Морошка

"Бабушке моей 
Щукиной Н. М.
посвящается"


                Роман               

                Часть 1
                с ы н

            Январь.  Крещенские морозы.  Семён Аркадьевич Раскатов на вершок, но повыше среднего роста дородный мужчина, этакий крепыш и персональный пенсионер областного масштаба в возрасте около семидесяти лет, с мелкими и весьма выразительными чертами неглупого лица, ещё совсем недавно крупный и властный чиновник из областной столицы приехал в свой родной уральский городок, в котором не был очень давно, если не сказать, целую вечность. 
            
            И приехал он сюда не потому, что совесть позвала в дорогу, милые с детства места навестить.  Нет!  Прикатил он сюда с определённой, скорбной миссией для его отцовского сердца по телеграмме от бывшей, но так и неразведённой с ним жены на похороны своего единственного, горячо любимого сына, с которым он так же как и с женой уже не виделся много лет. 
            
            И кто из них виноват в том, что они столько лет не виделись и не общались, чтобы до конца разобраться во всех возникших причинах их разногласия нужно пуд соли съесть и то, сам чёрт там в их жизни ногу сломит.  В результате чего его единственное чадо да и наследник, и продолжатель рода, так и не оставив в течение своей неполной жизни после себя никакого следа и даже потомства, тихо, по причине известной в народе пагубной, но необоримой привычке, покинул сей бренный мир в самом рассвете лет и индивидуальных человеческих сил, и возможностей одиноким, опустившемся, безрадостным бобылём. 

            - Ну, почему он смышлёный в детстве и подвижный мальчик так бездарно закончил свою жизнь?  Почему и что с ним такое случилось?  Отчего он оказался не удел и в связи с чем не смог он состояться в жизни?  Как так произошло, что не сумел он найти ни себя, ни применение своим недюжинным способностям?  В чём была загвоздка? – терзал себя всю дорогу, сидя коконом в электричке, непростыми вопросами виноватый отец, на которые у него не находилось никаких оправдательных ответов. 

            Выйдя из поезда по прибытию на место, он измученный своими безутешными, как сердечная заноза размышлениями постаревший ответчик за несостоявшуюся судьбу своей единственной кровинки и родного, неприкаянного наследника встал вдруг, как вкопанный посредине опустевшего наполовину отсыревшего от снега дощатого перрона не в силах от удушья ни вздохнуть, ни выдохнуть и замычал немтырём.  Искажённое гримасой боли его волевое лицо пожилого человека стало землисто-серым от нахлынувшего спазма и он, как боящийся упасть, человек неловко так замахал руками, ища опоры, и захрипел.

            - Што с вами, мужчина? – остановилась возле скособоченного болью человека, под руки подхватив его, одна сердобольная женщина. – Вам плохо?

            - Щас пройдёт! – попытался успокоить её, сделав всё ж надсадный вдох, держась за сердце солидных габаритов, интересный с виду одинокий мужчина.

            - Ничего не пройдёт! – запротестовала неравнодушная незнакомка. – Вот возьмите и положите себе под язык! – протянула она Семёну Аркадьевичу какую-то таблетку.

            - Што это? – еле вымолвил он.

            - Валидол! – прозвучало искреннее сочувствие.

            - Спасибо! – выдохнул тяжко благодарный сердечник. – Со мной такого пока ещё не было никогда!

            - Всё когда-нибудь да случается впервые! – отреагировала сочувственно немолодая гражданка, видимо, его попутчица в этой электричке. – Ну как вы?.. – спустя пару минут, мягко осведомилась она.

            - Полегче стало! – слабо ухнуло ей в ответ.

            - Давайте-ка я провожу вас хотя бы до здания вокзала! – подхватила покрепче она под руку обескураженного мужика. – Там вы посидите немного, отдохнёте, а потом уж и пойдёте туда, куда вам надо!  Иначе придётся скорую вызывать!

            - Не надо скорую! – признательно отозвался бывший абориген этого городка.

            - Тогда пошли?

            - Пошли! – согласился занедуживший было на перроне, сошедший с поезда в город прибывший пассажир.


            В пустынном зале старенького, деревянного, ещё дореволюционной по архитектуре постройки, вокзала заматеревший в прошлом, знавший себе цену чинуша и осиротевший родитель, едва отдышавшись в гулком одиночестве, вспомнил, как его законная супруга и любимая Капитолинка позвонила ему вся в слезах в последний день августа ему на работу в обеденный перерыв и еле слышно сообщила, что их сынок вместе с женой и обожаемой ими попрыгуньей стрекозой, единственной внучкой Настей разбились по дороге домой на машине, возвращаясь из отпуска с юга домой.

