Сказка в сказке

Давно это было, уже и не вспомнить, когда. И что привело меня в тот неведомый лес, я не знаю. Иль кто привёл – посулами увлёк да словом сладким, а может, сердцем добрым поделился.

Но был в тот день туман по-над землёй – заманчивый, видения творящий, и все тропинки превратились в паутинки, и солнце светило с любой стороны, куда ни посмотришь. А в кронах иволга: зовёт, зовёт куда-то, головку жёлтую склонит – и тихо плачет, то засмеётся песнею приветной, и только допоёт – опять зовёт, зовёт… И шёпот с любой стороны от деревьев печалящих, да холод по коже от листьев трепещущих, – будто живых.

Вдруг ветви изогнулись, разошлись. Передо мной уютная полянка, а на полянке дуб в кругу цветов невиданных вовек, а в дубе том дупло просторное, чудное – под колокольцами звенящими, под бубенцами. И светлый лик в тени того дупла, и голос, словно ручеёк, хрустальный:
– Явился, путник? Заждалась тебя.
Я в удивленье замер, отступил.
– Мир дому твоему… Ждала меня? Но кто ты?
– Я – Дуплёна, добрая колдунья. Так люди говорят. Ждала того, кто станет новым гостем. Не ты, так кто другой, кто сказки любит.
– Дуплёна? Добрая колдунья? Эко чудо…
– Здесь нет чудес, – Дуплёна улыбнулась. – Ты в сказке, юный путник. Это ли не чудо!
– Я в сказке?
– И не просто в сказке, – в сказке сказок.
С этими словами Дуплёна вскрикнула, оборотилась дивной птицей, и тотчас дуб украсился плодами.
– Ну, выбирай, Егор, свой плод. Любой, какой душе угоден. Но помни, в каждом из плодов таится сказка.
Я без раздумий указал на мандарин.
– Пусть будет этот.
Сладко напевая, Дуплёна выпорхнула из дупла и, покружив над мандарином, села рядом.
– Ты выбрал сказку-приключение. Не струсишь? Но если убоялся, покажу тропинку к дому.
Я сделал шаг вперёд.
– Не струшу, кто ж не хочет в сказку!
Взмахнув крылом, колдунья обернулась ветром. Обвитый вихрем мандарин сорвался с ветки и, устрашая птиц, взлетел над лесом; за тучку закатилось огненное солнце.
Дуплёна устремилась ввысь и поманила:
– Пора. Не бойся, юный путник, я с тобой.
И вспыхнул мир! Затрепетали листья, взмыли в небо птицы, над головою шар, огромный, мандаринового цвета, да пенье сонное – колдуньи уговор.

       – Выше леса, выше гор,
       Там, где солнышко томится,
       Красит радугу Егор,
       Ухватив за хвост Жар-птицу.
       После радуги – забор,
       А потом на колеснице
       Полетит во весь опор
       К тем, кому сейчас не спится.
       И, поднявшись выше гор,
       Он гнездо покрасит птице,
       Той, что в золото рядится.
       Чу! Затих, устав, Егор…

И вот уж слышен шёпот облаков, а далеко внизу – затерянный среди лесов и гор старинный город.

                *   *   *

На окраине всеми забытого города, в том месте, где поросшая травой дорога огибала ухоженный пруд и вступала в берёзовый лес, возвышался необычный дом: с резным крылечком, с башнями и с озорными петушками на высоких шпилях. Убранство дома удивляло изяществом мебели, а в просторной гостиной, помимо гнутых стульев и треножника для шляп, стоял уставленный игрушками стеллаж.

Ровно в полдень и непременно под бой городских часов в гостиную наведывался хозяин – улыбчивый седой старик с натруженными добрыми руками. И каждый раз, походив в задумчивости вокруг стеллажа, старый мастер спускался в подвал. Порой он оставался в подвале всю ночь: что-то выпиливал, вытачивал, строгал, а завершив работу, укладывался возле верстака, на стареньком диване, и, подложив под голову свой фартук, засыпал.

