Эванджелина, 3 часть

 Рядом с берегом реки, в тени дубов, на ветвях которых
красовались гирлянды из испанского мха и мистической омелы,
Такие, какие друиды срубали золотыми топорами в Святочный прилив, 890
Стоял, уединенный и неподвижный, дом пастух. Сад
Опоясал его поясом пышных цветов,
Наполняя воздух благоуханием. Сам дом был из бревен
, вытесанных из кипариса и тщательно подогнанных друг к другу.
Большая и низкая была крыша; и на тонких колоннах, поддерживаемых, 895
Увитых розами, окруженных виноградной лозой, широкая и просторная веранда,
Приют колибри и пчелы, простиралась вокруг нее.
В каждом конце дома, среди цветов сада, По
голубятням стояли, как вечный символ любви,
Сцены бесконечных ухаживаний и бесконечных споров соперников. 900
Над местом воцарилась тишина. Линия тени и солнца
Пробежала по верхушкам деревьев; но сам дом был в тени,
И из его трубы, поднимаясь и медленно расширяясь
В вечерний воздух, поднимался тонкий голубой столбик дыма.
В задней части дома, от садовых ворот, шла тропа 905
Через большие дубовые рощи к окраинам бескрайней прерии,
В чье море цветов медленно опускалось солнце.
Полный света, как корабли с теневым полотном,
Свисающие со своих рангоутов в неподвижном штиле в тропиках,
Стояла группа деревьев, с переплетенными веревками виноградных лоз. 910

  Как раз там, где лес встречался с цветущим прибоем прерии,
Верхом на коне, с испанским седлом и стременами,
Сидел пастух, одетый в гетры и камзол из оленьей шкуры.
Широкое и смуглое было лицо, которое из-под испанского сомбреро
смотрело на мирную сцену величественным взглядом своего хозяина. 915
Вокруг него были бесчисленные стада коров,
Тихо пасшихся на лугах и вдыхавших парную свежесть,
Что поднималась из реки и растекалась по ландшафту.
Медленно подняв рог, висевший на боку, и
полностью расправив свою широкую, глубокую грудь, он издал дуновение, которое раздалось 920
Дико, сладко и далеко в неподвижном влажном вечернем воздухе.
Вдруг из травы
Взошли, как хлопья пены на встречных течениях океана, длинные белые рога быка.
Мгновение молча смотрели они, потом рев понесся над прерией,
И вся масса стала облаком, тенью вдалеке. 925
Затем, когда пастух повернулся к дому, через ворота сада
Увидел он формы священника и девушки, идущих ему навстречу.
Внезапно он спрыгнул с лошади в изумлении и вперед
Толкнулся с протянутыми руками и восклицаниями удивления;
Увидев его лицо, они узнали кузнеца Василия. 930
Сердечный прием был у него, когда он вел своих гостей в сад.
Там, в розовой беседке, с бесконечными вопросами и ответами
Дали они выход своим сердцам, И возобновили свои дружеские объятия,
Смеясь и плача попеременно, или сидя молча и задумчиво.
Вдумчивый, потому что Гавриил не пришел; и теперь темные сомнения и опасения 935
Украли сердце девы; и Бэзил, несколько смущенный,
Нарушил молчание и сказал: "Если вы пришли по Атчафалае,
Как вы нигде не встретили лодку моего Габриэля на реке?"
По лицу Эванджелины при словах Василия пробежала тень.
Слезы выступили у нее на глазах, и она сказала с дрожащим акцентом: 940
"Ушел? Габриэль ушел?" и, спрятав лицо на его плече,
Все ее перегруженное сердце дрогнуло, и она плакала и причитала.
Тогда добрый Бэзил сказал, и голос его стал веселее, когда он сказал это:
«Ободрись, дитя мое, только сегодня он ушел.
Глупый мальчик! он оставил меня наедине с моими стадами и моими лошадьми . 945
Угрюмый и беспокойный, взрослый, испытанный и беспокойный, его дух
Не мог больше выносить спокойствия этого тихого существования , Всегда
думая о тебе, всегда неуверенный и печальный,
Всегда молчаливый или говоря только о тебе и о своих бедах,
Он наконец Мужчинам и девицам он так надоел, 950
Утомил даже меня, что, наконец, я одумался и послал его
в город Адайес торговать мулов с испанцами , а
оттуда он пойдет по индейским тропам к горам Озарк. ,
Охота за пушниной в лесах, на реках, ловящих бобра.
Поэтому ободритесь; мы пойдем за беглым любовником; 955
Он недалеко в пути, и Судьба и потоки против него.
Завтра вверх и вдаль , и сквозь красную росу утра
Мы быстро последуем за ним и приведем его обратно в свою тюрьму».

