Эванджелина, от автора и 1 часть

   Генри Уодсворт Лонгфелло родился в Портленде, штат Мэн, 27 февраля 1807 года. Его отец и мать были англичанами, а мать была потомком «Джона Олдена и Присциллы». Стивен Лонгфелло, его отец, был юристом и государственным деятелем. Школьная жизнь Генри началась в возрасте трех лет. Когда ему было шесть лет, он мог читать, писать по буквам и умножать, а в семь лет он уже наполовину освоил латинскую грамматику. Он рано проявил вкус к чтению и читал не только небольшой набор книг своего отца, но и часто посещал Портлендскую библиотеку и книжные магазины. «Битва у пруда Ловелла» было его первым стихотворением, написанным, когда ему было тринадцать. Он поступил в Боудойн-колледж в возрасте четырнадцать, получив высшее образование в 1825 году. Во второй половине своей студенческой жизни он начал проявлять значительные литературные наклонности. Вскоре после
окончания Боудойна Лонгфелло был избран профессором современных языков в этом учреждении. Прежде чем приступить к своей работе, он провёл три года в учебе и путешествии по Европе, вернувшись в Америку в 1829 году. В течение пяти с половиной лет он преподавал в Боудойне, в течение которых он начал серьёзную писательскую деятельность. В 1834 году Гарвард призвал его на кафедру современных языков. Он снова совершил поездку в Европу для дальнейшего обучения. Лонгфелло был связан с Гарвардом в течение девятнадцати лет, оставив свой пост в 1854 году, чтобы посвятить все свое время литературе.

Два его основных прозаических произведения — «Outre Mer» и «Hyperion». За последним
последовал сборник стихов под названием «Голоса ночи». «Баллады и
другие стихотворения» появились в 1841 году и показали гораздо больший талант. «Евангелина» написана в 1847 году; «Гайавата» в 1855 году и «Ухаживание за Майлзом Стэндишем» в 1857 году. «Эванджелина» и «Гайавата» считаются лучшими из его длинных
стихотворений. «Строительство корабля» и «Эксельсиор», пожалуй, самые известные
из его коротких стихотворений. Лонгфелло умер в Кембридже в 1882 году...
*
 ПОЭМА «Эванджелина» считается шедевром Лонгфелло среди его длинных стихотворений. Говорят, что он был любимым произведением автора. Она имеет всеобщую
популярность, будучи переведенной на многие языки.
Э. С. Стедман называет его «Цветком американских идиллий».

«Эванджелина» — это повествовательная поэма, поскольку в ней рассказывается история. К этому типу относятся некоторые из величайших мировых поэм, в частности «Илиада» и
«Одиссея» Гомера и «Энеида» Вергилия. Его также можно отнести
к Идиллии, которая представляет собой простую пасторальную поэму небольшого объема.

Поэзия определяется как «страстное выражение в стихотворной или метрической
форме». Вся современная английская поэзия имеет размер, и большая часть ее рифмуется. Под
размером подразумевается регулярное повторение ударных слогов среди безударных
слогов. «Евангелина» написана так называемым гекзаметром с
шестью ударениями в строке. За ударным слогом следует один или два
безударных. Строка должна начинаться с ударного слога, за последним ударным
следуют два безударных слога, а за последним - один.
Обозначая ударный слог через О, а безударный слог через -,
первая строка стихотворения будет такой:   О - - О - - О - - О - - О - - О -
Это лес первобытный, журчащий сосны и болиголовы:
    «Мера легко поддается затяжной меланхолии, которой
    отмечена большая часть стихотворения».

    "При чтении должна быть нежная работа первой половины
    строки и нежное ускорение второй половины." --_ Scudder_.
[Иллюстрация: НОВАЯ ШОТЛАНДИЯ И ОКРЕСТНОСТИ.]
АКАДИЯ И АКАДИЙЦЫ. Акадия, ныне известная как Новая Шотландия, была заселена французами в 1607 году. Многие из колонистов поселились в плодородном районе у залива Минас, рукава
залива Фанди. Одно из таких поселений называлось Гранд Пре, что означает
Великий Луг. Люди были трудолюбивы и бережливы и вскоре достигли
значительного благосостояния.

В ранний период американской истории Франция и Англия почти
постоянно находились в состоянии войны друг с другом, и в этих войнах участвовали колонисты. В конце так называемой войны королевы Анны в 1713 году Франция уступила Акадию англичанам, и с тех пор она остается в их владении. Прошло около тридцати пяти лет, прежде чем английское поселение было основано в Галифаксе, а акадийцы тем временем оставались в нерушимом владении страной. Вскоре после заселения Галифакса
между соперничающими колонистами начались проблемы.

Академики в целом были тихим и миролюбивым народом, довольствовавшимся тем, что возделывали свои фермы и позволяли метрополиям разрешать любые споры. Некоторые из них
были настроены иначе, и им удалось причинить немало хлопот.
Частые нападения на Галифакс совершались индейцами, которым, как предполагалось, помогали и поощряли академики. Академики отказались принести присягу на верность англичанам, и это вызвало к ним подозрение и страх. Они поклялись в верности при условии, что от них не потребуется выступать с оружием против французов, кому они, естественно, сочувствовали, будучи одной крови и религии. Они упорно отказывались идти дальше и присягать на верность. Англичане были не без вины, так как надо признать, что они
жадно смотрели на богатые фермы акадийцев, и случай завладеть ими был бы нелишним.

[Иллюстрация: карта округов Аннаполис и Кингс.]

Борьба, которая так долго продолжалась между Францией и Англией, чтобы
определить, кто должен править в Новом Свете, теперь достигла критической точки.
Мощь Англии, казалось, колебалась. Ее поражение означало
большую катастрофу для колоний. Встревоженные неудачей Брэддока, колонисты
решили, что необходимо что-то сделать, чтобы академики не оказали помощь
французам. Послать их в Канаду означало бы усилить врага,
а переправлять их в какую-либо из колоний было бы столь же неразумно
, поскольку там они представляли бы источник опасности. В конце концов было решено
разбросать их по разным населенным пунктам. Был издан приказ, требующий, чтобы
все мужчины Гранд-Пре и окрестностей в возрасте от десяти лет и старше
собрались в церкви, чтобы услышать Провозглашение Короля. Неявка влечет
за собой конфискацию всего имущества лица. В
назначенный день мужчины собрались в церкви и выслушали наказ , предписывающий
, чтобы все их имущество, за исключением домашнего имущества и денег, было
конфисковано в пользу короны, а они со своими семьями должны быть отправлены в
другие земли. Их держали в плену до момента отплытия, когда женщины
и дети собирали свои пожитки на берегу. Ожидаемые
транспорты не прибыли вовремя, и страх перед неприятностями заставил англичан
поторопить своих пленных на борт нескольких кораблей в гавани. Они были
так переполнены, что почти все товары пришлось оставить, и в спешке
посадки многие семьи, любовники и друзья разлучились, и их перевезли
на разные корабли, направлявшиеся в разные порты.

29 октября 1755 года академики отплыли в ссылку, «изгнание
без конца и без примера в истории».

Существуют значительные расхождения во мнениях относительно того,
были ли оправданы такие крайние меры. Английские колонисты, очевидно, считали это
необходимым актом, актом самосохранения. Это, пожалуй, не хуже
многих ужасов войны. С другой стороны, академики в целом
не совершали явного акта нелояльности, хотя некоторые из них и сделали это.
Должно ли таким образом страдать целое сообщество из-за неправильных действий нескольких человек? Это,
конечно, сложный вопрос.

Тем, кто интересуется этой темой, следует прочитать статью Паркмана в
«Harper's Magazine» за ноябрь 1884 года, где он оправдывает действия. Противоположную
точку зрения см. в «Акадии» Эдуарда Ричардса, том. я, гл. IV.

Будут интересны следующие цитаты. Первый от
Эдуарда Ричардса; второй и третий от двух современников
изгнанных академиков, Мозеса де ле Дернье и Брука Уотсона.