Каждое утро из подвала пахло красками и лаком, и каждое утро на свободных полках стеллажа появлялись новые игрушки: забавные зверьки, трещотки, куколки, свистки… В один из дней на пустовавшей полке появилась башня-пирамидка.

Всё для пирамидки здесь было в диковинку: и окно со скрипучими ставнями, и сам огромный стеллаж, и поглядывавшие на неё со всех сторон пытливые игрушки. А за окном – цветущий сад и уходящая куда-то меж кустов мощёная дорожка.

Не успела пирамидка освоиться на новом месте, как в небе расступились тучи, засияло солнце, в гостиную ворвался любопытный яркий луч. Завидев новую игрушку, луч замер. В пылании его взора голова пирамидки нагрелась, и не успевшая подсохнуть краска посеклась, на светлом лике появились трещинки-морщинки.

                *   *   *

Родители пирамидки, высокие и ветвистые, жили недалеко от дома, на опушке леса, и по ночам, когда со стороны леса прилетал ветерок, пирамидка слышала их взволнованный шелест и голоса. Ах, как ей было грустно в те недолгие минуты, и так одиноко! Пирамидка, конечно же, помнила и беззаветно любила своих родителей, но у неё не было ни ветвей, ни трепетных листьев, и она не могла рассказать им, что когда-то её, совсем ещё юное деревце, забрали из леса и принесли в этот дом – такой удивительный и приветливый. А ещё ей очень хотелось пожаловаться, что в плохую погоду у неё увеличиваются трещинки-морщинки и болит голова.
А голова у пирамидки была самая настоящая: с глазами и с раскрашенным, как у волшебников, высоким колпаком.

                *   *   *

Каждый день к старому мастеру приходили жители города и покупали приглянувшиеся им игрушки. И только пирамидка оставалась никому не нужной.
Не торопились дни, тянулись нескончаемые месяцы. Несчастная пирамидка покрывалась паутиной и пылью, и вскоре на уродливую замарашку уже никто не смотрел. В конце концов, расстроенный старик убрал её под самый потолок, на верхнюю, незанятую полку. Увы, подобное случается нередко: люди замечают красоту, но не принимают доброе, страдающее сердце.
А вот игрушки пирамидку искренне любили. Любили за то, что она никогда не завидовала и не льстила, за то, что помнила удивительные истории о прежних обитателях стеллажа, а ещё за то, что с высоты своей полки она видела приближающихся к дому людей. Каждый раз предупреждённые пирамидкой игрушки по-своему прихорашивались, и вскоре самых счастливых из них уносили с собой новые хозяева.
Пирамидке тоже хотелось туда, где игрушками играют маленькие дети и где живут другие, странные, неведомые им игрушки. И чаще всего она вспоминала тихую, улыбчивую девочку и её нарядную куклу, которая умела закрывать глаза и плакать.
Каждую ночь пирамидку будил восхитительный сон: на её лице исчезают морщинки, она опять становится красивой, и ею играет хозяйка той самой наряженной куклы.
Пирамидке было очень-очень грустно. Ей хотелось заплакать, как умеют плакать капризные дети, но слёзы у неё никак не получались. Пирамидка, конечно же, знала, что у игрушек не бывает слёз, но продолжала верить в чудеса и надеялась, что когда-нибудь она сможет сильно-сильно заплакать, и слёзы смоют с неё ненавистную пыль и наполнят их дом, и она поплывёт, как настоящая лодка, и окажется среди живых деревьев в саду. И так пирамидке этого хотелось, что в волнении она начинала раскачиваться, продвигалась по своей опостылевшей полке и не заметила, как в конце концов очутилась на самом краю стеллажа.

                *   *   *

Как-то раз, когда сквозняк приотворил незапертую дверь, в их дом прокралась толстая воровка-крыса. Съела забытый хозяином бутерброд, потянула щетинистым носом – чем бы тут ещё поживиться? – и вскарабкалась на стеллаж. Игрушки чурались снующей по полкам воровки, презрительно хмыкали и с отвращением отводили глаза. На их счастье, крысе не нравились запахи лаков и красок, и вскоре незваная гостья ушла.