  Затем послышались радостные голоса, и с берега реки на
руках товарищей поднялся скрипач Михаил. 960
Долго жил он под кровом Василия, как бог на Олимпе,
Не имея другой заботы, кроме как раздавать музыку смертным.
Он был известен своими серебряными локонами и своей скрипкой.
«Да здравствует Майкл, — кричали они, — наш храбрый акадский менестрель!»
Когда они несли его в триумфальном шествии; И тут же 965
Отец Фелициан двинулся вперед с Эванджелиной, Приветствуя старика
Ласково и часто, и вспоминая прошлое, в то время как Василий, восхищенный,
Приветствовал с веселой радостью своих старых товарищей и сплетников,
Смеясь громко и долго, и обнимая матерей и дочерей.
Много они дивились, увидев богатство кузнеца ci-devant, 970
Все его владения и его стада, и его патриархальное поведение;
Они очень удивились, услышав его рассказы о почве и климате,
И о прериях, чьи бесчисленные стада были его, кто их взял;
Каждый думал в сердце своем, что и он пойдет и сделает то же самое.
Таким образом они поднялись по ступенькам, и, пересекая ветреную веранду, 975
Вошли в зал дома, где уже ужин Василия
Ожидал его позднего возвращения; и они отдыхали и пировали вместе.