Вся та обширная бухта, вокруг которой еще недавно, как пчелиный рой, трудились трудолюбивые люди ,
теперь опустела . скот, беспокойно бродивший по конюшням, как будто ища своих хозяев... Общее количество скота, имевшегося у академиков к моменту депортации, оценивалось разными историками по-разному, или, вернее, очень мало уделяли этому вопросу какое-либо внимание ... Рамо, который провел гораздо более глубокое исследование, чем любой другой историк академиков, устанавливает общее количество в 130 000 человек, включая рогатый скот, лошадей, овец и свиней». Эдуард Ришар цитирует слова двух современников ссыльных академиков. «Академики были самыми невинными и добродетельными людьми, которых я когда-либо знал или читал в любой истории. Они жили в состоянии полного равенства, без различия социального положения. Титул «господин» был среди них неизвестен. роскоши или даже жизненных удобств, они довольствовались простым образом жизни, который они легко компенсировали обработкой своих земель.У них было очень мало честолюбия или жадности, они предугадывали потребности друг друга любезным щедрость; они не требовали процентов за займы деньгами или другим имуществом. Они были гуманны и гостеприимны к чужакам, и очень либеральны к тем , кто принял их религию. Они были очень примечательны своей нерушимой чистотой нравов. , они всегда подчинялись решению арбитра, и их последняя апелляция была к их священнику "--_Moses de les Derniers_. «Молодых людей не поощряли жениться, если только девушка не могла соткать кусок ткани, а молодой человек сделать пару колес. Была свадьба, вся деревня содействовала обустройству молодоженов: построили им дом, расчистили землю для своих непосредственных нужд, дали скот и птицу, а природа, поддержанная их собственным трудом, вскоре поставила их в состоянии помочь другим "--_ Брук Уотсон_. [Иллюстрация: Деревня Гранд Пре. Реки Гасперо и Эйвон вдалеке.] ЕВАНГЕЛИНА. ПРЕЛЮДИЯ.   Это первобытный лес. Шепчущие сосны и болиголовы, Бородатые мхом, И в одеждах зеленых, неясных в сумерках, Стоят, как друиды древности, с голосами грустными и пророческими, Стоят, как арфисты иней, с бородами, лежащими на груди. Громко из своих скалистых пещер, басовитый соседний океан 5 Говорит, и в акцентах безутешных отвечает на вой леса.   Это первобытный лес; но где сердца, что под ним Вскочили, как косули, когда он слышит в лесу голос охотника? Где крытая соломой деревня, дом акадских земледельцев - Люди, чьи жизни скользили, как реки, орошающие леса, 10 Затененные земными тенями, но отражающие образ неба?   Отходами являются те приятные фермы, и фермеры навсегда ушли! Рассеянные, как пыль и листья, когда могучие порывы октября Схватят их, закружат ввысь и разбросают по океану. От прекрасной деревни Гранд-Пре остались только традиции. 15 Вы, кто верит в привязанность, которая надеется, и терпит, и терпелива, Вы, кто верит в красоту и силу преданности женщины. Обратите внимание на скорбную традицию, которую до сих пор воспевают сосны в лесу; Перечислите сказку о любви в Академии, доме счастливых. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РАЗДЕЛ I.   В акадской земле, на берегу бассейна Минас, 20 Далекая, уединенная, тихая маленькая деревня Гранд-Пре Лей в плодородной долине. К востоку простирались обширные луга, Давшие имя деревне и пастбище бесчисленным стадам. Дамбы, которые руки фермеров подняли с непрекращающимся трудом, Закрыли бурные приливы; но в установленные сезоны шлюзы 25 открывались и приветствовали море, чтобы оно свободно бродило по лугам. На западе и юге были поля льна, сады и кукурузные поля, простирающиеся далеко и не огражденные над равниной; а далеко к северу поднялся Бломидон, и старые леса, и высоко в горах Морские туманы разбили свои палатки, и туманы с могучей Атлантики 30 Взглянули на счастливую долину, но никогда не спускались со своего места. Там, посреди своих ферм, покоилась акадская деревня. Крепко построены были дома с каркасом из дуба и болиголова, Такие, какие строили нормандские крестьяне в царствование Генри. Соломенные крыши были со слуховыми окнами; и фронтоны, выступающие 35 Над подвалом внизу защищенный и затененный дверной проем. Там в тихие летние вечера, когда ярко закат Освещал деревенскую улицу и золотил флюгарки на трубах, Матроны и девы сидели в белоснежных чепцах и в киртах Алых и голубых и зеленых, пряли на прялках золотой лен . для болтливых ткацких станков, чьи шумные челноки в дверях Смешивали свой звук с жужжанием колес и песнями девиц. Торжественно прошел по улице приходской священник, и дети остановились в своей игре, чтобы поцеловать руку, которую он протянул, чтобы благословить их. Преподобный ходил среди них; и поднялись матроны и девушки, 45 Приветствуя его медленное приближение словами ласкового приветствия. Потом рабочие пришли домой с поля, и солнце безмятежно опустилось в свой покой, и воцарились сумерки. Вдруг с колокольни Тихо зазвучал Ангелус, и над крышами села Столбы голубого дыма, словно облака ладана восходя, 50 Поднялись от ста очагов, домов мира и довольства. Так жили вместе в любви эти простые акадские фермеры,-- Жили в любви к Богу и человеку. В равной степени они были свободны от страха, царящего у тирана, и от зависти, порока республик. Не было у них замков на дверях и запоров на окнах; 55 Но их жилища были открыты, как день, и сердца их владельцев; Там самые богатые были бедны, а самые бедные жили в достатке.   Несколько в стороне от деревни и ближе к бассейну Минас Бенедикт Бельфонтен, самый богатый фермер Гран-Пре, Жил на своих хороших акрах; а с ним, руководя его хозяйством, жила 60 Нежная Эванджелина, его дитя и гордость деревни. Сталворт и статный в форме был человеком семидесяти зим; Крепким и крепким был он, дуб, покрытый снежинками; Белые, как снег, были его кудри, а щеки — коричневые, как дубовые листья. Прекрасна была она, эта девица семнадцати лет; 65 Черны были ее глаза, как ягода, что растет на колючке при дороге, Черны , но как нежно они блестели под каштановой тенью ее волос! Сладко было ее дыхание, как дыхание коров, пасущихся на лугах. В разгар жатвы она несла жнецам в полдень фляги домашнего эля, ах! прекрасна была девица. 70 Прекраснее была она, когда воскресным утром, когда колокол с его башни Окропил воздух святыми звуками, как священник своим иссопом Окропит прихожан и осыпает их благословениями По длинной улице она прошла с венком из четок. и ее требник, В нормандской шапочке, синей юбке и серьгах 75 Привезенных в старину из Франции и с тех пор, как семейная реликвия, Передавалась от матери к ребенку из поколения в поколение. Но небесное сияние - более эфирная красота - Сияло на ее лице и окружало ее тело, когда, после исповеди, Она безмятежно шла Домой с благословением Божьим на ней. 80 Когда она ушла, казалось, прекратилась изысканная музыка.    Прочно построенный из дубовых стропил, дом фермера Стоял на склоне холма, возвышающегося над морем; а у двери рос тенистый сикамор, обвивающий его древесной корой. Крыльцо с грубой резьбой и сиденьями под ним; и тропинка 85 Вела через фруктовый сад и исчезала в лугу. Под сикоморой были ульи, над которыми нависал навес, Такие, какие путник видит в отдаленных краях у дорог, Построенный над ящиком для бедных или над блаженным образом Марии. Ниже, на склоне холма, был колодец с заросшим мхом ковшом, скрепленным железом, и рядом с ним корыто для лошадей. С севера дом защищали от непогоды амбары и скотный двор; Там стояли телеги на широких колесах, старинные плуги и бороны; Там были загоны для овец, и там, в его пернатом серале, Расхаживал барский индюк и кукарекал петух тем самым голосом, Который в древности пугал кающегося Петра. Набитые сеном амбары сами по себе были деревней. В каждом Далеко над фронтоном выступала соломенная крыша; и лестница, Под защищающим карнизом, привела к пахучему кукурузному чердаку. Там тоже стояла голубятня с кроткими и невинными обитателями, 100 Вечно бормоча о любви; а наверху в варианте ветры, Бесчисленные шумные флюгеры трещали и пели о мутации.   Таким образом, в мире с Богом и миром жил фермер Гранд-Пре на своей солнечной ферме, а Эванджелина вела его хозяйство. Многие юноши, когда он преклонял колени в церкви и открывал свой требник, 105 устремили свой взор на нее как на святую своего глубочайшего поклонения; Счастлив был тот, кто мог коснуться ее руки или края ее одежды! Многие поклонники подходили к ее двери, подружившись с тьмой, И, когда он стучал и ждал, чтобы услышать звук ее шагов, Не знал, что бьется громче, его сердце или железный молоток; 110 Или, на радостном пиру Покровительницы села, Смелее рос, и руку ее в танце жал, шепча Слова любви торопливые, что казались частью музыки. Но из всех пришедших юный Гавриил был только желанным; Габриэль Лаженесс, сын кузнеца Василия, 115 который был могучим человеком в деревне и почитаемым всеми мужчинами; Ибо с самого рождения, во все века и во все народы Кузнечное ремесло пользовалось в народе почетом. Василий был другом Бенедикта. Их дети с самого раннего детства Росли вместе, как брат и сестра; и отец Фелициан, 120 священник и педагог, оба в деревне, научил их буквам Из той же самой книги, с гимнами церкви и простой песней. Когда же пропели гимн и кончили ежедневный урок, Спешили к горнилу кузнеца Василия. Там, у дверей, они стояли, с изумлением глядя на него . а рядом с ним шина тележного колеса Лежала, как огненная змея, свернувшись в кольцо пепла. Часто осенними вечерами, когда снаружи в сгущающемся мраке , Сквозь все щели и щели казалась кузница, 130 Теплая у кузни внутри, Они смотрели на трудящиеся мехи, И как затихало его дыханье, И искры гасли в золе, Весело рассмеялась и сказала, что это монахини, идущие в часовню. Часто зимой на санях, быстрых, как орлиный взмах, Вниз по склону, прыгая, они скользили по лугу. 135 Нередко в амбарах взбирались они к многолюдным гнездам на стропилах, Ища жадными очами тот дивный камень, который ласточка Приносит с берега моря, чтобы вернуть зрение своим птенцам; Повезло тому, кто нашел этот камень в гнезде ласточки! Так прошло несколько быстрых лет, и они уже не были детьми. 140 Он был доблестным юношей, и лик его, как лик зари, Радовал землю своим светом, и созрел мысль в действие. Теперь она была женщиной с сердцем и надеждами женщины. «Солнце святой Евлалии» звали ее; ибо то было солнце , Которое, как верили фермеры, наполнит их сады яблоками; 145 И она принесет в дом своего мужа радость и изобилие, Наполнив его любовью и румяными лицами детей. РАЗДЕЛ II.   Теперь вернулся сезон, когда ночи становятся холоднее и длиннее, И вступает отступающее солнце под знаком Скорпиона. Перелетные птицы плыли по свинцовому воздуху от скованных льдом пустынных северных бухт к берегам тропических островов. Урожай был собран; и дикий с сентябрьскими ветрами Боролся с лесными деревьями, как Иаков в древности с ангелом. Все приметы предвещали зиму долгую и суровую. Пчелы, с пророческим инстинктом нужды, копили свой мед 155 Пока ульи не переполнились; а индейские охотники утверждали , что зима будет холодной, ибо лисий мех был густым. Таково было наступление осени. Затем последовал тот прекрасный сезон, Названный благочестивыми акадскими крестьянами Летом Всех Святых! Воздух был наполнен мечтательным и волшебным светом; и пейзаж 160 Лежал, как заново созданный, во всей свежести детства. Казалось, мир воцарился на земле, и беспокойное сердце океана Утешилось на мгновение. Все звуки были в гармонии смешаны. Голоса играющих детей, крики петухов во дворах, Шум крыльев в сонном воздухе и воркование голубей 165 Все было приглушено и тихо, как ропот любви, и великое солнце Смотрело оком любви. любовь сквозь золотые пары вокруг него; Облаченные в красновато-коричневые, алые и желтые одежды, Сияющие блеском росы, каждое сверкающее дерево в лесу Вспыхивало, как платан персидский, украшенный плащами и драгоценностями. 170   Ныне возобновилось царство покоя, любви и тишины. День с его тяжестью и теплом ушел, и сумерки опустившиеся Вернули на небо вечернюю звезду, а стада в усадьбу. Пришли, копая землю, и, прислонившись друг к другу шеей, И, раздув ноздри, вдыхали вечернюю свежесть. 175 В первую очередь, неся колокольчик, прекрасная телка Эванджелины, Гордясь своей белоснежной шкурой и лентой, развевающейся на воротнике, Тихо и медленно шагала, словно чувствуя человеческую привязанность. Потом вернулся пастух со своим блеющим стадом с моря, Где было их любимое пастбище. За ними следовал сторожевой пес, 180 Терпеливый, полный важности и величественный в гордыне своего инстинкта, Прохаживался из стороны в сторону с властным видом и превосходно махал своим пушистым хвостом и подгонял вперед отставших; Он был владыкой стад, когда пастух спал; их защитница, Когда из леса ночью сквозь звездную тишину волки выли. 185 Поздно, с восходом луны, возвращались телеги с болот, Нагруженные соленым сеном, наполнившим воздух своим запахом. Весело ржали кони, с росою на гривах и путах, В то время как на плечах их деревянные и тяжелые седла, Раскрашенные блестящими красками и украшенные малиновыми кисточками, 190 Кивали в ярком строю, Как мальвы, тяжелые от цветов. Между тем терпеливо стояли коровы и подавали вымя свое В руку доярки; в то же время громко и в правильном ритме В звучащие ведра пенящиеся ручейки спускались. Мычание скота и хохот раздавались во дворе фермы, 195 Эхом эхом отдавались в амбарах. Вскоре они погрузились в тишину; Тяжело закрытые, с дребезжанием, створки амбарных дверей, Загремели деревянные засовы, и все на время замолчали.   В доме, в тепле у широкоротого камина, крестьянин лениво сидел в своем подлокотнике и смотрел, как пламя и клубы дыма 200 Боролись друг с другом, как враги в горящем городе. За ним, Кивая и насмехаясь вдоль стены с фантастическими жестами, Мчалась собственная огромная тень и исчезала во мраке. Лица, неумело вырезанные из дуба, На спинке его кресла Смеялись в мерцающем свете, и оловянные тарелки на комоде 205 Ловили и отражали пламя, Как щиты армий солнечный свет. Фрагменты песен пел старик и колядки Рождества, Такие, как дома, в былые времена, Его отцы до него Пели в своих нормандских садах и ярких бургундских виноградниках. Рядом с отцом сидела кроткая Эванджелина, пряла лен для станка, стоявшего в углу позади нее. Молчали его педали, отдыхал его старательный челнок, А однообразный гул колеса, как гул волынки, Следил за песнью старика и соединял осколки воедино. Как в церкви, когда пение хора в промежутках умолкает, 215 Слышны шаги в приделах или слова священника у алтаря, Так в каждой паузе песни мерным движением щелкали часы.   Когда они сидели, послышались шаги, и, внезапно приподнявшись, щелкнула деревянная щеколда, и дверь качнулась на петлях. Бенедикт знал по подбитым башмакам, что это кузнец Василий, 220 И по бьющемуся сердцу Эванджелина знала, кто с ним. "Добро пожаловать!" — воскликнул крестьянин, когда их шаги остановились на пороге. — Добро пожаловать, Бэзил, друг мой! Подойди, займи свое место на скамье Рядом с камином, который всегда пуст без тебя . Возьми с полки над головой свою трубку и ящик табака; 225 Никогда ты не являешься самим собой, как тогда, когда сквозь клубящийся дым трубки или кузницы твое дружелюбное и веселое лицо сияет Круглым и красным, как жатвенная луна сквозь туман болот». Тогда с довольной улыбкой ответил кузнец Василий, С легким видом занимая привычное место у камина: -- 230 "Бенедикт Бельфонтен, у тебя всегда есть твоя шутка и твоя баллада! Ты всегда в самом веселом настроении, когда другие наполнены Мрачными предчувствиями беды и видят перед собой только разорение. Счастлив ты, как будто каждый день подкову подбирал». Помедлив на мгновение, чтобы взять трубку, которую принесла ему Эванджелина, 235 И, зажегши уголь от угольков, он медленно продолжал: -- Прошло четыре дня с тех пор, как английские корабли на якорях Входят в устье Гасперо, с Их пушки направлены против нас. Неизвестно, каковы могут быть их замыслы, но всем приказано Назавтра собраться в церкви, где указ Его Величества 240 Будет провозглашен законом в стране. Увы ! зло тревожит сердца людей». Тогда ответил фермер: "Возможно, какая-то дружественная цель Приводит эти корабли к нашим берегам. Может быть, урожай в Англии Погублен несвоевременными дождями или несвоевременной жарой, 245 И из наших лопнувших амбаров они будут кормить свой скот и детей". "Не так думают люди в деревне," тепло сказал кузнец, покачивая головой как в сомнении; потом, вздохнув, продолжал: -- Не забыты ни Луисбург, ни Бо-Сежур, ни Порт-Рояль. Многие уже бежали в лес и таятся на его окраинах, 250 С тревожным сердцем ожидая сомнительной участи то- завтра. У нас отобрали оружие и боевое оружие всех видов; Ничего не осталось, кроме кузнечных саней и косы косаря». Тогда с приятной улыбкой ответил веселый крестьянин: "В большей безопасности мы безоружны среди наших стад и наших нив, 255 В большей безопасности в этих мирных плотинах, осажденных океаном, Чем наши отцы в крепостях, осажденных неприятельскими войсками. пушка. Не бойся зла, друг мой, И пусть сегодня ночью ни тени скорби Падут на этот дом и очаг, ибо это ночь контракта. Дом и сарай построены. Построили их и колодец, И, разорвав землю вокруг них, Наполнили амбар сеном, а дом продовольствием на двенадцать месяцев. Рене Леблан скоро будет здесь со своими бумагами и чернильницей. и радоваться радости наших детей?» Как в стороне у окна она стояла, с рукой своего любовника, 265 Краснея Эванджелина услышала слова, что сказал ее отец, И, как они умерли на его устах, Достойный нотариус вошел. РАЗДЕЛ III.   Согнутый, как рабочее весло, что трудится в прибое океана, Согнутый, но не сломанный, от старости была форма нотариуса; Копны желтых волос, как шелковая нить кукурузы, свисали 270 На его плечи; его лоб был высоким; и очки с роговыми дужками Сели верхом на его нос, с видом высшей мудрости. Он был отцом двадцати детей, и более сотни Детских детей сидели на его коленях и слышали тиканье его огромных часов. Четыре долгих года во время войны томился он в плену, 275 Много страдая в старом французском форте, как друг англичан. Теперь, хотя и вырос более осторожным, без всякого лукавства или подозрения, Он был зрелым в мудрости, но терпеливым, и простым, и детским. Его любили все, а больше всего дети; Ибо он рассказывал им истории о Лу-гару в лесу, 280 И о лешем, который пришел ночью, чтобы напоить лошадей, И о белой Летиче, призраке ребенка, который не окрестил Умер, и был обречен бродить невидимым палаты детей; И как в сочельник разговаривали быки в конюшне, И как лихорадку излечил паук, запертый в ореховой скорлупе, 285 И о чудной силе четырехлистного клевера и подковы, Что еще было написано в знаниях деревня. Тогда встал с места у очага кузнец Василий, Выстучал из трубки пепел и медленно протянул правую руку: "Отец Леблан, - воскликнул он, - вы слышали разговоры в деревне, 290 И, быть может, Не могли бы вы сообщить нам какие-нибудь новости об этих кораблях и их поручении». Тогда скромно ответил нотариус: "Я слышал достаточно сплетен, но никогда не стал мудрее; И в чем может заключаться их задача, я знаю не лучше других. И все же я не из тех, кто воображает, злой умысел 295 приводит их сюда, ибо мы в мире; и зачем же тогда досаждать нам?" "Имя Бога!" — закричал торопливый и несколько раздражительный кузнец. «Должны ли мы во всем искать, как, и почему, и почему? Ежедневно совершается несправедливость, и сила — право сильнейшего!» Но, не обращая внимания на его теплоту, продолжал нотариус, - 300 "Человек несправедлив, но Бог справедлив; и, наконец, торжество справедливости ; и хорошо я помню историю, которая часто утешала меня, Когда в плену я лежал в старом французском форте в Порт-Рояле.





















































































































































































































































































































































