В один из дней на нижней полке стеллажа появилась необычная игрушка – кубики. Ничего подобного старый мастер прежде не делал, и все обитатели полки с любопытством разглядывали его новую придумку.
– Похоже, хозяин долго над ними трудился, – сказала выструганная из мягкого дерева копилка. – Видите, какие они все ровные да гладкие?.. Завидки берут.
– А зачем на них цветные квадратики наклеены? – спросил нагруженный мешками серый ослик и икнул.
– Какой невежда! – выпучил глаза ушастый филин.
– И глупец, – поддакнула со своего пенька ворона. – Из кубиков картинки можно составлять, узоры…
– А ты, дырявый ящик, не завидуй, – прервал ворону ощетинившийся и с презрением уставившийся на копилку волк. – Эти никчёмные кубики у нас надолго задержатся.
– Это почему же? – засомневалась копилка.
– Да потому что у них одна сторона не заклеена… голая, как у хозяина макушка. Вот меня, – волк приосанился, – в любую стаю с удовольствием возьмут.
– Сам ты дырявый, – с немалым опозданием обиделась копилка. – И к тому же злой. И неизвестно, кто из вас надолго – ты или они. Кубики хоть и не доделаны с одной стороны, зато красивые – их обязательно купят. А уж если хозяин недостающую картинку наклеит, – тогда и подавно.

Шли дни, кубики покрывались пылью и с тревогой поглядывали на верхнюю полку.
– Нас ожидает печальная участь, – горевали они, – мы будем вот так же, как пирамидка, бездельно стоять наверху и пылиться.
Но однажды на пороге их дома появилась хозяйка наряженной куклы. Девочка долго ходила вокруг стеллажа, разглядывала притихшие в ожидании игрушки и уже засобиралась домой, как вдруг заметила собранную из кубиков картинку.
– Вот, что я сегодня куплю, – сказала обрадованная своею находкою девочка и достала из сумочки деньги, – эти кубики. Они такие красивые!
Старый мастер вздохнул:
– Ах, милая девочка, я не могу их продать, на кубиках недостаёт одной картинки. Мне очень жаль.
От огорчения девочка чуть не заплакала.
– Не продадите?
Уже спустившись по крыльцу, хозяйка странной куклы обернулась, её глаза светились радостными огоньками.
– Недостаёт одной картинки? Пожалуйста, не продавайте кубики! Я обязательно… я скоро приду.

Девочка пришла на следующий день и смущённо протянула мастеру картинку. Старый мастер долго её разглядывал, измерял и чему-то хитро улыбался, а когда девочка ушла, разрезал картинку на равные части. Затем он сварил пшеничный клейстер и аккуратно наклеил частички на пустовавшие стороны. Закончив, довольный своею работой мастер разложил готовые кубики внизу стеллажа и отправился в сад.
Едва за хозяином затворилась дверь, пирамидка собралась с силами и осторожно наклонилась, высматривая на нижней полке сохнущие кубики. Вглядевшись, она взволнованно ахнула: с кубиков на неё смотрела хозяйка наряженной куклы. Радуясь за девочку, пирамидка представила себе её счастливую улыбку, но тут же расстроилась и погрустнела: «У девочки теперь появится новая забава, и мы долго-долго с ней не увидимся».