  Над радостным пиром опустилась внезапная тьма.
Все было безмолвно снаружи, и, освещая пейзаж серебром, Яркая
взошла росистая луна и мириады звезд; но в дверях, 980
Ярче, чем эти, сияли лица друзей в мерцающем свете лампы.
Затем со своего места наверху, во главе стола, пастух
излил свое сердце и свое вино вместе в бесконечном изобилии.
Закуривая свою трубку, наполненную сладким табаком Натчиточес,
Так говорил он своим гостям, которые слушали и улыбались, слушая: -- 985
"Добро пожаловать еще раз, мои друзья, давно без друзей и бездомных,
Добро пожаловать еще раз В дом, который, быть может, лучше прежнего!
Здесь не голодная зима стынет нашу кровь, как реки,
Здесь не каменистая земля не вызывает гнева земледельца,
Плавно лемех проходит по земле, как киль по воде. 990
Круглый год цветут апельсиновые рощи, и
за одну ночь травы вырастают больше, чем за целое канадское лето , и здесь
бесчисленные стада бродят по прериям и невостребованы; 995 После того, как ваши дома будут построены, и ваши поля пожелтеют от урожая,
Ни один король Англии Джордж не изгонит вас из ваших усадеб, Сжигая ваши жилища и амбары, и воровство ваши фермы и ваш скот». Сказавши эти слова, он выпустил из ноздрей гневную тучу, И его громадная смуглая рука с грохотом опустилась на стол, 1000 Так что гости все вздрогнули; и отец Фелициан, изумленный, Внезапно остановился, со щепоткой нюхательного табака на полпути к его ноздрям. Но храбрый Василий продолжал, и слова его были мягче и веселее: -- Только остерегайтесь лихорадки, друзья мои, остерегайтесь лихорадки! Ибо она не похожа на наш холодный акадский климат, 1005 Излеченный ношением паука короче, на шее!" Затем у двери послышались голоса, и приближающиеся шаги раздались на лестнице и на полу веранды, наполненной ветром. Это были окрестные креолы и мелкие акадские плантаторы, Всех которых позвали в дом пастуха Василия. 1010 Веселой была встреча давних товарищей и соседей: Друг друга в объятьях сжимал; и те, кто раньше были как чужие, Встретившись в изгнании, тотчас же стали друг другу друзьями, Связанные нежными узами общей страны вместе. Но в соседнем зале мелодия музыки, исходившая 1015 С гармоничных струн Михайловской мелодичной скрипки, Прервала всю дальнейшую речь. Прочь, как дети в восторге, Все забытое рядом, они отдались сводящему с ума Вихрю головокружительного танца, который несся и качался под музыку, Сказочный, с сияющими глазами и трепетом развевающихся одежд. 1020   Между тем в стороне, во главе зала, сидели священник и пастух, беседуя вместе о прошлом, настоящем и будущем; В то время как Эванджелина стояла как зачарованная, ибо в ней поднялись старые воспоминания, и громко среди музыки услышала она шум моря, и неукротимая печаль 1025 Настигла ее сердце, и незаметно она прокралась в сад . Прекрасна была ночь. За черной стеною леса, С серебром оканчивая вершину, взошла луна. На реку Падал кое-где сквозь ветки трепетный отблеск лунного света, Как сладкие мысли о любви на помраченном и коварном духе. 1030 Ближе и вокруг нее многообразные цветы сада Изливали свои души в ароматах, которые были их молитвами и признаниями Ночи, когда она шла своим путем, как безмолвный картезианец. Полнее аромата, чем они, и так же тяжело от теней и ночных рос, Повисло сердце девы. Спокойствие и волшебный лунный свет 1035 Казалось, душу ее заливали невыразимой тоской, Когда через садовую калитку, под тенью дубов, Прошла она по тропинке к краю бескрайней прерии. Он лежал безмолвный, с серебристой дымкой на нем, и светлячки Сверкали и улетали в смешанном и бесконечном количестве. 1040 Над ее головою звезды, мысли Божьи в небесах, Сияли в глазах человека, который перестал дивиться и поклоняться, Только когда пылающая комета увидела на стенах того храма, Как будто рука явилась и написано на них: «Уфарсин». И душа девы, между звездами и светлячками, 1045 Блуждала одна, и она кричала: "О Гавриил! О мой возлюбленный! Ты так близок ко мне, и все же я не могу видеть тебя? Ты так близок мне, и все же твой голос не достигает меня? Ах, как часто твои ноги ступали по этой тропе в прерии! Ах, как часто твои глаза смотрели на окружающие меня леса! 1050 Ах, как часто возвращаясь под этот дуб от работы, Ты прилег отдохнуть и увидеть меня во сне! Когда эти глаза увидят, что эти руки будут скрещены вокруг тебя?» Громко, внезапно и близко нота козодоя звучала , Как флейта в лесу; и тотчас, через соседние чащи, 1055 Все дальше и дальше он плыл и опускался в тишину. "Терпение!" шептали дубы из пророческих пещер тьмы; И с залитого лунным светом луга ответил вздох: "Завтра!"   Ярко взошло солнце на следующий день; и все цветы сада Омыли его сияющие ноги своими слезами и помазали его локоны 1060 Восхитительным бальзамом, который они несли в своих хрустальных сосудах. "Прощание!" — сказал священник, стоя у темного порога. «Смотрите, принесите нам Блудного Сына от его поста и голода, И также Юродивую Деву, которая спала, когда шел жених». "Прощание!" ответила девица, и, улыбаясь, с Василием спустились 1065 Вниз к краю реки, где уже ждали лодочники. Так начав свой путь с утра, и солнца, и радости, Стремительно последовали они за бегством того, кто мчался перед ними, Порывом судьбы, как мертвый лист над пустыней, Унесенный порывом судьбы. Ни в тот день, ни в следующий, ни в последующий день 1070 Нашли они след его следа в озере, лесу или реке, И спустя много дней они не нашли его; но только смутные и ненадежные Слухи были их проводниками по дикой и пустынной стране; Пока в маленьком постоялом дворе испанского городка Адайес, Усталые и измученные, они сошли и узнали от болтливого хозяина 1075 года, Что накануне, с лошадьми, проводниками и товарищами, Габриэль покинул деревню и пошел по дороге прерии.
***

SECTION III.