Это была любимая сказка старика, и он любил повторять ее,
Когда его соседи жаловались на какую-либо несправедливость к ним. 305
«Однажды в древнем городе, чье имя я уже не помню,
Вознесенный ввысь на колонне, медный статут Правосудия
Стоял на площади, в левой руке держа весы,
А в правой меч, как эмблему. Что правосудие господствовало
Над законами земли, над сердцами и домами людей. 310
Даже птицы вили свои гнезда на весах весов,
Не боясь меча, сверкавшего в солнечном свете над ними
. С течением времени законы страны извратились,
Сила заняла место права, и слабых притесняли, а могучие правили
жезлом железным.
И вскоре пало подозрение
на девушку-сироту, которая жила служанкой в доме
, Она, после формы суда, приговоренная к смерти на эшафоте,
Терпеливо встретила свою гибель у подножия статуи Справедливости
, Что касается ее Небесного Отца . ее невинный дух вознесся, 320
Вот над городом темп ул роза; и удары грома
поразили бронзовую статую, и в гневе швырнули из ее левой руки
вниз на мостовую под лязгающие весы весов,
и в их дупле было найдено гнездо сороки,
в чью глиняную постройку стены жемчужное ожерелье было сплетено». 325
Умолкнув, но не убежденный, когда рассказ был окончен, кузнец
Стоял, как человек, который хочет говорить, но не находит языка;
Все мысли его сгустились в линии на его лице, как пары Тогда