Тихонько заскрипела дверь, и в комнату протиснулась голодная воровка-крыса. Оглядевшись, она немедля принялась искать себе поживу. Обегав все углы и не найдя съестного, крыса устремилась к стеллажу; в недоумении привстав на задних лапах, замерла: незваной гостьей завладел пшеничный дух. Воровка тотчас забралась на полку и с удивлением уткнулась в кубики: от деревяшек пахло сваренной мукой!
С высоты своей полки пирамидка хорошо видела, как крыса схватилась зубами за краешек картинки, потянула вверх, и картинка, только что приклеенная хозяином, начала отделяться от кубика.
Пирамидка испуганно закричала: «Не смей! Не смей отрывать картинку!» Но крыса даже не обернулась к ней, лишь угрожающе шевельнула хвостом. В отчаянье пирамидка попыталась докричаться до задремавшего в саду хозяина, но скоро вспомнила, что люди не слышат игрушечных голосов. «Какое несчастье! – ужаснулась пирамидка. – Через мгновение на кубиках не останется ни клейстера, ни пропитавшегося клейстером портрета». Затрепетав всеми своими кружочками, она в волнении качнулась – и сделала шажок вперёд, качнулась чуть сильнее – и сделала ещё один шажок, качнулась в третий раз и, опрокинувшись, упала на пол. Да так удачно, что несколько кружочков соскочили с точёного стержня, ударили воровку в толстые бока и громко запрыгали, закружились по комнате. Перепуганная крыса спрыгнула с полки и бросилась к спасительной двери.
– Ах, ты, негодница! – закричал прибежавший на шум хозяин и бросил вдогонку крысе ботинок. – А ну, пошла прочь! Чтоб духу твоего здесь больше не было!
Крыса взвизгнула, перевернулась два раза в воздухе и, подгоняемая тяжёлым ботинком, свалилась с крыльца. С тех пор никто воровку-крысу не видал.

Старый мастер подобрал раскатившиеся по полу кружочки, протёр аккуратно фартуком и нанизал в их обычном порядке на стержень. Пирамидка сияла как новая.
Старик задумчиво покачал головой.
– Ну и дела! Расскажи кому такое – не поверят! – и, разглядывая лежавшие на ладони осколки, добавил: – А голову я тебе новую сделаю. Вот только портрет на место приклею – и сразу же сделаю.
Что тут началось! Все игрушки стали радостно кричать и поздравлять пирамидку:
– Да здравствует отважная пирамидка!
– Да здравствует спасительница кубиков!
И только ослик почему-то молчал, лишь два раза, опасливо глянув на волка, икнул. Подождав, пока все успокоятся, он задумчиво произнёс:
– Теперь пирамидка не просто спасительница, она… повелительница.
Хозяин в недоумении оглядывался по сторонам и прислушивался.
И только стоявший за резной шкатулкой волк щетинился, протяжно выл и злобно зыркал красными глазами.

Вечером старый мастер спустился в подвал. А поутру, едва за окнами забрезжил свет, он надел на счастливую пирамидку новую голову – озарённую улыбкой, с широко открытыми зелёными глазами, с золотистым ободом-короной. И все игрушки стали называть её царицей. Даже волк, как всем показалось, склонил свою голову.
На следующий день за кубиками пришла хозяйка наряженной куклы. Старый мастер поведал ей эту историю, а на прощанье подарил царицу-пирамидку.
И стала отважная пирамидка жить в большом доме, где было множество диковинных игрушек: железных, пластмассовых, мягких…

                *   *   *

Ах, как мне хотелось задержаться в сказке и послушать все истории игрушек! Но близился вечер, и пора было возвращаться домой.
Проводив до калитки, хозяин дома положил мне на плечо свою большую руку.
– Как с вами интересно, юноша! Летающий по небу мандарин, живущая в дупле колдунья… Экий вы мечтатель. Пообещайте, что напишете когда-нибудь об этом сказку.
– Но я действительно к вам прилетел на шаре!
Лукаво улыбаясь, хозяин дома взъерошил мне чёлку.
– В таком случае, молодой человек, счастливого обратного полёта. А это вам на память.
На его мозолистой ладони лежал умело вырезанный из сучка свисток.