  Near to the bank of the river, o'ershadowed by oaks from whose branches
Garlands of Spanish moss and of mystic mistletoe flaunted,
Such as the Druids cut down with golden hatchets at Yule-tide,          890
Stood, secluded and still, the house of the herdsman. A garden
Girded it round about with a belt of luxuriant blossoms,
Filling the air with fragrance. The house itself was of timbers
Hewn from the cypress-tree, and carefully fitted together.
Large and low was the roof; and on slender columns supported,           895
Rose-wreathed, vine-encircled, a broad and spacious veranda,
Haunt of the humming-bird and the bee, extended around it.
At each end of the house, amid the flowers of the garden,
Stationed the dove-cots were, as love's perpetual symbol,
Scenes of endless wooing, and endless contentions of rivals.            900
Silence reigned o'er the place. The line of shadow and sunshine
Ran near the tops of the trees; but the house itself was in shadow,
And from its chimney-top, ascending and slowly expanding
Into the evening air, a thin blue column of smoke rose.
In the rear of the house, from the garden gate, ran a pathway           905
Through the great groves of oak to the skirts of the limitless prairie,
Into whose sea of flowers the sun was slowly descending.
Full in his track of light, like ships with shadowy canvas
Hanging loose from their spars in a motionless calm in the tropics,
Stood a cluster of trees, with tangled cordage of grapevines.           910

  Just where the woodlands met the flowery surf of the prairie,
Mounted upon his horse, with Spanish saddle and stirrups,
Sat a herdsman, arrayed in gaiters and doublet of deerskin.
Broad and brown was the face that from under the Spanish sombrero
Gazed on the peaceful scene, with the lordly look of its master.        915
Round about him were numberless herds of kine that were grazing
Quietly in the meadows, and breathing the vapory freshness
That uprose from the river, and spread itself over the landscape.
Slowly lifting the horn that hung at his side, and expanding
Fully his broad, deep chest, he blew a blast, that resounded            920
Wildly and sweet and far, through the still damp air of the evening.
Suddenly out of the grass the long white horns of the cattle
Rose like flakes of foam on the adverse currents of ocean.
Silent a moment they gazed, then bellowing rushed o'er the prairie,
And the whole mass became a cloud, a shade in the distance.             925
Then, as the herdsman turned to the house, through the gate of the garden
Saw he the forms of the priest and the maiden advancing to meet him.
Suddenly down from his horse he sprang in amazement, and forward
Pushed with extended arms and exclamations of wonder;
When they beheld his face, they recognized Basil the blacksmith.        930
Hearty his welcome was, as he led his guests to the garden.
There in an arbor of roses with endless question and answer
Gave they vent to their hearts, and renewed their friendly embraces,
Laughing and weeping by turns, or sitting silent and thoughtful.
Thoughtful, for Gabriel came not; and now dark doubts and misgivings    935
Stole o'er the maiden's heart; and Basil, somewhat embarrassed,
Broke the silence and said, "If you came by the Atchafalaya,
How have you nowhere encountered my Gabriel's boat on the bayous?"
Over Evangeline's face at the words of Basil a shade passed.
Tears came into her eyes, and she said, with a tremulous accent,        940
"Gone? is Gabriel gone?" and, concealing her face on his shoulder,
All her o'erburdened heart gave way, and she wept and lamented.
Then the good Basil said,--and his voice grew blithe as he said it,--
"Be of good cheer, my child; it is only today he departed.
Foolish boy! he has left me alone with my herds and my horses.          945
Moody and restless grown, and tried and troubled, his spirit
Could no longer endure the calm of this quiet existence.
Thinking ever of thee, uncertain and sorrowful ever,
Ever silent, or speaking only of thee and his troubles,
He at length had become so tedious to men and to maidens,               950
Tedious even to me, that at length I bethought me, and sent him
Unto the town of Adayes to trade for mules with the Spaniards.
Thence he will follow the Indian trails to the Ozark Mountains,
Hunting for furs in the forests, on rivers trapping the beaver.
Therefore be of good cheer; we will follow the fugitive lover;          955
He is not far on his way, and the Fates and the streams are against him.
Up and away tomorrow, and through the red dew of the morning,
We will follow him fast, and bring him back to his prison."

