда в золотую погоду кукуруза была очищена, и девушки
Покраснели от каждого кроваво-красного уха, ибо это предвещало любовника,
Но над кривым смеялись и называли его вором на кукурузном поле.
Даже кроваво-красное ухо Эванджелине принес не ее возлюбленный. 1215
"Терпение!" сказал бы священник; «Имейте веру, и ваша молитва будет услышана!
Взгляните на это сильное растение, которое поднимает голову с луга,
Посмотрите, как его листья обращены к северу, как верный магнит;
Это цветок-компас, что палец Бог посадил
Здесь, в бездомной дикой местности, чтобы направить путь путника 1220
Над морскими, бездорожными, бескрайними просторами пустыни
Такова в душе человека вера. Цветы страсти,
Веселые и пышные цветы, ярче и полнее аромата,
Но они обманывают нас и сбивают с пути, и запах их смертелен.
Только это скромное растение может вести нас здесь, и в дальнейшем 1225
Увенчать нас цветами асфоделя, что мокры от росы непенте».

  Так пришла осень и прошла, и зима, а Гавриил не пришел;
Расцвела весна, и звуки малиновки и синей птицы
звучали сладко на земле и в лесу, но Габриэль не пришел.
Но от дуновения летних ветров донесся слух, 1230
Слаще, чем песня птицы, или оттенок, или запах цветов.
Говорят, что далеко на севере и востоке, в лесах Мичигана,
у Габриэля был свой домик на берегу реки Сагино.
И, с вернувшимися проводниками, что искали озера Святого Лаврентия,
Попрощавшись печально, Эванджелина ушла из Миссии. 1235
Когда по утомительным путям, длинными и опасными переходами,
Она достигла, наконец, глубины лесов Мичигана,
Нашла она охотничий домик заброшенным и разрушенным!

  Так скользили долгие печальные годы, и в разные времена года и в разных местах
Виднелась странствующая дева; -- 1240
То в шатрах благодати кротких моравских миссий,
То в шумных станах и на полях сражений войско,
Ныне в укромных деревушках, в поселках и многолюдных городах.
Как призрак, она пришла и ушла незамеченной.
Прекрасна была она и юна, когда в надежде начала дальний путь; 1245
Увядшей была она и старой, когда разочарованием кончилась.
Каждый последующий год что-то украл у ее красоты,
Оставив после себя все шире и глубже мрак и тень.
Тогда показались и растеклись по ее лбу легкие полосы седины,
Заря другой жизни, которая вспыхнула над ее земным горизонтом, 1250
Как в восточном небе первые слабые полосы утра.

SECTION IV


  Far in the West there lies a desert land, where the mountains
Lift, through perpetual snows, their lofty and luminous summits.
Down from their jagged, deep ravines, where the gorge, like a gateway, 1080
Opens a passage rude to the wheels of the emigrant's wagon,
Westward the Oregon flows and the Walleway and Owyhee.
Eastward, with devious course, among the Wind-river Mountains,
Through the Sweet-water Valley precipitate leaps the Nebraska;
And to the south, from Fontaine-quibout and the Spanish sierras,       1085
Fretted with sands and rocks, and swept by the wind of the desert,
Numberless torrents, with ceaseless sound, descend to the ocean,
Like the great chords of a harp, in loud and solemn vibrations.
Spreading between these streams are the wondrous, beautiful prairies,
Billowy bays of grass ever rolling in shadow and sunshine,             1090
Bright with luxuriant clusters of roses and purple amorphas.
Over them wandered the buffalo herds, and the elk, and the roebuck;
Over them wandered the wolves, and herds of riderless horses;
Fires that blast and blight, and winds that are weary with travel;
Over them wander the scattered tribes of Ishmael's children,           1095
Staining the desert with blood; and above their terrible war-trails
Circles and sails aloft, on pinions majestic, the vulture,
Like the implacable soul of a chieftain slaughtered in battle,
By invisible stairs ascending and scaling the heavens.
Here and there rise smokes from the camps of these savage marauders;   1100
Here and there rise groves from the margins of swift-running rivers;
And the grim, taciturn bear, the anchorite monk of the desert,
Climbs down their dark ravines to dig for roots by the brook-side,
And over all is the sky, the clear and crystalline heaven,
Like the protecting hand of God inverted above them.                1105