Попрощавшись, хозяин дома скрылся в глубине сада, а я направился к лесу, к тому месту, где оставил шар – свой заколдованный Дуплёной мандарин.
Почувствовав мои шаги, шар радостно вдохнул и, наполняясь воздухом, взлетел над лесом. Качнувшись на ветру, он повернулся, будто огляделся, и, шумно раздвигая ветви, опустился.
Я усмехнулся: "Видимо, нелётная погода".
В сознание ворвался голос: "Слышу, путник, слышу. Только зря смеёшься. Здесь даже ветер непростой: коль с ним не угадаем – унесёт в другую сказку. Бывало, уносило в злые джунгли, а как-то раз – на остров в океане". И, выдохнув, шар распластался меж берёз.
Не понимая, что теперь мне делать, я полез в корзину.

– Егор, проснулся? – голос мамы был далёким, чуть шипящим, будто из другого мира. – Зову, зову тебя. И каша заждалась, почти остыла.
Я разлепил глаза, прислушался: на кухне фыркал и посвистывал наш чайник.
– Мам, можно полежу? Ну хоть чуть-чуть. Потом поем.
– А как же завтрак? Зря варила кашу? Возьми хотя бы мандарины, я ещё купила.
«Что? Мандарины? Ну и ну!» – я повалился, рассмеявшись, на подушку. И закружили мысли, понесли. Мне вспомнился тот дивный лес и тот огромный дуб с его чарующей хозяйкой. Взгрустнулось: «Стало быть, мне всё это приснилось? Как жаль, что та Дуплёна существует только в сказках…» Я засыпал. Взгляд медленно скользил по потолку, по шторам, задержался на штанах; рука нащупала карман. Затрепетало сердце.
– Мам!
– Сынок, ты звал меня? – запричитала прибежавшая из кухни мама. – Что случилось?
– Нет, нет, всё хорошо, мам, извини. Почудилось, наверно.
– Почудилось? А что там у тебя в руке?
Я нерешительно разжал кулак.
– Вот это да…
– Что, что, Егор? Свисток? Откуда у тебя свисток?
– Ох, мам, боюсь, ты не поверишь.

ПЁРЫШКО

Ах, каким чудесным был тот погожий весенний день! Добела раскалённое, будто вырвавшееся из недобрых рук, солнце доверчиво льнуло к застывшим в мечтаниях скалам, приветливо жмурилось и, заглядывая в голосившие гнёзда, согревало своим теплом испуганных внезапным одиночеством и голодом птенцов. На их призывные крики спешили родители – шумливые, всполошенные чайки, и солнце с готовностью отступало, оборотившись огненной жар-птицей.

Ветерок скатился с поросшего мхом валуна и тронул дремавшее на стебельке одинокое Пёрышко.
– Поиграем?
Пёрышко от неожиданности вздрогнуло, затрепетало.
– Ой! Привет, Ветерок! Поиграем? Поиграем, как в прошлый раз? В расщелине птичьей скалы?
Ветерок зашуршал по игривым травинкам, качнул ненароком выглянувший из-за камня Одуванчик и вдруг, подхватив зазевавшееся Пёрышко, приподнял его над землёй:
– Поиграем в скалах, поиграем в скалах, поиграем в скалах…
Пёрышко улыбнулось и, собравшись с духом, уцепилось за шелестящие струи. Их голоса наполнились восторженным звучаньем:
– Так полетели же! Полетели скорее!
Из-за камня показался Одуванчик:
– Эй, потише, пожалуйста! Вы деток сейчас разбудите.
Но малыши уже распускали пушистые парашютики и, гомоня, торопились к земле. Одуванчик поник:
– Ну, вот, вы их всё-таки разбудили.
Ветерок смущённо вздохнул, облетел, набираясь сил, вокруг стебелька и понёс присмиревшее Пёрышко в неоглядную синь.
– Полетели, полетели, полетели…
А расстроенный Одуванчик ещё долго смотрел им вослед и решительно взмахивал листьями, будто пытался взлететь:
– Вернитесь! Возьмите с собой моих деток!