  Эванджелина зажгла медную лампу на столе, 330
Наполнила до краев оловянную кружку с домашним
элем Орехово-браун, который славился своей крепостью в деревне Гран-Пре;
Нотариус вытащил бумаги и чернильницу,
Написал твердым почерком дату и возраст сторон, Назвав приданое невесты в стадах овец и в
рогатом скоте. большая печать закона была с эт как солнце на краю. Затем из своего кожаного мешка фермер бросил на стол Трижды гонорар старика в твердых сребрениках; И нотариус встал и благословил жениха и невесту, 340 Поднял кружку эля и выпил за их благополучие. Вытерев пену с губ, он торжественно поклонился и ушел, Пока остальные молча сидели и размышляли у камина, Тилль Эванджелина вынесла из угла шашечную доску. Вскоре игра началась. В дружном споре старики 345 Смеялись над каждым удачным попаданием или неудачным маневром, Смеялись, когда короновался человек или в королевском ряду пробивалась брешь. Между тем врозь, в полумраке оконного проема, Сидели влюбленные и шептались, Глядя на восход луны Над бледным морем и серебристой мглой лугов. 350   Тихо, одна за другой, на бесконечных небесных лугах Расцвели прекрасные звезды, незабудки ангельские.   Так прошел вечер. Вдруг колокол с колокольни Прозвонил час девять, деревенский комендантский час, и тотчас встали гости и ушли; и в доме воцарилась тишина. 355 Много прощальных слов и ласковых прощаний на пороге Задержались надолго в сердце Эванджелины и наполнили его радостью. Тщательно прикрыли угли, что пылали на очаге, И на дубовой лестнице раздавались шаги крестьянина. Вскоре беззвучным шагом последовала нога Эванджелины. 360 Вверх по лестнице двигалось светящееся пространство во мраке, Менее освещенное лампой, чем сияющее лицо девы. Молча она прошла через холл и вошла в дверь своей комнаты. Простой была эта комната с белыми занавесками и прессом для одежды Широкая и высокая, на просторных полках были аккуратно сложены 365 Льняные и шерстяные ткани, сотканные рукой Эванджелины. Это было драгоценное приданое, которое она принесет своему мужу . в браке Лучше, чем мелкий и крупный скот, что свидетельствует о ее мастерстве домохозяйки. Вскоре она погасила свою лампу, ибо мягкий и лучезарный лунный свет Лился в окна и освещал комнату, пока сердце девы 370 Набухало и подчинялось его силе, как трепетные волны океана. Ах! она была прекрасна, чрезвычайно прекрасна на вид, когда стояла Обнаженными белоснежными ногами на блестящем полу своей комнаты! Ей мало снилось, что внизу, среди деревьев сада, Ждал ее возлюбленный и следил за блеском ее лампы и ее тенью. 375 Но мысли ее были о нем, и по временам чувство грусти Проходило над ее душой, как парусная тень облаков в лунном свете Промелькнула по полу и на мгновенье потемнела в комнате. И, взглянув из окна, она увидела, как луна безмятежно вышла Из складок облака, и одна звезда последовала за ней по стопам, 380 Как из шатра Авраама юный Измаил бродил с Агарью. РАЗДЕЛ IV.   Приятно взошло на следующее утро солнце над деревней Гранд-Пре. Приятно блестела в мягком, сладком воздухе Минасская котловина, Где корабли с зыбкими тенями стояли на якоре. Давно кипела жизнь в селе, И шумный труд 385 Стучался сотней рук в золотые ворота утра. Теперь из окрестностей, с хуторов и окрестных деревень, Пришли в праздничных нарядах веселые акадские крестьяне. Многие радостные поздравления и веселый смех молодых людей Сделали светлый воздух ярче, как с бесчисленных лугов, 390 Там, где не было видно ни одной тропы, кроме следов колес в зеленой лужайке, Группа за группой появлялись и соединялись, или проехали по шоссе. Далеко до полудня в деревне смолкли все звуки труда. Улицы были запружены людьми; и шумные компании у дверей домов Сидели на весёлом солнышке, и радовались, и сплетничали вместе. 395 Каждый дом был гостиницей, где всех встречали и пировали; Ибо с этим простым народом, жившим как братья, Все было общим, и что было у одного, то и у другого. И все же под крышей Бенедикта гостеприимство казалось более изобильным: Ибо Эванджелина стояла среди гостей своего отца. 400 Ярким было ее лицо с улыбками, и слова приветствия и радости Слетали с ее прекрасных уст, и благословляла чашу, когда она подавала ее.   Под открытым небом, в благоухающем воздухе сада, Лишенного его золотых плодов, разлился пир обручения. Там, в тени крыльца, сидели священник и нотариус; 405 Там сидели добрый Бенедикт и крепкий кузнец Василий. Недалеко от них, у пресса для сидра и пчелиных ульев, стоял Михаил-скрипач с самым веселым сердцем и жилетом. Тень и свет от листьев попеременно играли на его белоснежных Волосах, развевающихся на ветру; и веселое лицо скрипача 410 Пылало, как живой уголь, когда пепел сдувают с угольков. Весело старик пел под вибрирующий звук своей скрипки, _Tous les Bourgeois de Chartres_ и _Le Carillon de Dunkerque_, И тут же своими деревянными башмаками отбивал такт музыке. Весело, весело кружили колеса головокружительных танцев 415 Под садовыми деревьями и по тропинке на луга; Старики и молодежь вместе, и среди них смешались дети. Прекраснейшей из служанок была Эванджелина, дочь Бенедикта! Благороднее всех юношей был Гавриил, сын кузнеца!   Так прошло утро. И вот! с зовом звонким 420 Зазвучал колокол с его башни, а над лугами барабанный бой. Вскоре церковь была переполнена мужчинами. Вне, на погосте, Ждали бабы. Они стояли у могил и висели на надгробиях гирляндами из осенних листьев и вечнозеленых растений, только что принесенных из леса. Потом пришла стража с кораблей и гордо маршируя среди них 425 Вошла в священный портал. Громким и нестройным лязгом Эхом отозвался звук их медных барабанов с потолка и створки, -- Эхом только миг, и медленно тяжеловесный портал Затворился, И молча толпа ждала воли воинов. Тогда поднялся их командир и сказал со ступеней алтаря, 430 Подняв в руках, с печатями, царское поручение. «Вы созваны сегодня, — сказал он, — по приказу его величества. Он был милостив и добр; но как вы ответили на его доброту ? Пусть ответят ваши собственные сердца! 435 Но я должен преклониться и повиноваться и исполнить волю нашего монарха , а именно, что все ваши земли, и жилища, и скот всех родов конфискованы короне, и что вы Из этой провинции переселяйтесь в другие земли. Дай Бог вам жить там Вечно верными подданными, счастливым и миролюбивым народом! 440 Теперь я объявляю вас узниками, ибо такова воля Его Величества!" Как, когда безмятежен воздух в знойный летний солнцеворот, Вдруг собирается буря, и смертоносная праща града Сбивает хлеб крестьянина в поле и разбивает окна его, Скрывая солнце и посыпая землю соломой. с крыш домов, 445 С ревом летят стада и стремятся сломать их ограждения; Так на сердца людей сошли слова оратора. Мгновение молчали они, замерев от изумления, а потом все громче и громче раздавался вопль печали и гнева, И, движимые единым порывом, они безумно бросились к дверям. 450 Тщетна была надежда на спасение; и крики и яростные проклятия Пронеслись по дому молитвы; а высоко над головами других Встала, воздев руки, фигура кузнеца Василия, Как в бурном море качает рангоут волнами. Лицо его раскраснелось и исказилось от страсти; и дико он кричал,-- 455 "Долой тиранов Англии! Мы никогда не присягали им на верность! Смерть этим иностранным солдатам, которые захватывают наши дома и наши урожаи!" Он хотел бы сказать больше, но безжалостная рука солдата ударила его по губам и потащила на тротуар.   Посреди раздора и суматохи гневного спора 460 Вот! Дверь алтаря открылась, и вошел отец Фелициан с серьезным видом и поднялся по ступеням алтаря. Подняв свою преподобную руку, жестом он заставил замолчать всю эту шумную толпу; и так он говорил со своим народом; Глубокий был его тон и торжественный; в акцентах размеренно и скорбно 465 Говорил он, как, после будильника набата, отчетливо часы бьют. Что это вы делаете, дети мои? что за безумие охватило вас? Сорок лет жизни моей я трудился среди вас и учил вас не на словах, а на деле любить друг друга ! о моих трудах, о моих бдениях, и молитвах, и лишениях?470 Неужели ты так скоро забыл все уроки любви и прощения? Это дом Князя Мира, и осквернил бы ты его Так насильственными делами и сердцами, переполненными ненавистью? Гляди, где взирает на тебя Христос распятый со Своего креста! Гляди, в тех скорбных глазах, какая кротость и святое сострадание! 475 Внемли, как те уста еще повторяют молитву: "Отче, прости им!" Давайте повторим эту молитву в час, когда нечестивые нападут на нас, Давайте повторим ее сейчас и скажем: «О Отец, прости им!»» Немногими были его слова упрека, но глубоко в сердцах его людей Запали они, и рыдания раскаяния последовали за страстным взрывом, 480 Пока они повторяли его молитву и говорили: "Отец, прости их!"   Потом была вечерняя служба. Свечи сияли на алтаре; Горячим и глубоким был голос священника, и народ отзывался не одними устами, но сердцем; и Аве Мария Пели они, и пали на колени, и души их, с преданностью переведенной, 485 Поднялись от пыла молитвы, как Илия восходящий на небеса.   Между тем разнеслась по деревне весть недобрая, и со всех сторон бродили, плача, от дома к дому женщины и дети. Долго стояла Эванджелина у дверей отцовских, Правой рукой Закрывая глаза от прямых лучей солнца, Которое, спускаясь, Осветило улицу села таинственным великолепием, И крышу каждой Крестьянской избы золотой соломою, И украшало окна. Давно уже расстелили на столе белоснежную скатерть; Там стоял пшеничный хлеб и мед, благоухающий полевыми цветами; Там стояла кружка эля и свежий сыр, принесенный с сыроварни; 495 И во главе правления большое кресло фермера. Так ждала Эванджелина у дверей своего отца, когда закат Бросил длинные тени деревьев на широкие амброзиальные луга. Ах! на дух ее пала глубокая тень, И с полей души ее благоухание небесное взошло, -- 500 Милосердия, кротости, любви, и надежды, и прощения, и терпения! Потом, совсем забыв о себе, она бредет в деревню, Ободряя взорами и словами скорбные сердца женщин, Когда по темнеющим полям медленными шагами они шли, Побуждаемые домашними заботами и усталыми ногами своих. дети. 505 Вниз опустилось великое красное солнце, И в золотых мерцающих парах Скрылся свет его лика, Как пророк, сходящий с Синая. Сладко над деревней звенел колокол Ангелуса.   Тем временем среди мрака у церкви задержалась Эванджелина. Внутри все было тихо; и напрасно у дверей и окон 510 Стояла она, и слушала, и смотрела, пока, охваченная волнением, "Гавриил!" воскликнула она громко с дрожащим голосом; но ответа не Пришло ни из могил мертвых, ни из более мрачной могилы живых. Медленно, наконец, она вернулась в бездомный дом своего отца. В очаге тлел огонь, на столе был невкусный ужин. 515 Каждая комната была пуста и уныла, и в ней обитали призраки ужаса. Грустно повторил ее шаг по лестнице и по полу ее покоев. Глухой ночью она услышала, как безутешный дождь льет Громко на увядшие листья платана у окна. Ярко сверкнула молния; и голос гулкого грома 520 Сказал ей, что Бог был на небесах и управлял миром, который Он создал! Тогда она вспомнила рассказ, который она слышала о справедливости Неба; Успокоилась ее взволнованная душа, и она мирно проспала до утра. РАЗДЕЛ V.   Четыре раза солнце всходило и садилось; и теперь, на пятый день , Весело позвал петуха к спящим служанкам фермы. 525 Вскоре по желтым полям, молчаливым и скорбным шествием, Шли из окрестных деревень и хуторов Акадские женщины, В тяжелых телегах везя свой домашний инвентарь к морскому берегу, Остановившись и оглянувшись, чтобы еще раз взглянуть на свои жилища. , Прежде чем они были закрыты из виду извилистой дорогой и лесом. 530 Рядом с ними бежали их дети, и погоняли волов, А в своих ручонках они сжимали какие-то обломки игрушек.   Так они поспешили к устью Гасперо; и там, на морском берегу, в беспорядке лежал крестьянский домашний инвентарь. Весь день между берегом и кораблями курсировали лодки; 535 Целый день возы ехали из деревни. Ближе к вечеру, когда солнце было близко к закату, Далеко над полями эхом разнесся барабанный бой с церковного двора. Туда толпились женщины и дети. Внезапно церковные двери Отворились, и вышла стража, и шествием мрачной процессией 540 Вслед за давно заточенными, но терпеливыми акадскими земледельцами. Как паломники, идущие далеко от родины и родины, Поют на ходу и в пении забывают, что устали и утомлены, Так с песнями на устах акадские крестьяне Спустились из церкви на берег, среди своих жен. и их дочери. 545 В первую очередь пришли юноши; и, возвысив вместе свои голоса, Пели дрожащими губами песнопение католических миссий: - "Святое сердце Спасителя! О неистощимый источник! Наполни наши сердца сегодня силой, покорностью и терпением!" Тогда старики, когда они шли, и женщины, которые стояли у дороги, 550 Присоединились к священному псалму, и птицы в солнечном свете над ними Слились с ним в свои ноты, как голоса ушедших духов.   На полпути к берегу Эванджелина ждала молча, Не охваченная горем, но крепкая в час скорби, -- Спокойно и печально она ждала, пока процессия приблизилась к ней, 555 И она увидела бледное от волнения лицо Гавриила. . Слезы наполнили ее глаза, и, спеша к нему навстречу, Она сжала его руки, положила голову ему на плечо и прошептала: "Габриэль! Мужайся ! , может навредить нам, какие бы несчастья ни случились!» 560 Улыбаясь, она сказала эти слова; затем внезапно остановился, ибо ее отец увидел, что она медленно продвигается вперед. Увы! как изменился его вид! Исчез румянец с его щеки и огонь из его глаз, и его шаги казались тяжелее с тяжестью тяжелого сердца в его груди. Но с улыбкой и вздохом она обвила его шею и обняла, 565 Говоря слова нежности, где слова утешения не помогли. Так к устью Гасперау двинулась та скорбная процессия.   Там царил беспорядок, шум и гам при посадке. Деловито курсировали нагруженные лодки; и в суматохе Жены были оторваны от своих мужей, и матери слишком поздно увидели своих детей, 570 Оставленных на земле, простирающих руки, с самыми дикими мольбами. Так по разным кораблям перевезли Василия и Гавриила, А Эванджелина в отчаянии стояла на берегу с отцом. Половина дела не была сделана, когда солнце село, а сумерки Сгущались и сгущались вокруг; и в спешке приливной океан 575 Убежал прочь от берега, и оставил линию песчаного пляжа , Покрытого беспризорниками прилива, водорослями и скользкими водорослями. Далеко в глубине, среди домашнего добра и повозок, Как в цыганском таборе, или в союзе после битвы, Всех спасающихся, отрезанных морем, и часовых около них, 580 Лежали ночевать бездомные акадские земледельцы. . Назад в свои самые сокровенные пещеры отступал ревущий океан, Таща по берегу гремящую гальку и оставляя внутри страны и далеко на берегу севшие на мель лодки матросов. Затем, когда опустилась ночь, стада вернулись с пастбищ, 585 Сладк был влажный тихий воздух с запахом молока из их вымени Мычи они ждали, и долго, в известных барах фермы дворе,-- Напрасно ждали и искали голоса и руки доярки. На улицах царила тишина; из церкви не звучал ангелус, не поднимался дым с крыш, и не мерцали огни в окнах. 590   Но на берегах тем временем зажглись вечерние костры, Сложенные из коряг, брошенных на песок с кораблекрушений в бурю. Вокруг них собрались очертания мрака и скорбные лица, Слышались голоса женщин и мужчин и плач детей. От огня к огню, как от очага к очагу в своем приходе, 595 Шёл верный священник, утешая, и благословляя, и веселя, Как потерпевший кораблекрушение Павел на пустынном берегу Мелиты. Так он подошел к тому месту, где Эванджелина сидела с отцом, И в мерцающем свете увидел лицо старика, Изможденное, впалое и бледное , без мыслей и эмоций, 600 Э'ен, как циферблат часов, с которого руки были взяты. Напрасно Эванджелина пыталась ободрить его словами и ласками, Напрасно предлагала ему еду; но он не двигался, он не смотрел, он не говорил, Но пустым взглядом всегда смотрел на мерцающий свет костра. _Benedicite! _ пробормотал священник тоном сострадания. 605 Он хотел бы сказать больше, но его сердце было полно, и его акценты Запнулись и остановились на его губах, как ноги ребенка на пороге, Приглушенные сценой, которую он созерцает, И ужасным присутствием печали. Молча, поэтому, он положил руку на голову девы, Подняв заплаканные глаза на безмолвные звезды, что над ними 610 Двигались в своем пути, невозмутимые обидами и печалями смертных. Затем он сел рядом с ней, и они вместе заплакали в тишине.   Вдруг с юга взошло свет, как осенью кроваво-красная Луна взбирается на хрустальные стены неба, И над горизонтом , как Титан, простирает свою сотню рук на горы и луга, 615 Схватывая скалы и реки, и складывая огромные тени вместе. Все шире и шире он блестел на крышах деревни, Блеснул на небе и на море, И на кораблях, что стояли на рейде. Вздымались столбы сияющего дыма, и вспышки пламени Прорывались сквозь их складки и удалялись, как дрожащие руки мученика. 620 Тогда, когда ветер схватил глии и горящую солому и, подняв их, Закружил их по воздуху, разом с сотен крыш пустил пелену дыма с вспышками пламени вперемежку.   На это с ужасом смотрела толпа на берегу и на корабле. Безмолвные сначала они стояли, а затем громко кричали в своей тоске, 625 "Мы не будем больше видеть наши дома в деревне Гранд-Пре!" Внезапно громко запели петухи на фермах, Думая, что день настал; и тут же мычание скота Донеслось на вечернем ветру, прерываемом лаем собак. Затем поднялся звук ужаса, такой, что вздрогнул от спящих лагерей 630 Далеко в западных прериях лесов, окаймляющих Небраску, Когда дикие лошади в испуге проносятся со скоростью вихря, Или громко ревущие стада буйволов несутся к берегу. река. Таков был шум, что поднялся в ночи, когда табуны и лошади Прорвались через свои загоны и изгороди, и бешено мчались по лугам. 635   Ошеломленные зрелищем, но безмолвные, жрец и дева Смотрели на сцену ужаса, которая краснела и расширялась перед ними; И когда они наконец повернулись, чтобы поговорить со своим молчаливым спутником, вот! он упал со своего места и распростерся на берегу моря. Неподвижно лежала его форма, из которой ушла душа. 640 Медленно жрец поднял безжизненную голову, и дева Склонилась на колени рядом с отцом, и громко завыла в своем ужасе. Затем в обмороке она опустилась и легла, положив голову ему на грудь. Всю долгую ночь она лежала в глубоком бессознательном сне; И когда она очнулась от транса, она увидела множество возле себя. 645 Лица подруг узрела она, Которые скорбно глядели на нее, Бледные, с заплаканными глазами и взглядами грустнейшего сострадания. Тем не менее пламя горящей деревни освещало пейзаж. Краснело небо над головой и блестело на лицах вокруг нее, И роковым днем казалось ее колеблющимся чувствам. 650 Тогда знакомый голос она услышала, как он сказал людям,-- "Давайте похороним его здесь, у моря. Когда более счастливое время года Принесет нас снова в наши дома из неведомой земли нашего изгнания, Тогда его священный прах быть благочестиво положенным на церковном дворе». Таковы были слова священника. И там в спешке у моря, 655 Имея яркий свет горящей деревни для погребальных факелов, Но без колокола или книги, Они похоронили фермера Гранд-Пре. И когда голос священника повторил службу скорби, вот ! скорбным звуком, похожим на голос огромного собрания, Торжественно ответило море и смешало свой рев с панихидами. 660 Это был возвратный прилив, что вдали от пустыни океана, С первым рассветом дня, вздымающийся и спешащий к суше. Затем снова начались движение и шум посадки; И с отливом корабли уплыли из гавани, Оставив мертвецов на берегу и деревню в развалинах.
***


INTRODUCTION. THE AUTHOR.