            - Господи! – зашлась его окаянная душа. 

            И опять где-то глубоко в груди, одинокого, еле дышавшего в неуютном помещении Сёмки Шишака тут же остро кольнуло под грудиной с левой стороны.  Он не забыл и уже никогда не забудет на всю свою оставшуюся жизнь ту самую жуткую ночь перед судным звонком жены, когда он проснулся с ощущением непостижимого ужаса и долго, долго не мог потом заснуть, боясь умереть во сне.  И ему, бедному страдальцу снова стало тяжко и трудно дышать, но он, преодолев эту жуткую боль, и в этот раз взял себя в руки, напрягся, как мог и сделал с неимоверным усилием глубокий вдох.

            - Настенька! – надсадно с шумом выдохнул он. – Настёнушка милая моя!

            И в этот самый неподходящий момент неожиданно из двери обитой дерматином с табличкой «Дежурный по вокзалу» вышла невысокая, щуплая женщина неопределённых лет.  Несмотря на то, что она была одета в синее на тёплом подкладе пальто-шинель, что носят все работники железной дороги и с двумя рядами металлических пуговиц, и в такой же шапке ушанке на голове, с кокардой на меховом козырьке.

            Эта хрупкая как ребёнок дежурная по вокзалу производила впечатление домашней мышки-норушки, которая затем лишь и появилась из норки своей, чтобы что-то найти там вне её всё, что плохо лежит, ухватить и быстро утащить к себе в норку, где её дожидаются многочисленные голодные детки.  И эта женщина, похожая на беззащитную мышь, но уж точно, вполне ответственное должностное лицо по местному вокзалу осторожно подошла к захрапевшему на весь зал Семёну Аркадьевичу и тихо произнесла:

            - Мужчина!  Я давно за вами из окна своего наблюдаю! – участливо склонилась она над единственным посетителем пустующего вокзала. – И сдаётся мне, что со здоровьем то у вас, похоже, совсем неважно!..

            - Вы правы! – согласился с ней временный её станционный постоялец. –

Что-то мне трудно, голубушка, сегодня дышать!

            - Щас!  Потерпите, гражданин, потерпите! – живо кинулась она к себе в служебное помещение, лёгкая, видать, на подъём бабёнка, и тут же быстро вернулась назад, что-то в своих в заботливых мышиных лапках неся. – Вам сейчас легче станет!

            - Што это? – увидел сердечный чайную чашку с чайной ложечкой в ней.
- Морошка мочёная с сахаром! – улыбнулась дежурная по вокзалу. – Поешьте, мил человек, и вам полегчает!

            - Морошка и без сахара, сама по себе сладкая! – принял дар, не чванясь, господин Раскатов.

            - Так ведь, сахар то в ягоду кладут не затем, чтоб она слаще стала, а для того, чтобы во время хранения она не пропала и сберегла при этом все свои целебные свойства! – тихо доложила, удивляясь незнанию пожилого человека, простая и обычная женщина. – Вы уж поешьте, поешьте ягодки то немного, а я вам сейчас и водички запить принесу.  Вот вам и полегчает! – снова резво шмыгнула она в свой казённый закуток с бронзовой табличкой у неё на двери.

            Осилив несколько ложечек медвяной морошки, Семён Аркадьевич почувствовал в старческих жилах лёгкий прилив сил и запил волшебную сладость прохладной водичкой.

            - Спасибо! – передал он чашку с ягодой и чайной ложечкой хозяйке в руки и тут же сделал глубокий, как старый велосипедный насос забор воздуха в изношенные лёгкие. 

            Щемящая боль в груди прекратилась, и воспрявший, крепкий с виду гражданин сам  снова глубоко вздохнул, следом второй раз, за ним и третий, и задышал, порозовев лицом, с облегчением прерывисто и равномерно, прикрыв глаза.  Когда он, занедуживший вдруг большой начальник вновь обрёл под ногами закачавшуюся было почву, от нахлынувшего приступа, то рядом с ним уже не было никого, остался только сладковатый привкус этого животворного лесного снадобья.

            - Морошка! – прошептали одобрительно его бескровные губы.