Ах, каким чарующим был тот погожий весенний день! За облаками – манящая в небо лазурь, внизу – разукрашенное яркими цветами покрывало.
В холодном дыхании высоты забывшееся в восторге Пёрышко спохватилось:
– Только, чур, на этот раз невысоко, не выше чаек! Слышишь?
Припоминая, как в прошлый раз, заигравшись, они столкнулись с проказливым облачком, Ветерок ненадолго ослаб.
– Слышу, слышу, слышу…
Над макушкой потянувшейся им вслед одинокой сосны Пёрышко перевернулось на спинку и с сомненьем в голосе спросило:
– Обещаешь?
Ветерок опустился чуть ниже и на долгом шипящем выдохе закружился над стихшими волнами.
– Обещаю, обещаю, обещаю…

Увлечённые игрой друзья не заметили, как оказались над птичьей скалой, а затем и над разделявшей скалу на две половины глубокой расщелиной. Не обращая внимания на голосивших чаек, они с восхищением всматривались в клубившийся над океаном туман.
– Ах, как красиво… Как здесь хорошо! – воскликнуло Пёрышко.
– Хорошо, хорошо, хорошо… – зашуршал Ветерок.

Улучив момент, Пёрышко нырнуло в прохладу расщелины и затаилось. Проследив за шаловливым другом, Ветерок облетел скалу и, протиснувшись в расщелину с другой стороны, подкрался к Пёрышку сзади.
Ах, как упирался, как бился, хватаясь за острые сколы, пушистый комочек! Но обессиленный, в конце концов, был вытолкнут наружу. В поисках укрытия Пёрышко заскользило по отвесной стене, и тут же, крутнувшись юлой, его подхватил торжествующий Ветерок.
– Поймал! Я победил, победил, победил…
Пёрышко обидчиво вскинулось:
– Как это победил? Мы играть-то по-настоящему ещё не начинали. И… и вообще, ты заметил в расщелине странный цветок?
– Странный цветок? Какой такой странный цветок? – Ветерок прицепил Пёрышко к торчавшему из пустующего гнезда прутику и с сомнением глянул в темноту. – Разве могут жить в таких расщелинах цветы?
– А ты внимательнее посмотри, – старательно пряча улыбку, взъерошилось Пёрышко. – Ну, видишь?
Ветерок ещё раз глянул вниз и тут же, пересиливая эхо, загудел:
– Нет… нет здесь никакого цветка! Нет, нет, нет…
– Да как это нет! – картинно всплеснуло пушинками Пёрышко. – А хочешь, я его тебе покажу?
Не замечая лукавую улыбку, Ветерок отцепил трепещущий комочек от прутика и переместил его к самому краю расщелины.
– А ну, давай-ка, покажи мне свой цветок! Покажи, покажи, покажи…
Не успел Ветерок закончить последнее слово, как Пёрышко соскользнуло с его ладони и, увлекаемое невесть откуда взявшимся Сквозняком, со смехом устремилось в пустоту.

Ах, как они веселились, наслаждаясь безудержным эхом и дружбой! В беспечной забывчивости друзья не сразу заметили подступающих сумерек.
– А почему так тихо? – спросило Пёрышко, с тревогой всматриваясь в край темнеющего неба. – И почему вдруг солнце стало хмурым и холодным?
– И птицы все куда-то подевались… – Промолвил, замирая, Ветерок. – Ой, кажется, я понял: это мама!
– Мама? Где? Где она? Кто твоя мама? И почему ты так взволнован? – удивилось Пёрышко.
– Кто моя мама? Она – всевластная, не терпящая тишины и долгого безделья Буря. – Вскружившись, Ветерок обнял дыханьем друга и, глянув на далёкий берег, устремился к скалам. –  Вон, видишь, даже солнце прячется от мамы.
В тиши расщелины он, будто извиняясь, улыбнулся:
– Побудь недолго здесь, я отлучусь. И ничего не бойся!
Страшась разлуки, Пёрышко поникло.
– Пообещай, пожалуйста, что ты меня не бросишь!
– Конечно, я тебя не брошу. – Ветерок смутился. –  Но… мама ждёт. Ах, Пёрышко, поверь: я обязательно вернусь! Я обещаю.
Дрожа всем тельцем, Пёрышко затихло, но тотчас же, едва не плача, прокричало:
– Лети, лети же, Ветерок! Я буду ждать!
Издалека донёсся еле слышный голос:
– Я скоро! Обещаю, обещаю, обещаю…