  Into this wonderful land, at the base of the Ozark Mountains,
Gabriel far had entered, with hunters and trappers behind him.
Day after day, with their Indian guides, the maiden and Basil
Followed his flying steps, and thought each day to o'ertake him.
Sometimes they saw, or thought they saw, the smoke of his camp-fire    1110
Rise in the morning air from the distant plain; but at nightfall,
When they had reached the place, they found only embers and ashes.
And, though their hearts were sad at times and their bodies were weary,
Hope still guided them on, as the magic Fata Morgana
Showed them her lakes of light, that retreated and vanished before them. 1115

  Once, as they sat by their evening fire, there silently entered
Into the little camp an Indian woman, whose features
Wore deep traces of sorrow, and patience as great as her sorrow.
She was a Shawnee woman returning home to her people,
From the far-off hunting-grounds of the cruel Camanches,               1120
Where her Canadian husband, a coureur-des-bois, had been murdered.
Touched were their hearts at her story, and warmest and friendliest welcome
Gave they, the words of cheer, and she sat and feasted among them
On the buffalo-meat and the venison cooked on the embers.
But when their meal was done, and Basil and all his companions,        1125
Worn with the long day's march and the chase of the deer and the bison,
Stretched themselves on the ground, and slept where the quivering fire-light
Flashed on their swarthy cheeks, and their forms wrapped up in their blankets,
Then at the door of Evangeline's tent she sat and repeated
Slowly, with soft, low voice, and the charm of her Indian accent,      1130
All the tale of her love, with its pleasures, and pains, and reverses.
Much Evangeline wept at the tale, and to know that another
Hapless heart like her own had loved and had been disappointed.
Moved to the depths of her soul by pity and woman's compassion,
Yet in her sorrow pleased that one who had suffered was near her,      1135
She in turn related her love and all its disasters.
Mute with wonder the Shawnee sat, and when she had ended
Still was mute; but at length, as if a mysterious horror
Passed through her brain, she spake, and repeated the tale of the Mowis;
Mowis, the bridegroom of snow, who won and wedded a maiden.            1140
But, when the morning came, arose and passed from the wigwam,
Fading and melting away and dissolving into the sunshine,
Till she beheld him no more, though she followed far into the forest.
Then, in those sweet, low tones, that seemed like a weird incantation,
Told she the tale of the fair Lilinau, who was wooed by a phantom,     1145
That, through the pines o'er her father's lodge, in the hush of the twilight,
Breathed like the evening wind, and whispered love to the maiden,
Till she followed his green and waving plume through the forest,
And nevermore returned, nor was seen again by her people.
Silent with wonder and strange surprise, Evangeline listened           1150
To the soft flow of her magical words, till the region around her
Seemed like enchanted ground, and her swarthy guest the enchantress.
Slowly over the tops of the Ozark Mountains the moon rose,
Lighting the little tent, and with a mysterious splendor
Touching the sombre leaves, and embracing and filling the woodland.    1155
With a delicious sound the brook rushed by, and the branches
Swayed and sighed overhead in scarcely audible whispers.
Filled with the thoughts of love was Evangeline's heart, but a secret,
Subtile sense crept in of pain and indefinite terror,
As the cold, poisonous snake creeps into the nest of the swallow.      1160
It was no earthly fear. A breath from the region of spirits
Seemed to float in the air of night; and she felt for a moment
That, like the Indian maid, she, too, was pursuing a phantom.
With this thought she slept, and the fear and the phantom had vanished.
Early upon the morrow the march was resumed, and the Shawnee           1165
Said, as they journeyed along,--"On the western slope of these mountains
Dwells in his little village the Black Robe chief of the Mission.
Much he teaches the people, and tells them of Mary and Jesus;
Loud laugh their hearts with joy, and weep with pain, as they hear him."
Then, with a sudden and secret emotion, Evangeline answered,           1170
"Let us go to the Mission, for there good tidings await us!"
Thither they turned their steeds; and behind a spur of the mountains,
Just as the sun went down, they heard a murmur of voices,
And in a meadow green and broad, by the bank of a river,
Saw the tents of the Christians, the tents of the Jesuit Mission.      1175
Under a towering oak, that stood in the midst of the village,
Knelt the Black Robe chief with his children. A crucifix fastened
High on the trunk of the tree, and overshadowed by grapevines,
Looked with its agonized face on the multitude kneeling beneath it.
This was their rural chapel. Aloft, through the intricate arches       1180
Of its aerial roof, arose the chant of their vespers,
Mingling its notes with the soft susurrus and sighs of the branches.
Silent, with heads uncovered, the travellers, nearer approaching,
Knelt on the swarded floor, and joined in the evening devotions.
But when the service was done, and the benediction had fallen          1185
Forth from the hands of the priest, like seed from the hands of the sower,
Slowly the reverend man advanced to the strangers, and bade them
Welcome; and when they replied, he smiled with benignant expression,
Hearing the homelike sounds of his mother-tongue in the forest,
And with words of kindness conducted them into his wigwam.             1190
There upon mats and skins they reposed, and on cakes of the maize-ear
Feasted, and slaked their thirst from the water-gourd of the teacher.
Soon was their story told; and the priest with solemnity answered:--
"Not six suns have risen and set since Gabriel, seated
On this mat by my side, where now the maiden reposes,                1195
Told me the same sad tale; then arose and continued his journey!"
Soft was the voice of the priest, and he spake with an accent of kindness;
But on Evangeline's heart fell his words as in winter the snow-flakes
Fall into some lone nest from which the birds have departed.
"Far to the north he has gone," continued the priest; "but in autumn,  1200
When the chase is done, will return again to the Mission."
Then Evangeline said, and her voice was meek and submissive,
"Let me remain with thee, for my soul is sad and afflicted."
So seemed it wise and well unto all; and betimes on the morrow,
Mounting his Mexican steed, with his Indian guides and companions,     1205
Homeward Basil returned, and Evangeline stayed at the Mission.