Henry Wadsworth Longfellow was born in Portland, Maine, February 27, 1807.
His father and mother were of English stock, his mother being a descendant
of "John Alden and Priscilla." Stephen Longfellow, his father, was a lawyer
and statesman. Henry's school life began at the age of three. When he was
six years old he could read, spell and multiply, and at the age of seven was
half way through his Latin grammar. He early showed a taste for reading, and
read not only his father's small stock of books, but frequented the Portland
Library and book stores. "The Battle of Lovell's Pond" was his first poem,
written when he was thirteen. He entered Bowdoin College at the age of
fourteen, graduating in 1825. During the latter part of his student
life there he began to show a considerable literary bent. Shortly after
graduating from Bowdoin, Longfellow was elected Professor of Modern
Languages in that institution. Before entering upon his work, he spent three
years in study and travel in Europe, returning to America in 1829. For five
and one-half years he taught in Bowdoin, during which time he began serious
work as an author. In 1834, Harvard called him to the chair of Modern
Languages. He again made a trip to Europe for further study. Longfellow was
connected with Harvard for nineteen years, resigning his position in 1854 to
devote his whole time to literature.

His two principal prose works are "Outre Mer" and "Hyperion." The latter was
followed by a volume of poems entitled "Voices of the Night." "Ballads and
Other Poems" appeared in 1841, and showed much more talent. "Evangeline" was
written in 1847; "Hiawatha" in 1855, and the "Courtship of Miles Standish"
in 1857. "Evangeline" and "Hiawatha" are considered the best of his longer
poems. "The Building of the Ship" and "Excelsior" are perhaps the best known
of his shorter poems.

Longfellow died at Cambridge in 1882.

THE POEM.

"Evangeline" is considered Longfellow's masterpiece among his longer
poems. It is said to have been the author's favorite. It has a universal
popularity, having been translated into many languages.

E.C. Stedman styles it the "Flower of American Idyls."

"Evangeline" is a Narrative poem, since it tells a story. Some of the
world's greatest poems have been of this kind, notably the "Iliad" and the
"Odyssey" of Homer, and the "Aeneid," of Virgil. It may be also classified
as an Idyl, which is a simple, pastoral poem of no great length.

Poetry has been defined as "impassioned expression in verse or metrical
form." All modern English poetry has metre, and much of it rhyme. By
metre is meant a regular recurrence of accented syllables among unaccented
syllables. "Evangeline" is written in what is called hexameter, having
six accents to the line. An accented syllable is followed by one or two
unaccented. A line must begin with an accented syllable, the last accent
but one be followed by two unaccented syllables, and the last by one.
Representing an accented syllable by O and an unaccented syllable by a -,
the first line of the poem would be as follows:

  O   -  -   O  -  -  O  -    -   O  -  -    O    -   -   O  -
This is the forest primeval, the murmuring pines and the hemlocks,

    "The measure lends itself easily to the lingering melancholy which
    marks a greater part of the poem."

    "In reading there should be a gentle labor of the former half of the
    line and gentle acceleration of the latter half."--_Scudder_.

[Illustration: NOVA SCOTIA AND VICINITY.]

ACADIA AND THE ACADIANS.

Acadia, now known as Nova Scotia, was settled by the French in 1607. Many of
the colonists settled in the fertile region about the Bay of Minas, an arm
of the Bay of Fundy. One of these settlements was called Grand Pre, meaning
Great Meadow. The people were industrious and thrifty and they soon attained
a considerable prosperity.

During the early period of American History, France and England were almost
continually at war with one another, and in these wars the colonists were
concerned. At the close of what is known as Queen Anne's war, in 1713,
France ceded Acadia to the English, and it has since remained in their
possession. Some thirty-five years passed before an English settlement
was made at Halifax, the Acadians in the meantime remaining in undisturbed
possession of the country. Soon after the settlement of Halifax trouble
began between the rival colonists.

The Acadians were, as a whole, a quiet and peaceable people, content to till
their farms and let the mother countries settle any disputes. Some of them
were not thus minded and they succeeded in causing considerable trouble.
Frequent attacks were made upon Halifax by the Indians who were supposed to
have been aided and encouraged by the Acadians. The Acadians had refused
to take the oath of allegiance to the English and this caused them to be
regarded with suspicion and fear. They had sworn fidelity on the condition
that they should not be required to bear arms against the French, with
whom they naturally sympathized, being of the same blood and religion. They
persistently refused to go further and swear allegiance.

The English were not without blame since it must be admitted they had
covetous eyes upon the rich farms of the Acadians and an opportunity to take
possession of them would not be unwelcome.

[Illustration: Map of Annapolis and Kings Counties.]

The strife that had so long been going on between France and England to
determine which should rule in the New World was now at a critical point.
England's power seemed to be trembling in the balance. Her defeat meant
great disaster to the Colonies. Alarmed by Braddock's failure, the Colonists
determined something must be done to prevent the Acadians giving assistance
to the French. To send them to Canada would be to strengthen the enemy,
while to transport them to any one of the Colonies would be equally unwise
since they would there be a source of danger. It was finally decided to
scatter them among the different settlements. An order was issued requiring
all the males of Grand Pre and vicinity ten years old and upwards to
assemble in the church to hear a Proclamation of the King. Failure to attend
would result in a forfeiture of all property of the individual. On the
appointed day the men gathered in the church and heard the Mandate directing
that all their property, excepting household goods and money, should be
forfeited to the Crown and they with their families should be transported to
other lands. They were held prisoners until the time of sailing, the women
and the children gathering their belongings on the beach. The expected
transports failed to arrive on time and fear of trouble led the English
to hurry their prisoners aboard the few ships in the harbor. These were
so crowded nearly all the goods had to be left behind, and in the haste
of embarking many families, lovers and friends were parted, being carried
aboard different ships bound for different ports.

On October 29th, 1755, the Acadians sailed away into exile, an "exile
without an end, and without an example in story."

There is a considerable difference of opinion as to whether such extreme
measures were justified. The English Colonists evidently felt that it was
a necessary act, an act of self-preservation. It is, perhaps, no worse than
many of the horrors of war. On the other hand the Acadians had, as a whole,
committed no overt act of disloyalty, though a few of them had done so.
Should a whole community thus suffer for the wrong doing of a few? This is
certainly a difficult question.

Those interested in the subject should read an article by Parkman in
"Harper's Magazine" for November, 1884, where he justifies the action. For
the opposite view, see "Acadia" by Edouard Richards, vol. I, chap. IV.

The following quotations will be found of interest. The first is from
Edouard Richards; the second and third from two of contemporaries of the
exiled Acadians, Moses de les Derniers and Brook Watson.

"All that vast bay, around which but lately an industrious people worked
like a swarm of bees, was now deserted. In the silent village, where the
doors swung idly in the wind, nothing was heard but the tramp of soldiery
and the lowing of cattle, wandering anxiously around the stables as if
looking for their masters....The total amount of live-stock owned by the
Acadians at the time of the deportation has been variously estimated by
different historians, or to speak more correctly, very few have paid any
attention to this subject....Rameau, who has made a much deeper study than
any other historian of the Acadians, sets the total at 130,000, comprising
horned cattle, horses, sheep, and pigs."

Edouard Richard quotes the following from two contemporaries of the exiled
Acadians. "The Acadians were the most innocent and virtuous people I have
ever known or read of in any history. They lived in a state of perfect
equality, without distinction of rank in society. The title of 'Mister' was
unknown among them. Knowing nothing of luxury, or even the conveniences of
life, they were content with a simple manner of living, which they easily
compassed by the tillage of their lands. Very little ambition or avarice
was to be seen among them; they anticipated each other's wants by kindly
liberality; they demanded no interest for loans of money or other property.
They were humane and hospitable to strangers, and very liberal toward those
who embraced their religion. They were very remarkable for their inviolable
purity of morals. If any disputes arose in their transactions, they always
submitted to the decision of an arbitrator, and their final appeal was to
their priest."--_Moses de les Derniers_.

"Young men were not encouraged to marry unless the young girl could weave
a piece of cloth, and the young man make a pair of wheels. These
accomplishments were deemed essential for their marriage settlement, and
they hardly needed anything else; for every time there was a wedding the
whole village contributed to set up the newly married couple. They built a
house for them, and cleared enough land for their immediate needs; they gave
them live stock and poultry; and nature, seconded by their own labor, soon
put them in a position to help others."--_Brook Watson_.

[Illustration: Village of Grand Prй. Rivers Gaspereau and Avon in the
distance.]




EVANGELINE.

PRELUDE.


  This is the forest primeval. The murmuring pines and the hemlocks,
Bearded with moss, and in garments green, indistinct in the twilight,
Stand like Druids of eld, with voices sad and prophetic,
Stand like harpers hoar, with beards that rest on their bosoms.
Loud from its rocky caverns, the deep-voiced neighboring ocean            5
Speaks, and in accents disconsolate answers the wail of the forest.

  This is the forest primeval; but where are the hearts that beneath it
Leaped like the roe, when he hears in the woodland the voice of the huntsman?
Where is the thatch-roofed village, the home of Acadian farmers--
Men whose lives glided on like rivers that water the woodlands,          10
Darkened by shadows of earth, but reflecting an image of heaven?

  Waste are those pleasant farms, and the farmers forever departed!
Scattered like dust and leaves, when the mighty blasts of October
Seize them, and whirl them aloft, and sprinkle them far o'er the ocean.
Naught but tradition remains of the beautiful village of Grand-Pre.      15
Ye who believe in affection that hopes, and endures, and is patient,
Ye who believe in the beauty and strength of woman's devotion.
List to the mournful tradition still sung by the pines of the forest;
List to a Tale of Love in Acadie, home of the happy.



PART THE FIRST.

SECTION I.


