Сашка из деревни Алхатуйка

На большой школьной карте России деревню Алхатуйку вряд ли кто найдет. И на карте озера Байкал ее тоже нет. Но двенадцатилетний Сашка знает, что его родная деревня находится вот здесь, в конце черной пунктирной линии. На зеленом пятнышке, клином, входящим в коричневое пятно Приморского хребта. И в самом деле, если выскочить на площадь перед школьным двором можно увидеть широкую колею дороги, почетной лентой огибающую расположенный в центре площади большой синий сугроб. От школы к почте, от почты к администрации и дальше к магазину. За магазином кольцо замыкается, и дорога уходит вниз к берегу озера. К лиственничным, выбеленным до серебра, окаменелым бревнам причала и дальше теряется на прозрачном толстом льду. Между ледяных глыб и торосов, вдоль скалистых берегов.
Зимой из Алхатуйки до районного центра можно доехать только по ледяной дороге Байкала. А летом добираются по воде на лодках или по тяжелой разбитой дороге, местами заваленной валунами, а местами, превращающейся в топкую болотину, где не всякая машина-то пройдет.
Живут в деревне бок о бок русские и буряты. Весной и осенью, когда косяки байкальского омуля подходят к устьям рек, вместе артелью рыбу ловят. Многие охотятся. Все выращивают скот. Иной раз дают приют редким для этих диких мест туристам. Работают в заповеднике, подпирающем своими границами деревенские покосы.
В начале зимы связь с материком прекращается. Жизнь замирает в спокойном пережидании установленного суровой природой срока, после которого открывается, наконец, ледовая дорога. Зимние морозы наваливаются всей своей трескучей мощью на рассыпанные у подножья гор домишки. По самую макушку заваленная снегом, с подпертыми под бока смолистыми поленницами дров, дремлет деревня. Попыхивает печными трубами, ежится под внезапными колючими зимовеями, но дышит, тихо, ровно в своем летаргическом сне.
А день зимой в Алхатуйке короткий. Только солнце мазнуло розовыми сполохами по заледеневшей земле, глядь, легли синие сумерки на упрямо дымящую печными трубами деревеньку. И вот уж пора вечерять под напевное гудение огня в печках: «Аялхааа… туууиий, аялхааа…туууиий…». Что означает по-бурятски - «Конец Края».
В трудах и заботах старших рано взрослеют здесь дети. В условиях сурового существования этого напрочь отгороженного от калейдоскопа цветистой, мало знакомой им, городской жизни. Жизни-суеты, гудящей непривычно для их обласканного природными мотивами слуха. Скрежещущей там, за горной хребтиной множеством чадящих машин на улицах, мельтешащей картинками на экранах телевизоров. В душных, заваленных телефонами, планшетами, компьютерами, напряженно глазеющей светом люстр в квартирах и домах больших городов.
Живет Сашка у этого Конца Края. Живут здесь его соседи, родня, его ровесники-друзья, Колька, Нинка. Многоголосием поутру петухи поднимают их в остылой за ночь избе. Печь топить, отогреть дом, откинуть на окне занавеску выходящему из-за сопки солнцу. Зажмуриться от режущей глаза синевы байкальского льда, где за поломанными пряслами на околице Конца Края, если в полдень встать спиной к солнцу, тень укажет на узкую тропу к дальним урочищам. И там тоже теплятся огоньки редкого человеческого жилища. На последнем из которых монотонно пришепетывает в пустом эфире рация кордона заповедника, где живут Сашкины родители.
Сашка всегда с нетерпением ждал крещенских морозов. После них вставал лед на Байкале, и дядька Андрей, работающий в лесничестве, если ехал на кордон к Сашкиным родителям, брал его с собой.
Вот и сегодня наконец закончилось тягучее Сашкино ожидание от коротко брошенной фразы вошедшим с мороза дядькой Андреем:
- Завтра с утречка к отцу твоему на кордон едем. Собирайся.
Еще утренние сумерки привычно тянутся к околице длинными фиолетовыми тенями. Солнце прячется за медвежьим горбом сопки, словно в доху отцову запахнуто. Темно, глухо. До слуха из вязкой мглы лишь едва доносится долгий мык коровы из уваленной снегом и навозом стайки. Под металлическое побрякивание подойника изредка раздается: «Стой, геть! Стой, дуреха толстая!», покрикивающей на корову хозяйки. Все кругом еще спит.
Домой, скорее домой! В стылой железной коробке УАЗика. Вперед по льду!Невыносимо прозрачному, насквозь пронизанному сетками трещинок, с колтунами белых пузыристых шаров в темной глубине. Скорее домой! Торопливо, с отчаянным размахом проскальзывает машина поверх расколов с густо выдавленной сквозь панцирь Байкала стеклянной шуги. Домой, домой!
- Окно открой! И держи дверь нараспашку! – щерит желтые зубы дядька Андрей. В заиндевелом клоке бороды потухший окурок прилип изжеванной бумагой к нижней губе. Внезапно надсадное пиликанье двигателя обрывает ватная тишина. Слух, оглушенный беззвучием, больно царапает стеклянный хруст ледяной каши под колесами. Машину несет по скользкому льду. Из подледной бездны зловещим утробным гулом раздраженное чрево Байкала шлет проклятья вслед колесной жестянке с сидящими в ней людьми. Ожившие торосистые челюсти перемалывают прозрачные льдины. Они разлетаются розовыми под утренним солнцем фонтанами осколков. Неуправляемая машина летит в преградивший ей путь снежный вал, ее разворачивает. От резкого толчка Сашка больно ударяется о приборную панель, и опять накрывает уже знакомая ватная тишина. На глазах трещина, которую они только что проскочили, медленно расходится, становится шире, обнажает выпирающий между ледяными берегами темный водяной горб.