  Slowly, slowly, slowly the days succeeded each other,--
Days and weeks and months; and the fields of maize that were springing
Green from the ground when a stranger she came, now waving about her,
Lifted their slender shafts, with leaves interlacing, and forming      1210
Cloisters for mendicant crows and granaries pillaged by squirrels.
Then in the golden weather the maize was husked, and the maidens
Blushed at each blood-red ear, for that betokened a lover,
But at the crooked laughed, and called it a thief in the corn-field.
Even the blood-red ear to Evangeline brought not her lover.            1215
"Patience!" the priest would say; "have faith, and thy prayer will be answered!
Look at this vigorous plant that lifts its head from the meadow,
See how its leaves are turned to the north, as true as the magnet;
This is the compass-flower, that the finger of God has planted
Here in the houseless wild, to direct the traveller's journey          1220
Over the sea-like, pathless, limitless waste of the desert.
Such in the soul of man is faith. The blossoms of passion,
Gay and luxuriant flowers, are brighter and fuller of fragrance,
But they beguile us, and lead us astray, and their odor is deadly.
Only this humble plant can guide us here, and hereafter                1225
Crown us with asphodel flowers, that are wet with the dews of nepenthe."

  So came the autumn, and passed, and the winter--yet Gabriel came not;
Blossomed the opening spring, and the notes of the robin and bluebird
Sounded sweet upon wold and in wood, yet Gabriel came not.
But on the breath of the summer winds a rumor was wafted               1230
Sweeter than the song of bird, or hue or odor of blossom.
Far to the north and east, it is said, in the Michigan forests,
Gabriel had his lodge by the banks of the Saginaw River.
And, with returning guides, that sought the lakes of St. Lawrence,
Saying a sad farewell, Evangeline went from the Mission.               1235
When over weary ways, by long and perilous marches,
She had attained at length the depths of the Michigan forests,
Found she the hunter's lodge deserted and fallen to ruin!

  Thus did the long sad years glide on, and in seasons and places
Divers and distant far was seen the wandering maiden;--                1240
Now in the Tents of Grace of the meek Moravian Missions,
Now in the noisy camps and the battle-fields of the army,
Now in secluded hamlets, in towns and populous cities.
Like a phantom she came, and passed away unremembered.
Fair was she and young, when in hope began the long journey;           1245
Faded was she and old, when in disappointment it ended.
Each succeeding year stole something away from her beauty,
Leaving behind it, broader and deeper, the gloom and the shadow.
Then there appeared and spread faint streaks of gray o'er her forehead,
Dawn of another life, that broke o'er her earthly horizon,             1250
As in the eastern sky the first faint streaks of the morning.