  In the Acadian land, on the shores of the Basin of Minas,              20
Distant, secluded, still, the little village of Grand-Pre
Lay in the fruitful valley. Vast meadows stretched to the eastward,
Giving the village its name and pasture to flocks without number.
Dikes, that the hands of the farmers had raised with labor incessant,
Shut out the turbulent tides; but at stated seasons the flood-gates      25
Opened and welcomed the sea to wander at will o'er the meadows.
West and south there were fields of flax, and orchards and cornfields
Spreading afar and unfenced o'er the plain; and away to the northward
Blomidon rose, and the forests old, and aloft on the mountains
Sea-fogs pitched their tents, and mists from the mighty Atlantic         30
Looked on the happy valley, but ne'er from their station descended.
There, in the midst of its farms, reposed the Acadian village.
Strongly built were the houses, with frames of oak and of hemlock,
Such as the peasants of Normandy built in the reign of the Henries.
Thatched were the roofs, with dormer-windows; and gables projecting      35
Over the basement below protected and shaded the doorway.
There in the tranquil evenings of summer, when brightly the sunset
Lighted the village street, and gilded the vanes on the chimneys,
Matrons and maidens sat in snow-white caps and in kirtles
Scarlet and blue and green, with distaffs spinning the golden            40
Flax for the gossiping looms, whose noisy shuttles within doors
Mingled their sound with the whir of the wheels and the songs of the maidens.
Solemnly down the street came the parish priest, and the children
Paused in their play to kiss the hand he extended to bless them.
Reverend walked he among them; and up rose matrons and maidens,          45
Hailing his slow approach with words of affectionate welcome.
Then came the laborers home from the field, and serenely the sun sank
Down to his rest, and twilight prevailed. Anon from the belfry
Softly the Angelus sounded, and over the roofs of the village
Columns of pale blue smoke, like clouds of incense ascending,            50
Rose from a hundred hearths, the homes of peace and contentment.
Thus dwelt together in love these simple Acadian farmers,--
Dwelt in the love of God and of man. Alike were they free from
Fear, that reigns with the tyrant, and envy, the vice of republics.
Neither locks had they to their doors, nor bars to their windows;        55
But their dwellings were open as day and the hearts of the owners;
There the richest was poor, and the poorest lived in abundance.

  Somewhat apart from the village, and nearer the Basin of Minas,
Benedict Bellefontaine, the wealthiest farmer of Grand-Pre,
Dwelt on his goodly acres; and with him, directing his household,        60
Gentle Evangeline lived, his child, and the pride of the village.
Stalworth and stately in form was the man of seventy winters;
Hearty and hale was he, an oak that is covered with snow-flakes;
White as the snow were his locks, and his cheeks as brown as the oak-leaves.
Fair was she to behold, that maiden of seventeen summers;                65
Black were her eyes as the berry that grows on the thorn by the wayside,
Black, yet how softly they gleamed beneath the brown shade of her tresses!
Sweet was her breath as the breath of kine that feed in the meadows.
When in the harvest heat she bore to the reapers at noontide
Flagons of home-brewed ale, ah! fair in sooth was the maiden.            70
Fairer was she, when on Sunday morn, while the bell from its turret
Sprinkled with holy sounds the air, as the priest with his hyssop
Sprinkles the congregation, and scatters blessings upon them
Down the long street she passed, with her chaplet of beads and her missal,
Wearing her Norman cap and her kirtle of blue, and the ear-rings         75
Brought in the olden time from France, and since, as an heirloom,
Handed down from mother to child, through long generations.
But a celestial brightness--a more ethereal beauty--
Shone on her face and encircled her form, when, after confession,
Homeward serenely she walked with God's benediction upon her.            80
When she had passed, it seemed like the ceasing of exquisite music.

   Firmly builded with rafters of oak, the house of the farmer
Stood on the side of a hill commanding the sea; and a shady
Sycamore grew by the door, with a woodbine wreathing around it.
Rudely carved was the porch, with seats beneath; and a footpath          85
Led through an orchard wide, and disappeared in the meadow.
Under the sycamore-tree were hives overhung by a penthouse,
Such as the traveler sees in regions remote by the roadside,
Built o'er a box for the poor, or the blessed image of Mary.
Farther down, on the slope of the hill, was the well with its moss-grown 90
Bucket, fastened with iron, and near it a trough for the horses.
Shielding the house from storms, on the north, were the barns and the farmyard;
There stood the broad-wheeled wains and the antique plows and harrows;
There were the folds for the sheep, and there in his feathered seraglio,
Strutted the lordly turkey, and crowed the cock, with the selfsame       95
Voice that in ages of old had startled the penitent Peter.
Bursting with hay were the barns, themselves a village. In each one
Far o'er the gable projected a roof of thatch; and a staircase,
Under the sheltering eaves, led up to the odorous cornloft.
There too the dove-cot stood, with its meek and innocent inmates        100
Murmuring ever of love; while above in the variant breezes
Numberless noisy weathercocks rattled and sang of mutation.

  Thus, at peace with God and the world, the farmer of Grand-Pre
Lived on his sunny farm, and Evangeline governed his household.
Many a youth, as he knelt in the church and opened his missal,          105
Fixed his eyes upon her as the saint of his deepest devotion;
Happy was he who might touch her hand or the hem of her garment!
Many a suitor came to her door, by the darkness befriended,
And, as he knocked and waited to hear the sound of her footsteps,
Knew not which beat the louder, his heart or the knocker of iron;       110
Or, at the joyous feast of the Patron Saint of the village,
Bolder grew, and pressed her hand in the dance as he whispered
Hurried words of love, that seemed a part of the music.
But among all who came young Gabriel only was welcome;
Gabriel Lajeunesse, the son of Basil the blacksmith,                115
Who was a mighty man in the village, and honored of all men;
For since the birth of time, throughout all ages and nations,
Has the craft of the smith been held in repute by the people.
Basil was Benedict's friend. Their children from earliest childhood
Grew up together as brother and sister; and Father Felician,            120
Priest and pedagogue both in the village, had taught them their letters
Out of the selfsame book, with the hymns of the church and the plain-song.
But when the hymn was sung, and the daily lesson completed,
Swiftly they hurried away to the forge of Basil the blacksmith.
There at the door they stood, with wondering eyes to behold him         125
Take in his leathern lap the hoof of the horse as a plaything,
Nailing the shoe in its place; while near him the tire of the cart-wheel
Lay like a fiery snake, coiled round in a circle of cinders.
Oft on autumnal eves, when without in the gathering darkness
Bursting with light seemed the smithy, through every cranny and crevice, 130
Warm by the forge within they watched the laboring bellows,
And as its panting ceased, and the sparks expired in the ashes,
Merrily laughed, and said they were nuns going into the chapel.
Oft on sledges in winter, as swift as the swoop of the eagle,
Down the hillside bounding, they glided away o'er the meadow.           135
Oft in the barns they climbed to the populous nests on the rafters,
Seeking with eager eyes that wondrous stone, which the swallow
Brings from the shore of the sea to restore the sight of its fledglings;
Lucky was he who found that stone in the nest of the swallow!
Thus passed a few swift years, and they no longer were children.        140
He was a valiant youth, and his face, like the face of the morning,
Gladdened the earth with its light, and ripened thought into action.
She was a woman now, with the heart and hopes of a woman.
"Sunshine of St. Eulalie" was she called; for that was the sunshine
Which, as the farmers believed, would load their orchards with apples;  145
She too would bring to her husband's house delight and abundance,
Filling it full of love and ruddy faces of children.


SECTION II.


  Now had the season returned, when the nights grow colder and longer,
And the retreating sun the sign of the Scorpion enters.
Birds of passage sailed through the leaden air, from the ice-bound,     150
Desolate northern bays to the shores of tropical islands.
Harvests were gathered in; and wild with the winds of September
Wrestled the trees of the forest, as Jacob of old with the angel.
All the signs foretold a winter long and inclement.
Bees, with prophetic instinct of want, had hoarded their honey          155
Till the hives overflowed; and the Indian hunters asserted
Cold would the winter be, for thick was the fur of the foxes.
Such was the advent of autumn. Then followed that beautiful season,
Called by the pious Acadian peasants the Summer of All-Saints!
Filled was the air with a dreamy and magical light; and the landscape   160
Lay as if new-created in all the freshness of childhood.
Peace seemed to reign upon earth, and the restless heart of the ocean
Was for a moment consoled. All sounds were in harmony blended.
Voices of children at play, the crowing of cocks in the farm-yards,
Whir of wings in the drowsy air, and the cooing of pigeons              165
All were subdued and low as the murmurs of love, and the great sun
Looked with the eye of love through the golden vapors around him;
While arrayed in its robes of russet and scarlet and yellow,
Bright with the sheen of the dew, each glittering tree of the forest
Flashed like the plane-tree the Persian adorned with mantles and jewels. 170

  Now recommenced the reign of rest and affection and stillness.
Day with its burden and heat had departed, and twilight descending
Brought back the evening star to the sky, and the herds to the homestead.
Pawing the ground they came, and resting their necks on each other,
And with their nostrils distended inhaling the freshness of evening. 175
Foremost, bearing the bell, Evangeline's beautiful heifer,
Proud of her snow-white hide, and the ribbon that waved from her collar,
Quietly paced and slow, as if conscious of human affection.
Then came the shepherd back with his bleating flocks from the seaside,
Where was their favorite pasture. Behind them followed the watch-dog, 180
Patient, full of importance, and grand in the pride of his instinct,
Walking from side to side with a lordly air, and superbly
Waving his bushy tail, and urging forward the stragglers;
Regent of flocks was he when the shepherd slept; their protector,
When from the forest at night, through the starry silence, the wolves howled. 185
Late, with the rising moon, returned the wains from the marshes,
Laden with briny hay, that filled the air with its odor.
Cheerily neighed the steeds, with dew on their manes and their fetlocks,
While aloft on their shoulders the wooden and ponderous saddles,
Painted with brilliant dyes, and adorned with tassels of crimson,       190
Nodded in bright array, like hollyhocks heavy with blossoms.
Patiently stood the cows meanwhile, and yielded their udders
Unto the milkmaid's hand; whilst loud and in regular cadence
Into the sounding pails the foaming streamlets descended.
Lowing of cattle and peals of laughter were heard in the farm-yard,     195
Echoed back by the barns. Anon they sank into stillness;
Heavily closed, with a jarring sound, the valves of the barn-doors,
Rattled the wooden bars, and all for a season was silent.

  In-doors, warm by the wide-mouthed fireplace, idly the farmer
Sat in his elbow-chair, and watched how the flames and the smoke-wreaths 200
Struggled together like foes in a burning city. Behind him,
Nodding and mocking along the wall with gestures fantastic,
Darted his own huge shadow, and vanished away into darkness.
Faces, clumsily carved in oak, on the back of his arm-chair,
Laughed in the flickering light, and the pewter plates on the dresser   205
Caught and reflected the flame, as shields of armies the sunshine.
Fragments of song the old man sang, and carols of Christmas,
Such as at home, in the olden time, his fathers before him
Sang in their Norman orchards and bright Burgundian vineyards.
Close at her father's side was the gentle Evangeline seated,            210
Spinning flax for the loom that stood in the corner behind her.
Silent awhile were its treadles, at rest was its diligent shuttle,
While the monotonous drone of the wheel, like the drone of a bagpipe,
Followed the old man's song, and united the fragments together.
As in a church, when the chant of the choir at intervals ceases,        215
Footfalls are heard in the aisles, or words of priest at the altar,
So, in each pause of the song, with measured motion the clock clicked.