  Then glad voices were heard, and up from the banks of the river,
Borne aloft on his comrades' arms, came Michael the fiddler.            960
Long under Basil's roof had he lived, like a god on Olympus,
Having no other care than dispensing music to mortals.
Far renowned was he for his silver locks and his fiddle.
"Long live Michael," they cried, "our brave Acadian minstrel!"
As they bore him aloft in triumphal procession; and straightway         965
Father Felician advanced with Evangeline, greeting the old man
Kindly and oft, and recalling the past, while Basil, enraptured,
Hailed with hilarious joy his old companions and gossips,
Laughing loud and long, and embracing mothers and daughters.
Much they marvelled to see the wealth of the ci-devant blacksmith,      970
All his domains and his herds, and his patriarchal demeanor;
Much they marvelled to hear his tales of the soil and the climate,
And of the prairies, whose numberless herds were his who would take them;
Each one thought in his heart, that he, too, would go and do likewise.
Thus they ascended the steps, and, crossing the breezy veranda,         975
Entered the hall of the house, where already the supper of Basil
Waited his late return; and they rested and feasted together.

  Over the joyous feast the sudden darkness descended.
All was silent without, and, illuming the landscape with silver,
Fair rose the dewy moon and the myriad stars; but within doors,         980
Brighter than these, shone the faces of friends in the glimmering lamplight.
Then from his station aloft, at the head of the table, the herdsman
Poured forth his heart and his wine together in endless profusion.
Lighting his pipe, that was filled with sweet Natchitoches tobacco,
Thus he spake to his guests, who listened, and smiled as they listened:-- 985
"Welcome once more, my friends, who long have been friendless and homeless,
Welcome once more to a home, that is better perchance than the old one!
Here no hungry winter congeals our blood like the rivers;
Here no stony ground provokes the wrath of the farmer;
Smoothly the plowshare runs through the soil, as a keel through the water. 990
All the year round the orange-groves are in blossom; and grass grows
More in a single night than a whole Canadian summer.
Here, too, numberless herds run wild and unclaimed in the prairies;
Here, too, lands may be had for the asking, and forests of timber
With a few blows of the axe are hewn and framed into houses.            995
After your houses are built, and your fields are yellow with harvests,
No King George of England shall drive you away from your homesteads,
Burning your dwellings and barns, and stealing your farms and your cattle."
Speaking these words, he blew a wrathful cloud from his nostrils,
While his huge, brown hand came thundering down on the table,          1000
So that the guests all started; and Father Felician, astounded,
Suddenly paused, with a pinch of snuff half-way to his nostrils.
But the brave Basil resumed, and his words were milder and gayer:--
"Only beware of the fever, my friends, beware of the fever!
For it is not like that of our cold Acadian climate,                1005
Cured by wearing a spider hung round one's neck in a nutshell!"
Then there were voices heard at the door, and footsteps approaching
Sounded upon the stairs and the floor of the breezy veranda.
It was the neighboring Creoles and small Acadian planters,
Who had been summoned all to the house of Basil the herdsman.          1010
Merry the meeting was of ancient comrades and neighbors:
Friend clasped friend in his arms; and they who before were as strangers,
Meeting in exile, became straightway as friends to each other,
Drawn by the gentle bond of a common country together.
But in the neighboring hall a strain of music, proceeding              1015
From the accordant strings of Michael's melodious fiddle,
Broke up all further speech. Away, like children delighted,
All things forgotten beside, they gave themselves to the maddening
Whirl of the dizzy dance as it swept and swayed to the music,
Dreamlike, with beaming eyes and the rush of fluttering garments.      1020

