глава I

И не доходят до Него мои мольбы, и не восходит к Нему моя скорбь, но все Он видит, и являет Свою волю, и не отвратит Его возмездия никто, ибо проклят был отец мой и проклят до седьмого колена.

Так записал бы в своей предсмертной записке Аманат Тлеуов, если бы не умер раньше. Я убежден, что все началось гораздо, намного раньше того дня, с которого я поведу свой рассказ, ибо судьбам нашим мало свойственно внезапное самодурство -- всякая осознанная впоследствии действительность пред тем невидимо и долго зреет под землей, прежде чем с неотвратимой наглядностью не начнет дышать над нами тяжелым духом. В пределах подобного суждения предмет даже не столько в том, что и когда сделал его предок, что был проклят, сколько в судьбе этого самого предка, которая в решительное мгновение все обставила так, чтобы он наконец заслужил проклятия притесненного.

В четвертом часу утра, в весенние что ли сумерки, Тлеуов выходил из ванной, когда по лестнице спускалась в ночном халате жена его, и, раздраженный недосыпом, он не посчитал нужным приветствовать ее пожеланием хоть какого-нибудь утра. Она безмолвно прошла на кухню и, должно быть, принялась готовить завтрак. Тлеуов хотел было сказать, что не успеет позавтракать, как зажурчала вода на кухне; он прошел следом, остановился в дверях, вытираясь полотенцем и сдерживаемым, оттого и угасающим гневом стал ждать, когда станет достаточно тихо, чтобы говорить. Худые запястья с длинными тонкими пальцами из-под халатных рукавов. Не засучивает рукава, разве не испачкается? Нарочно не оборачивается или не слышит, как я подошел?

"Я не буду", -- наконец, громко сказал Тлеуов, не удержав себя в безмолвии в кухонном шуме. Уходя, он заметил -- или дорисовал у себя в воображении -- недоуменно оглядывающееся лицо жены за водопадом иссиня-черных волос, и добавил -- "не успею".

Однако перед утренней сигаретой необходимо было что-нибудь заесть.

Повесив полотенце на батарею в ванной, Тлеуов выходил оттуда, когда увидел жену в ночном халате, спускающуюся по лестнице.

"Не сердись -- сказала она, мельком взглянув на мужа, -- сейчас что-нибудь будет, -- и прошла на кухню. Зажурчала вода. До рассудка Тлеуова не дойдя, погасло удивление, что секунду назад жена была на кухне и вот снова спустилась.

-- Я же сказал, не успею, -- строго возразил он в направлении кухни и пошел одеваться наверх.

Тлеуов должен был встретить в аэропорту отца, который похоронил на прошедшей неделе последнюю жену и остался один в огромном мире. Аманат на похороны мачехи не поехал, но к отцу для приличия все же собирался. Это была третья жена отца, моложе его на девятнадцать лет, но и ее пережил старый человек.

Тлеуов торопливо спускался по лестнице вниз с мыслью о том, что что-нибудь все же следовало перекусить перед выходом, когда сзади, выше, на лестнице, послышались тапочные шаги. Он обернулся и увидел жену в ночном халате, с водопадом иссиня-черных волос и с худыми смуглыми запястьями с худыми длинными пальцами из-под рукавов, цепляющимися за перила.

Не сердись, -- молвила она и остановилась вдруг, когда остановился на последней ступени Аманат. Во мраке неторопливых сумерек он попытался разглядеть выражение лица супруги, помедлил в молчании, ожидая приближения ее, но и она стояла там, выше, на изгибе лестницы и словно тоже чего-то ждала. Его передернуло как бы от отвращения, и он ушел.



Вообще Аманату случалось в протяжении жизни, особенно же в детстве, слышать о себе злые пророчества. Редко затем, всего несколько раз, его сознание почти нащупывало и доходило до ужасной мысли о том, что он, вероятно, обречен и будет несчастен всю вечность, как в иные минуты приходится думать всем нам. Но в отличие от нас, попытаться принять ужас и отдаться этому ужасу ему мешала неразвитость духа; душа его была пуглива, почти по-женски, перед сознанием бесконечности бытия и незначительности собственной особы. Додумать же, наконец, до того, что он, как и многие из нас, создан лишь чтобы стать растопкой для прожорливой Геены, он, естественно, не был способен. Но если вы спросили бы его об этом к концу жизни его, спросили бы, к примеру, о том, чувствовал ли он свое проклятие и проявлялось ли как-нибудь в детстве пророчество о его злой судьбе, он бы непременно ответил утвердительно, если, разумеется, вообще понимал бы человеческую речь.