  Thus as they sat, there were footsteps heard, and, suddenly lifted,
Sounded the wooden latch, and the door swung back on its hinges.
Benedict knew by the hob-nailed shoes it was Basil the blacksmith,      220
And by her beating heart Evangeline knew who was with him.
"Welcome!" the farmer exclaimed, as their footsteps paused on the threshold,
"Welcome, Basil, my friend! Come, take thy place on the settle
Close by the chimney-side, which is always empty without thee;
Take from the shelf overhead thy pipe and the box of tobacco;           225
Never so much thyself art thou as when, through the curling
Smoke of the pipe or the forge, thy friendly and jovial face gleams
Round and red as the harvest moon through the mist of the marshes."
Then, with a smile of content, thus answered Basil the blacksmith,
Taking with easy air the accustomed seat by the fireside:--             230
"Benedict Bellefontaine, thou hast ever thy jest and thy ballad!
Ever in cheerfullest mood art thou, when others are filled with
Gloomy forebodings of ill, and see only ruin before them.
Happy art thou, as if every day thou hadst picked up a horseshoe."
Pausing a moment, to take the pipe that Evangeline brought him,         235
And with a coal from the embers had lighted, he slowly continued:--
"Four days now are passed since the English ships at their anchors
Ride in the Gaspereau's mouth, with their cannon pointed against us.
What their design may be is unknown; but all are commanded
On the morrow to meet in the church, where his Majesty's mandate        240
Will be proclaimed as law in the land. Alas! in the mean time
Many surmises of evil alarm the hearts of the people."
Then made answer the farmer:--"Perhaps some friendlier purpose
Brings these ships to our shores. Perhaps the harvests in England
By untimely rains or untimelier heat have been blighted,                245
And from our bursting barns they would feed their cattle and children."
"Not so thinketh the folk in the village," said warmly the blacksmith,
Shaking his head as in doubt; then, heaving a sigh, he continued:--
"Louisburg is not forgotten, nor Beau Sejour, nor Port Royal.
Many already have fled to the forest, and lurk on its outskirts,        250
Waiting with anxious hearts the dubious fate of to-morrow.
Arms have been taken from us, and warlike weapons of all kinds;
Nothing is left but the blacksmith's sledge and the scythe of the mower."
Then with a pleasant smile made answer the jovial farmer:--
"Safer are we unarmed, in the midst of our flocks and our cornfields,   255
Safer within these peaceful dikes besieged by the ocean,
Than our fathers in forts, besieged by the enemy's cannon.
Fear no evil, my friend, and to-night may no shadow of sorrow
Fall on this house and hearth; for this is the night of the contract.
Built are the house and the barn. The merry lads of the village         260
Strongly have built them and well; and, breaking the glebe round about them,
Filled the barn with hay, and the house with food for a twelvemonth.
Rene Leblanc will be here anon, with his papers and inkhorn.
Shall we not then be glad, and rejoice in the joy of our children?"
As apart by the window she stood, with her hand in her lover's,         265
Blushing Evangeline heard the words that her father had spoken,
And, as they died on his lips, the worthy notary entered.


SECTION III.


  Bent like a laboring oar, that toils in the surf of the ocean,
Bent, but not broken, by age was the form of the notary public;
Shocks of yellow hair, like the silken floss of the maize, hung         270
Over his shoulders; his forehead was high; and glasses with horn bows
Sat astride on his nose, with a look of wisdom supernal.
Father of twenty children was he, and more than a hundred
Children's children rode on his knee, and heard his great watch tick.
Four long years in the times of the war had he languished a captive,    275
Suffering much in an old French fort as the friend of the English.
Now, though warier grown, without all guile or suspicion,
Ripe in wisdom was he, but patient, and simple, and childlike.
He was beloved by all, and most of all by the children;
For he told them tales of the Loup-garou in the forest,                280
And of the goblin that came in the night to water the horses,
And of the white Letiche, the ghost of a child who unchristened
Died, and was doomed to haunt unseen the chambers of children;
And how on Christmas eve the oxen talked in the stable,
And how the fever was cured by a spider shut up in a nutshell,          285
And of the marvelous powers of four-leaved clover and horseshoes,
With whatsoever else was writ in the lore of the village.
Then up rose from his seat by the fireside Basil the blacksmith,
Knocked from his pipe the ashes, and slowly extending his right hand,
"Father Leblanc," he exclaimed, "thou hast heard the talk in the village, 290
And, perchance, canst tell us some news of these ships and their errand."
Then with modest demeanor made answer the notary public,--
"Gossip enough have I heard, in sooth, yet am never the wiser;
And what their errand may be I know no better than others.
Yet am I not of those who imagine some evil intention                295
Brings them here, for we are at peace; and why then molest us?"
"God's name!" shouted the hasty and somewhat irascible blacksmith;
"Must we in all things look for the how, and the why, and the wherefore?
Daily injustice is done, and might is the right of the strongest!"
But, without heeding his warmth, continued the notary public,--         300
"Man is unjust, but God is just; and finally justice
Triumphs; and well I remember a story, that often consoled me,
When as a captive I lay in the old French fort at Port Royal."
This was the old man's favorite tale, and he loved to repeat it
When his neighbors complained that any injustice was done them.         305
"Once in an ancient city, whose name I no longer remember,
Raised aloft on a column, a brazen statute of Justice
Stood in the public square, upholding the scales in its left hand,
And in its right a sword, as an emblem that justice presided
Over the laws of the land, and the hearts and homes of the people.      310
Even the birds had built their nests in the scales of the balance,
Having no fear of the sword that flashed in the sunshine above them.
But in the course of time the laws of the land were corrupted;
Might took the place of right, and the weak were oppressed, and the mighty
Ruled with an iron rod. Then it chanced in a nobleman's palace          315
That a necklace of pearls was lost, and ere long a suspicion
Fell on an orphan girl who lived as maid in the household.
She, after form of trial condemned to die on the scaffold,
Patiently met her doom at the foot of the statue of Justice.
As to her Father in heaven her innocent spirit ascended,                320
Lo! o'er the city a tempest rose; and the bolts of the thunder
Smote the statue of bronze, and hurled in wrath from its left hand
Down on the pavement below the clattering scales of the balance,
And in the hollow thereof was found the nest of a magpie,
Into whose clay-built walls the necklace of pearls was inwoven."        325
Silenced, but not convinced, when the story was ended, the blacksmith
Stood like a man who fain would speak, but findeth no language;
All his thoughts were congealed into lines on his face, as the vapors


  Then Evangeline lighted the brazen lamp on the table,                330
Filled, till it overflowed, the pewter tankard with home-brewed
Nut-brown ale, that was famed for its strength in the village of Grand-Pre;
While from his pocket the notary drew his papers and inkhorn,
Wrote with a steady hand the date and the age of the parties,
Naming the dower of the bride in flocks of sheep and in cattle.         335
Orderly all things proceeded, and duly and well were completed,
And the great seal of the law was set like a sun on the margin.
Then from his leathern pouch the farmer threw on the table
Three times the old man's fee in solid pieces of silver;
And the notary rising, and blessing the bride and bridegroom,           340
Lifted aloft the tankard of ale and drank to their welfare.
Wiping the foam from his lip, he solemnly bowed and departed,
While in silence the others sat and mused by the fireside,
Till Evangeline brought the draught-board out of its corner.
Soon was the game begun. In friendly contention the old men             345
Laughed at each lucky hit, or unsuccessful manoeuvre,
Laughed when a man was crowned, or a breach was made in the king-row.
Meanwhile, apart, in the twilight gloom of a window's embrasure,
Sat the lovers and whispered together, beholding the moon rise
Over the pallid sea and the silvery mist of the meadows.                350

  Silently, one by one, in the infinite meadows of heaven,
Blossomed the lovely stars, the forget-me-nots of the angels.

  Thus was the evening passed. Anon the bell from the belfry
Rang out the hour of nine, the village curfew, and straightway
Rose the guests and departed; and silence reigned in the household.     355
Many a farewell word and sweet good-night on the door-step
Lingered long in Evangeline's heart, and filled it with gladness.
Carefully then were covered the embers that glowed on the hearth-stone,
And on the oaken stairs resounded the tread of the farmer.
Soon with a soundless step the foot of Evangeline followed.             360
Up the staircase moved a luminous space in the darkness,
Lighted less by the lamp than the shining face of the maiden.
Silent she passed through the hall, and entered the door of her chamber.
Simple that chamber was, with its curtains of white, and its clothes-press
Ample and high, on whose spacious shelves were carefully folded         365
Linen and woolen stuffs, by the hand of Evangeline woven
This was the precious dower she would bring to her husband in marriage,
Better than flocks and herds, being proofs of her skill as a housewife.
Soon she extinguished her lamp, for the mellow and radiant moonlight
Streamed through the windows, and lighted the room, till the heart of the maiden 370
Swelled and obeyed its power, like the tremulous tides of the ocean.
Ah! she was fair, exceeding fair to behold, as she stood with
Naked snow-white feet on the gleaming floor of her chamber!
Little she dreamed that below, among the trees of the orchard,
Waited her lover and watched for the gleam of her lamp and her shadow.  375
Yet were her thoughts of him, and at times a feeling of sadness
Passed o'er her soul, as the sailing shade of clouds in the moonlight
Flitted across the floor and darkened the room for a moment.
And, as she gazed from the window, she saw serenely the moon pass
Forth from the folds of a cloud, and one star follow her footsteps,     380
As out of Abraham's tent young Ishmael wandered with Hagar.


SECTION IV.

  Pleasantly rose next morn the sun on the village of Grand-Pre.
Pleasantly gleamed in the soft, sweet air the Basin of Minas,
Where the ships, with their wavering shadows, were riding at anchor.
Life had been long astir in the village, and clamorous labor            385
Knocked with its hundred hands at the golden gates of the morning.
Now from the country around, from the farms and neighboring hamlets,
Came in their holiday dresses the blithe Acadian peasants.
Many a glad good-morrow and jocund laugh from the young folk
Made the bright air brighter, as up from the numerous meadows,          390
Where no path could be seen but the track of wheels in the greensward,
Group after group appeared, and joined, or passed on the highway.
Long ere noon, in the village all sounds of labor were silenced.
Thronged were the streets with people; and noisy groups at the house-doors
Sat in the cheerful sun, and rejoiced and gossiped together.            395
Every house was an inn, where all were welcomed and feasted;
For with this simple people, who lived like brothers together,
All things were held in common, and what one had was another's.
Yet under Benedict's roof hospitality seemed more abundant:
For Evangeline stood among the guests of her father.                400
Bright was her face with smiles, and words of welcome and gladness
Fell from her beautiful lips, and blessed the cup as she gave it.

  Under the open sky, in the odorous air of the orchard,
Stript of its golden fruit, was spread the feast of betrothal.
There in the shade of the porch were the priest and the notary seated;  405
There good Benedict sat, and sturdy Basil the blacksmith.
Not far withdrawn from these, by the cider press and the bee-hives,
Michael the fiddler was placed, with the gayest of hearts and of waistcoats.
Shadow and light from the leaves alternately played on his snow-white
Hair, as it waved in the wind; and the jolly face of the fiddler        410
Glowed like a living coal when the ashes are blown from the embers.
Gaily the old man sang to the vibrant sound of his fiddle,
_Tous les Bourgeois de Chartres_, and _Le Carillon de Dunkerque_,
And anon with his wooden shoes beat time to the music.
Merrily, merrily whirled the wheels of the dizzying dances              415
Under the orchard-trees and down the path to the meadows;
Old folk and young together, and children mingled among them.
Fairest of all maids was Evangeline, Benedict's daughter!
Noblest of all the youths was Gabriel, son of the blacksmith!

  So passed the morning away. And lo! with a summons sonorous           420
Sounded the bell from its tower, and over the meadows a drum beat.
Thronged ere long was the church with men. Without, in the churchyard,
Waited the women. They stood by the graves, and hung on the headstones
Garlands of autumn-leaves and evergreens fresh from the forest.
Then came the guard from the ships, and marching proudly among them     425
Entered the sacred portal. With loud and dissonant clangor
Echoed the sound of their brazen drums from ceiling and casement,--
Echoed a moment only, and slowly the ponderous portal
Closed, and in silence the crowd awaited the will of the soldiers.
Then uprose their commander, and spake from the steps of the altar,     430
Holding aloft in his hands, with the seals, the royal commission.
"You are convened this day," he said, "by his Majesty's orders.
Clement and kind has he been; but how you have answered his kindness
Let your own hearts reply! To my natural make and my temper
Painful the task is I do, which to you I know must be grievous.         435
Yet must I bow and obey, and deliver the will of our monarch:
Namely, that all your lands, and dwellings, and cattle of all kinds
Forfeited be to the crown; and that you yourselves from this province
Be transported to other lands. God grant you may dwell there
Ever as faithful subjects, a happy and peaceable people!                440
Prisoners now I declare you, for such is his Majesty's pleasure!"
As, when the air is serene in the sultry solstice of summer,
Suddenly gathers a storm, and the deadly sling of the hailstones
Beats down the farmer's corn in the field, and shatters his windows,
Hiding the sun, and strewing the ground with thatch from the house-roofs, 445
Bellowing fly the herds, and seek to break their enclosures;
So on the hearts of the people descended the words of the speaker.
Silent a moment they stood in speechless wonder, and then rose
Louder and ever louder a wail of sorrow and anger,
And, by one impulse moved, they madly rushed to the door-way.           450
Vain was the hope of escape; and cries and fierce imprecations
Rang through the house of prayer; and high o'er the heads of the others
Rose, with his arms uplifted, the figure of Basil the blacksmith,
As, on a stormy sea, a spar is tossed by the billows.
Flushed was his face and distorted with passion; and wildly he shouted,--  455
"Down with the tyrants of England! we never have sworn them allegiance!
Death to these foreign soldiers, who seize on our homes and our harvests!"
More he fain would have said, but the merciless hand of a soldier
Smote him upon the mouth, and dragged him down to the pavement.