Буря явилась внезапно, будто из ниоткуда. Явилась огромной, напитанной страхами тучей, раскинувшей свои блистающие молниями крылья. Словно старая ведьма, протяжно воющая и громыхающая башмаками, она грозно кружила над волнами, скликая к пиршеству сыновей и насылая на стойкие скалы раскаты проклятий.
Охваченное ужасом, Пёрышко вглядывалось в темноту. В ярких отсветах молний ему виделись лики мятущихся туч и потоки воды, смывавшие в прожорливый океан разорённые гнёзда.
Накуражившись, Буря приутихла, но, уже удаляясь, будто отжимая вымокший подол, обрушила на скалу свои последние, самые крупные капли.

Понемногу успокаиваясь, Пёрышко приподнялось над краем расщелины, и в тот же миг его подхватил вездесущий Сквозняк. Уподобляясь Ветерку, Сквозняк закружил над скалой, но вскоре выдохся и, застыдившись своего бессилия, растворился в тумане.
– Зачем ты это сделал?! – ужаснулось Пёрышко. – Верни, верни меня скорей в расщелину! Я падаю…
Ах, как ему хотелось превратиться в птицу и взмыть в небеса! Но слетавшие с гребней волн нетерпеливые капли, словно голодная стая, повисали на худеньком тельце и тянули к воде.
Пёрышко заплакало. Напоминанием о прожитых днях ему привиделись непоседливые детки Одуванчика, солнечные блики на ласковых волнах и вездесущий, дурашливый Ветерок.
Воздев намокшие пушинки, Пёрышко взмолилось:
      
        – Где ты, где ты, страж морей и летучих кораблей!
        Я не лебедь, не синица, я забав твоих крупица.
        Отзовись же, Ветерочек, Бури маленький сыночек!

А внизу всё никак не могли успокоиться волны: вздымаясь и пенясь, они зловеще шипели и тянулись к ослабевшему комочку. Пёрышко в отчаянье вскричало:

        – Ветер, Ветер, Ветерочек, Бури маленький сыночек!
        Вот уж солнышко жар-птица тихо на воду садится.
        Из-за гор, из-за морей прилети ко мне скорей!

Но солнце уже коснулось воды и, будто остужая огненные крылья, погружалось в океан.
В молчаливой покорности смотрело Пёрышко на исчезающий в сумраке берег. Как вдруг неведомая сила подхватила его и легко понесла. Обдало знакомым дыханием:
– Успел, успел, успел…
– Ты всё-таки услышал меня, Ветерок! – воскликнуло Пёрышко и радостно ухватилось за возносящие струи. – Как хорошо, что у меня есть настоящий друг! Ты спас меня.
Ветерок смущённо шевельнул намокшие пушинки:
– Услышал, услышал, услышал…
А высоко в небе уже разгорались первые звёзды.

Добравшись до берега, Ветерок покружил вокруг маяка и ловко прилепил Пёрышко к ярко вспыхивающему, горячему стеклу.
– Погрейся у этого мерцающего огня, обсохни, а утром я отнесу тебя к дому смотрителя маяка, в его сад. В том саду живут диковинные птицы: одна с жёлтой головкой, другая – с чёрной. Они сейчас строят гнездо и очень тебе обрадуются.
– Обрадуются мне?
– Конечно! Вы нужны друг другу.
Пёрышко задумалось, но, видя нетерпение друга, согласно кивнуло.
– Вот и хорошо, – обрадовался Ветерок. – Значит, до завтра?
Пёрышко встрепенулось.
– Правда-правда мы завтра увидимся?
– Увидимся, увидимся, увидимся…
– И опять полетаем? – не унималось Пёрышко.
– Полетаем, полетаем, полетаем…
Ветерок кружил и кружил, будто успокаивая, вокруг Пёрышка, но внезапно, привлечённый вспышками далёких молний, заспешил.
– Ой, мне пора: мама снова сердится. А вдруг она вернётся?
Ещё раз облетев вокруг маяка, Ветерок неслышно взвился и, взъерошив Пёрышко, исчез.