  Meanwhile, apart, at the head of the hall, the priest and the herdsman
Sat, conversing together of past and present and future;
While Evangeline stood like one entranced, for within her
Olden memories rose, and loud in the midst of the music
Heard she the sound of the sea, and an irrepressible sadness           1025
Came o'er her heart, and unseen she stole forth into the garden.
Beautiful was the night. Behind the black wall of the forest,
Tipping its summit with silver, arose the moon. On the river
Fell here and there through the branches a tremulous gleam of the moonlight,
Like the sweet thoughts of love on a darkened and devious spirit.      1030
Nearer and round about her, the manifold flowers of the garden
Poured out their souls in odors, that were their prayers and confessions
Unto the night, as it went its way, like a silent Carthusian.
Fuller of fragrance than they, and as heavy with shadows and night-dews,
Hung the heart of the maiden. The calm and the magical moonlight       1035
Seemed to inundate her soul with indefinable longings,
As, through the garden gate, and beneath the shade of the oak-trees,
Passed she along the path to the edge of the measureless prairie.
Silent it lay, with a silvery haze upon it, and fire-flies
Gleaming and floating away in mingled and infinite numbers.            1040
Over her head the stars, the thoughts of God in the heavens,
Shone on the eyes of man, who had ceased to marvel and worship,
Save when a blazing comet was seen on the walls of that temple,
As if a hand had appeared and written upon them, "Upharsin."
And the soul of the maiden, between the stars and the fire-flies,      1045
Wandered alone, and she cried, "O Gabriel! O my beloved!
Art thou so near unto me, and yet I cannot behold thee?
Art thou so near unto me, and yet thy voice does not reach me?
Ah! how often thy feet have trod this path to the prairie!
Ah! how often thine eyes have looked on the woodlands around me!       1050
Ah! how often beneath this oak, returning from labor,
Thou hast lain down to rest, and to dream of me in thy slumbers!
When shall these eyes behold, these arms be folded about thee?"
Loud and sudden and near the note of a whippoorwill sounded
Like a flute in the woods; and anon, through the neighboring thickets, 1055
Farther and farther away it floated and dropped into silence.
"Patience!" whispered the oaks from oracular caverns of darkness;
And, from the moonlit meadow, a sigh responded, "To-morrow!"

  Bright rose the sun next day; and all the flowers of the garden
Bathed his shining feet with their tears, and anointed his tresses     1060
With the delicious balm that they bore in their vases of crystal.
"Farewell!" said the priest, as he stood at the shadowy threshold;
"See that you bring us the Prodigal Son from his fasting and famine,
And, too, the Foolish Virgin, who slept when the bridegroom was coming."
"Farewell!" answered the maiden, and, smiling, with Basil descended    1065
Down to the river's brink, where the boatmen already were waiting.
Thus beginning their journey with morning, and sunshine, and gladness,
Swiftly they followed the flight of him who was speeding before them,
Blown by the blast of fate like a dead leaf over the desert.
Not that day, nor the next, nor yet the day that succeeded,            1070
Found they trace of his course, in lake or forest or river,
Nor, after many days, had they found him; but vague and uncertain
Rumors alone were their guides through a wild and desolate country;
Till, at the little inn of the Spanish town of Adayes,
Weary and worn, they alighted, and learned from the garrulous landlord 1075
That on the day before, with horses and guides and companions,
Gabriel left the village, and took the road of the prairies.