  In the midst of the strife and tumult of angry contention,            460
Lo! the door of the chancel opened, and Father Felician
Entered, with serious mien, and ascended the steps of the altar.
Raising his reverend hand, with a gesture he awed into silence
All that clamorous throng; and thus he spake to his people;
Deep were his tones and solemn; in accents measured and mournful        465
Spake he, as, after the tocsin's alarum, distinctly the clock strikes.
"What is this that ye do, my children? what madness has seized you?
Forty years of my life have I labored among you, and taught you,
Not in word alone, but in deed, to love one another!
Is this the fruit of my toils, of my vigils and prayers and privations? 470
Have you so soon forgotten all lessons of love and forgiveness?
This is the house of the Prince of Peace, and would you profane it
Thus with violent deeds and hearts overflowing with hatred?
Lo! where the crucified Christ from His cross is gazing upon you!
See! in those sorrowful eyes what meekness and holy compassion!         475
Hark! how those lips still repeat the prayer, 'O Father, forgive them!'
Let us repeat that prayer in the hour when the wicked assail us,
Let us repeat it now, and say, 'O Father, forgive them!'"
Few were his words of rebuke, but deep in the hearts of his people
Sank they, and sobs of contrition succeeded the passionate outbreak,    480
While they repeated his prayer and said, "O Father, forgive them!"

  Then came the evening service. The tapers gleamed from the altar;
Fervent and deep was the voice of the priest, and the people responded,
Not with their lips alone, but their hearts; and the Ave Maria
Sang they, and fell on their knees, and their souls, with devotion translated, 485
Rose on the ardor of prayer, like Elijah ascending to heaven.

  Meanwhile had spread in the village the tidings of ill, and on all sides
Wandered, wailing, from house to house the women and children.
Long at her father's door Evangeline stood, with her right hand
Shielding her eyes from the level rays of the sun, that, descending,    490
Lighted the village street with mysterious splendor, and roofed each
Peasant's cottage with golden thatch, and emblazoned its windows.
Long within had been spread the snow-white cloth on the table;
There stood the wheaten loaf, and the honey fragrant with wild flowers;
There stood the tankard of ale, and the cheese fresh brought from the dairy; 495
And at the head of the board the great arm-chair of the farmer.
Thus did Evangeline wait at her father's door, as the sunset
Threw the long shadows of trees o'er the broad ambrosial meadows.
Ah! on her spirit within a deeper shadow had fallen,
And from the fields of her soul a fragrance celestial ascended,--       500
Charity, meekness, love, and hope, and forgiveness, and patience!
Then, all forgetful of self, she wandered into the village,
Cheering with looks and words the mournful hearts of the women,
As o'er the darkening fields with lingering steps they departed,
Urged by their household cares, and the weary feet of their children.   505
Down sank the great red sun, and in golden, glimmering vapors
Veiled the light of his face, like the Prophet descending from Sinai.
Sweetly over the village the bell of the Angelus sounded.

  Meanwhile, amid the gloom, by the church Evangeline lingered.
All was silent within; and in vain at the door and the windows          510
Stood she, and listened and looked, until, overcome by emotion
"Gabriel!" cried she aloud with tremulous voice; but no answer
Came from the graves of the dead, nor the gloomier grave of the living.
Slowly at length she returned to the tenantless house of her father.
Smouldered the fire on the hearth, on the board was the supper untasted. 515
Empty and drear was each room, and haunted with phantoms of terror.
Sadly echoed her step on the stair and the floor of her chamber.
In the dead of the night she heard the disconsolate rain fall
Loud on the withered leaves of the sycamore-tree by the window.
Keenly the lightning flashed; and the voice of the echoing thunder      520
Told her that God was in heaven and governed the world He created!
Then she remembered the tale she had heard of the justice of Heaven;
Soothed was her troubled soul, and she peacefully slumbered till morning.


SECTION V.


  Four times the sun had risen and set; and now on the fifth day
Cheerily called the cock to the sleeping maids of the farm-house.       525
Soon o'er the yellow fields, in silent and mournful procession,
Came from the neighboring hamlets and farms the Acadian women,
Driving in ponderous wains their household goods to the sea-shore,
Pausing and looking back to gaze once more on their dwellings,
Ere they were shut from sight by the winding road and the woodland.     530
Close at their sides their children ran, and urged on the oxen,
While in their little hands they clasped some fragments of playthings.

  Thus to the Gaspereau's mouth they hurried; and there on the sea-beach
Piled in confusion lay the household goods of the peasants.
All day long between the shore and the ships did the boats ply;         535
All day long the wains came laboring down from the village.
Late in the afternoon, when the sun was near to his setting,
Echoed far o'er the fields came the roll of drums from the churchyard.
Thither the women and children thronged. On a sudden the church-doors
Opened, and forth came the guard, and marching in gloomy procession     540
Followed the long-imprisoned, but patient, Acadian farmers.
Even as pilgrims, who journey afar from their homes and their country,
Sing as they go, and in singing forget they are weary and wayworn,
So with songs on their lips the Acadian peasants descended
Down from the church to the shore, amid their wives and their daughters. 545
Foremost the young men came; and raising together their voices,
Sang with tremulous lips a chant of the Catholic Missions:--
"Sacred heart of the Saviour! O inexhaustible fountain!
Fill our hearts this day with strength and submission and patience!"
Then the old men, as they marched, and the women that stood by the wayside 550
Joined in the sacred psalm, and the birds in the sunshine above them
Mingled their notes therewith, like voices of spirits departed.

  Half-way down to the shore Evangeline waited in silence,
Not overcome with grief, but strong in the hour of affliction,--
Calmly and sadly she waited, until the procession approached her,       555
And she beheld the face of Gabriel pale with emotion.
Tears then filled her eyes, and, eagerly running to meet him,
Clasped she his hands, and laid her head on his shoulder, and whispered,--
"Gabriel! be of good cheer! for if we love one another
Nothing, in truth, can harm us, whatever mischances may happen!"        560
Smiling she spake these words; then suddenly paused, for her father
Saw she, slowly advancing. Alas! how changed was his aspect!
Gone was the glow from his cheek, and the fire from his eye, and his footstep
Heavier seemed with the weight of the heavy heart in his bosom.
But with a smile and a sigh, she clasped his neck and embraced him,     565
Speaking words of endearment where words of comfort availed not.
Thus to the Gasperau's mouth moved on that mournful procession.

  There disorder prevailed, and the tumult and stir of embarking.
Busily plied the freighted boats; and in the confusion
Wives were torn from their husbands, and mothers, too late, saw their children 570
Left on the land, extending their arms, with wildest entreaties.
So unto separate ships were Basil and Gabriel carried,
While in despair on the shore Evangeline stood with her father.
Half the task was not done when the sun went down, and the twilight
Deepened and darkened around; and in haste the refluent ocean           575
Fled away from the shore, and left the line of the sand-beach
Covered with waifs of the tide, with kelp and the slippery sea-weed.
Farther back in the midst of the household goods and the wagons,
Like to a gypsy camp, or a leaguer after a battle,
All escape cut off by the sea, and the sentinels near them,             580
Lay encamped for the night the houseless Acadian farmers.
Back to its nethermost caves retreated the bellowing ocean,
Dragging adown the beach the rattling pebbles, and leaving
Inland and far up the shore the stranded boats of the sailors.
Then, as the night descended, the herds returned from their pastures,   585
Sweet was the moist still air with the odor of milk from their udders
Lowing they waited, and long, at the well-known bars of the farm-yard,--
Waited and looked in vain for the voice and the hand of the milkmaid.
Silence reigned in the streets; from the church no Angelus sounded,
Rose no smoke from the roofs, and gleamed no lights from the windows.   590

  But on the shores meanwhile the evening fires had been kindled,
Built of the drift-wood thrown on the sands from wrecks in the tempest.
Round them shapes of gloom and sorrowful faces were gathered,
Voices of women were heard, and of men, and the crying of children.
Onward from fire to fire, as from hearth to hearth in his parish,       595
Wandered the faithful priest, consoling and blessing and cheering,
Like unto shipwrecked Paul on Melita's desolate sea-shore.
Thus he approached the place where Evangeline sat with her father,
And in the flickering light beheld the face of the old man,
Haggard and hollow and wan, and without either thought or emotion,      600
E'en as the face of a clock from which the hands have been taken.
Vainly Evangeline strove with words and caresses to cheer him,
Vainly offered him food; yet he moved not, he looked not, he spake not,
But, with a vacant stare, ever gazed at the flickering fire-light.
_Benedicite!_ murmured the priest, in tones of compassion.         605
More he fain would have said, but his heart was full, and his accents
Faltered and paused on his lips, as the feet of a child on a threshold,
Hushed by the scene he beholds, and the awful presence of sorrow.
Silently, therefore, he laid his hand on the head of the maiden,
Raising his tearful eyes to the silent stars that above them            610
Moved on their way, unperturbed by the wrongs and sorrows of mortals.
Then sat he down at her side, and they wept together in silence.

  Suddenly rose from the south a light, as in autumn the blood-red
Moon climbs the crystal walls of heaven, and o'er the horizon
Titan-like stretches its hundred hands upon mountain and meadow,        615
Seizing the rocks and the rivers, and piling huge shadows together.
Broader and ever broader it gleamed on the roofs of the village,
Gleamed on the sky and the sea, and the ships that lay in the roadstead.
Columns of shining smoke uprose, and flashes of flame were
Thrust through their folds and withdrawn, like the quivering hands of a martyr. 620
Then, as the wind seized the gleeds and the burning thatch, and, uplifting,
Whirled them aloft through the air, at once from a hundred house-tops
Started the sheeted smoke with flashes of flame intermingled.

  These things beheld in dismay the crowd on the shore and on shipboard.
Speechless at first they stood, then cried aloud in their anguish,      625
"We shall behold no more our homes in the village of Grand-Pre!"
Loud on a sudden the cocks began to crow in the farmyards,
Thinking the day had dawned; and anon the lowing of cattle
Came on the evening breeze, by the barking of dogs interrupted.
Then rose a sound of dread, such as startles the sleeping encampments   630
Far in the western prairies of forests that skirt the Nebraska,
When the wild horses affrighted sweep by with the speed of the whirlwind,
Or the loud bellowing herds of buffaloes rush to the river.
Such was the sound that arose on the night, as the herds and the horses
Broke through their folds and fences, and madly rushed o'er the meadows. 635

  Overwhelmed with the sight, yet speechless, the priest and the maiden
Gazed on the scene of terror that reddened and widened before them;
And as they turned at length to speak to their silent companion,
Lo! from his seat he had fallen, and stretched abroad on the seashore
Motionless lay his form, from which the soul had departed.              640
Slowly the priest uplifted the lifeless head, and the maiden
Knelt at her father's side, and wailed aloud in her terror.
Then in a swoon she sank and lay with her head on his bosom.
Through the long night she lay in deep, oblivious slumber;
And when she woke from the trance, she beheld a multitude near her.     645
Faces of friends she beheld, that were mournfully gazing upon her,
Pallid, with tearful eyes, and looks of saddest compassion.
Still the blaze of the burning village illumined the landscape.
Reddened the sky overhead, and gleamed on the faces around her,
And like the day of doom it seemed to her wavering senses.              650
Then a familiar voice she heard, as it said to the people,--
"Let us bury him here by the sea. When a happier season
Brings us again to our homes from the unknown land of our exile,
Then shall his sacred dust be piously laid in the churchyard."
Such were the words of the priest. And there in haste by the sea-side,  655
Having the glare of the burning village for funeral torches,
But without bell or book, they buried the farmer of Grand-Pre.
And as the voice of the priest repeated the service of sorrow,
Lo! with a mournful sound like the voice of a vast congregation,
Solemnly answered the sea, and mingled its roar with the dirges.        660
'T was the returning tide, that afar from the waste of the ocean,
With the first dawn of the day, came heaving and hurrying landward.
Then recommenced once more the stir and noise of embarking;
And with the ebb of the tide the ships sailed out of the harbor,
Leaving behind them the dead on the shore, and the village in ruins.    665