Утомлённое переживаниями уходящего дня, Пёрышко вскоре сморилось и уснуло. Ему приснились бьющиеся с Бурей скалы, цветущие деревья в сказочном саду и суетящиеся над гнездом диковинные птицы.

Ах, какой удивительной была та лунная ночь, наполненная запахом водорослей и благостной тишиной, нарушаемой лишь шуршанием перекатываемой волнами гальки.

– Неужто это я! – воскликнуло очнувшееся Пёрышко, разглядывая в оконном стекле своё отражение. – Ведь это мои пушинки?
Пёрышко игриво колыхнулось.
– Они совсем-совсем сухие! Но как я вообще здесь, на окошке, очутилось?
– Очутилось, очутилось, – передразнила недовольно скрипнувшая Форточка. – Высохло, значит. От стекла отлепилось, кубарем, ха-ха, скатилось – вот и очутилось. Наслушались мы тут ваших с Ветерком разговоров. И вообще, малявка, хватит уже на мне висеть.
Смутившееся Пёрышко качнулось, взмахнуло пушинками, но, увидав под окошком лужу, опасливо замерло.
Внезапно в шторах заметался свет – у освещённого окна стоял старик с горящею Свечой.
«А вдруг это тот самый смотритель маяка, и он отнесёт меня в сад?» – подумалось Пёрышку.
И тут, будто услышав его мысли, старик поставил подсвечник на подоконник и потянулся к Пёрышку. Пёрышко доверчиво подалось ему навстречу, но, засомневавшись, отступило: «Зачем я ему? Уж не собирается ли в лужу меня сбросить?»
Не добравшись до Пёрышка, старик, о чём-то бормоча, в задумчивости удалился.

Шло время: час, другой, ещё один… И тут Свеча заплакала – печальна, безутешна.
– Ты плачешь? – удивилось Пёрышко. – Чем я могу тебе помочь?
– Ничем, – роняя искры, всхлипнула Свеча. – Я скоро догорю, я здесь совсем одна, мне одиноко.
– Мне тоже одиноко, – жалостно вздохнуло Пёрышко. – И очень грустно: я вот-вот сорвусь и окажусь в грязи, что под окном, я тоже  стану грязью.
Вдруг где-то в доме заскрипела дверь, и, громко хлопнув Форточкой, зашелестел Сквозняк.
– Ой, это ты? Привет, Сквозняк! – обрадовалось Пёрышко. – Всё озоруешь, силушку впустую переводишь? Послушай-ка, а мне помочь по силам?
– Тебе? Конечно, помогу! – Сквозняк усилился. – Я виноват перед тобой, я постараюсь, постараюсь, постараюсь…
– Тогда сними меня скорее с Форточки, – приободрилось Пёрышко, – и отнеси на подоконник. Вон на ту большую вазу рядом со Свечой. Ты видишь вазу?
Сквозняк вдохнул и гулко закружился, обвивая Пёрышко.
– Конечно, вижу. Держись-ка крепче! Полетели, полетели, полетели…
Во мраке дома затворилась дверь, и тотчас обессиленный Сквозняк исчез, устало выдохнув над вазой: "Мы успели". А Пёрышко склонилось над Свечой:
– Не плачь, теперь ты не одна, я рядом.
Свеча качнула пламенем:
– Ах, Пёрышко, как тяжек этот миг! Душа вот-вот сорвётся с фитилька. Благодарю тебя: ты рядом – мне почти нестрашно.

Смиряя страх, разверзлись небеса в призыве чудном. Благою птицей воспарило Пёрышко над тьмою и, обронив слезу, упало в пламя.
Два слабых тельца, две души сплелись навечно, сияньем озарив судьбы мгновенье.