Дядька Андрей грузно наваливается на отполированный руль:
- Не бойсь! Становую проскочили! Смотри как ее развело.
Задержав дыхание после гулкого выдоха, дядька медленно поворачивает ключ в замке зажигания заглохшей машины. Та послушно отзывается тихим урчаньем стареньких поршней. Сашка слушает, как работает двигатель, смотрит, как дядька спокойно, не торопясь, раскуривает потухшую сигарету, и начинает стыдиться своего пережитого страха.
- Не боюсь! - мальчик уговаривает себя не бояться. Он закрывает глаза и твердит себе успокаивающие слова. Старается это делать с менторской интонацией, назидательно. Как будто выговаривает вроде себе, но и совсем не себе, а давшему слабину в острый момент, другому пацану. Его замерзшие губы шевелятся почти незаметно и лишь в конце этого беззвучного выговора сжимаются в твердую упрямую складочку. Ему трусить не положено, он мужчина.
Тем временем дядька Андрей выворачивает руль в сторону берега, и они едут, широко огибая скалистый прижим, где ледовый язык уже истончился в выступившей на поверхность воды.
В этих местах машины часто уходят под лед. Особенно весной, когда все просыпается от стылого оцепенения. Когда, хочется жить, дышать этим насквозь пронизанным горячими солнечными лучами воздухом, озеро принимает дань людского жертвоприношения. Приезжие из города рыбаки, подвыпив, очертя голову, рыскают в поисках рыбных мест. Не выбирая дороги, в пьяном угаре, не отличая день от ночи, теряя страх и инстинкт самосохранения. Уходят машины под лед вместе с людьми и уже никому не нужной наловленной ими рыбой. Байкал не прощает беспечности ни своим, ни чужим. Не разбирая, берет чье-то детство или зрелость, или старость. Он забирает жизнь у тех, кто, не имея в душе уважения к жизни, ступил на его лед. И не важно кто приносит Байкалу эту жертву, сам человек или его беспечный спутник. Важно, что жертвенник этот теплиться, не угасая на углях, как случайности сложившихся обстоятельств, так и человеческой безответственности, замешанной на столь знакомом «авось».
Внезапно под колесами угрожающе захлюпала вода. Дядька, ударяет по тормозам. Но УАЗик уже несет в открытую воду. Наступила тишина. Какая-то долгая и зловеще глубокая. И в этой тишине вода медленно сквозь щели начинает наполнять кабину. Машину накренило. Сашка оцепенело разглядывает как за лобовым стеклом свет фар прошивает толщу воды. Выхватывает какие-то тени. Тупую рыбью морду, еще одну, еще что-то неживое.
- Прыгай! – голос заставляет сделать рывок в открытую дверь. Сашка успевает уцепиться за толстый край льда. Мокрые руки скользят, а отяжелевшая одежда тянет вниз и не дает выбраться. Холод сжимает ноги свинцовыми обручами. Скрюченной рукой он выхватывает из-за пояса нож. В последнем, на исходе сил, рывке вбивает нож в ледяную скользоту. Зацепился. Другой рукой елозит в попытке подтянуться. Где-то в подсознании засело, нет, не время ему еще. Жить нужно, жить! Барахтаясь, он видит, как из уходящей в ледяную воду машины вслед за ним вылез дядька. Его сильные руки хватают Сашку за ноги и выталкивают на лед.
- А-а-а-а! - мальчика жаром охватывает отчаяние. Он лежит плашмя на льду и кричит. С ужасом слышит вместо своего голоса какой-то свистящий хрип из засушенного спазмами горла. Дядьку тянет за уходящей на дно машиной. Но нет. Над взбаламученной ледяной кашей показывается его голова. Он, шумно дыша, цепляется пальцами за скользкую ледяную поверхность, выбирается на лед. Сашка не чувствует ни мороза, хватающего за мокрые руки и лицо, ни проникающего сквозь мокрую одежду к телу ветра, колюче дующего с севера. Одежда превращается в ледяной панцирь, намертво прирастает к коже, ко льду. Внезапно наступает бессилие. За ним безразличие наваливается чернотой. Сашка медленно погружается в забытье, и только одна мысль пульсирует в затихающем сознании. Дядька жив. Он рядом. Он здесь. Он что-то говорит, трясет Сашку. Сон медленно придавливает тяжелой лапой ко льду.
- Ну чо, мужики? Все живы? – в глаза ударяет свет фар. Отрывистые голоса людей затеплили желание жить. Живы, живы! Все живы! Сашка внезапно осознает всю ценность своей столь стыдливо скрываемой даже от себя самого привязанности к жизни. Привязанность еще незрелого подростка, желающего ощущать себя взрослым и от того не признающего для себя никакого права на слабость. А привязанность в его, Сашкином понимании, это слабость, цепляющегося за отцовы штаны ребенка. Но не слабость здесь, а пуповина, питающая жизнь и ее счастливое продолжение. В которой существуют отец, мать, братишка, маленькая сестренка. И дядька Андрей со своей семьей. И деревенские, многие из которых тоже его родственники. Может давно забывшие дальнее родство, но, тем не менее, не ставшие от этого чужими. В это утро он стал взрослым. Двенадцатилетний пацан, живущий в деревне Алхатуйка, что по-бурятски означает «Конец Края».