Самуэль Джонсон и его читательский путь II

Оригинал: Samuel Johnson and the Life of Reading, by Robert DeMaria Jr., 2009
Перевод: Нина Евгеньевна Петрова, 2023


ЧАСТЬ I
ПУТЬ ЧИТАТЕЛЯ


Во время прощального визита Самуэля Джонсона в свой родной Личфилд в 1784 году его недуги обострились, и личный врач приказал своему знаменитому пациенту вернуться в столицу для должного наблюдения и лечения. Джонсон был счастлив подчиняться приказам доктора, потому что любил Лондон; как известно всем ученикам Джонсона, он находил в Чаринг-Кроссе исконный поток жизни и заявлял, что тот, кто устал от Лондона, устал от жизни. Но одна из причин, по которой он стремился вернуться в Лондон, имела мало общего с общественной жизнью и прелестями мегаполиса. Он направил доктору Броклсби ответ, где обозначил подчинение предписаниям, но добавил: «Этот город — моя стихия, там мои друзья, там мои книги, с которыми я еще не распрощался, и там мои радости». Судя по этому утверждению, книги занимали в жизни Джонсона такое же место, что и самые дорогие друзья.
Учитывая известный реализм литературной критики Джонсона (нетерпимость к пасторали и прочим фантазиям), одушевление Джонсоном его книг вызывает удивление. Действительно, это замечание уподобляет Джонсона великому и чуткому читателю следующего поколения, Самуэлю Тейлору Кольриджу, который отождествлял себя с носителями стихов и называл свои записные книжки (в том числе и просто книги и другие бумажные приспособления, которые он носил с собой) своими единственными друзьями. Примечание Джонсона в письме доктору предполагает, что мы не можем доверять известному изречению относительно литературной критики Джонсона – по крайней мере, говоря об истории жизни, прожитой среди книг. Хотя Джонсон зарабатывал на жизнь их написанием, в его собственных беседах с книгами жизнь представала более молчаливой и более закрытой. Цель моего труда — заставить безмолвный читательский путь Самуэля Джонсона зазвучать и связать его с таким же беззвучным читательским опытом других людей, его предшественников и современников, а также тех, кто живет в наше время.


Безмолвный читательский путь является частью личной, а не общественной жизни, хотя провести четкое различие между ними не всегда возможно. Таким образом, свидетельства читательского опыта должны исходить не из опубликованных заявлений писателей, а по возможности из документальных источников: маргиналий, записных книжек, блокнотов (commonplace books), дневников, анекдотов, писем и случайных разговорных заметок — короче говоря, множества обычных источников сведений о личной жизни. Кроме того, и сами книги тоже являются источником информации о читательском опыте.
Знание того, какие именно книги читал Джонсон и когда он их читал, составляет важную часть биографических знаний о нем; однако во всех жизнеописаниях Джонсона уделялось относительно мало внимания его собственному читательскому опыту. За причиной далеко ходить не надо: драматическая история его восхождения к профессиональной славе и столь же привлекательные рассказы о его бурных диалогах и выяснениях отношений более доступны и красочны, чем безмолвная читательская жизнь. Более того, основным свидетельством, доступным для реконструкции читательского опыта Джонсона, является коллекция книг, обескураживающая своим размером, разнообразием и сложностью. Это собрание частично зарегистрировано в формате библиотечного каталога, подготовленного и опубликованного для продажи в 1785 году, спустя год после смерти ученого. Также много сведений было получено в результате тщательного прочтения работ, написанных Джонсоном и о Джонсоне – все вместе эти факты  представляют собой наиболее существенное связующее звено между нашим героем и высокой латинской культурой европейского гуманизма. В созданной мной биографии Джонсона я попытался показать важное место европейской культуры в восприятии ученым самого себя, с молодости и на протяжении всей его жизни. Но собрание книг, оставленных Джонсоном и прошедших через его руки, имеет гораздо большую глубину и разнообразие – поэтому представить их изучение в книге, посвященной прежде всего его жизни и творчеству, было бы неудобно и невозможно.
Сами книги, с большинством из которых я ознакомился в формате тех же изданий (в случае, если это были не оригинальные экземпляры), которые когда-то принадлежали Джонсону, позволяют лучше рассмотреть аспекты его читательского пути. Увы, другие аспекты не могут быть отображены должным образом в тех книгах, которые составитель каталога отметил для продажи, или в тех, которые Джонсон комментировал публично или в частном порядке, или даже в книгах вообще, поскольку Джонсон ежедневно читал всевозможные неустановленные, эфемерные печатные и письменные материалы; газеты, журналы, письма, рекламные объявления и даже уличные вывески, которые очень его занимали – учитывать их важно, но достаточно трудно. Даже книги и другие достоверно установленные тексты напрямую не передают свои секреты – тип информации, которую они предоставляют, ограничен; они не могут достоверно сказать нам, что именно Джонсон или любой другой читатель, кроме нас, уловил, услышал и почувствовал, просматривая их страницы. Но книги — это не просто реликвии, и перебирать их — не то же самое, что перебирать четки. Осиротевшие книги действительно становятся талисманами: да, их физические свойства важны, но в дополнение ко внешнему виду и ощущениям они содержат в себе смысл, а их слова - в сравнении с безмолвными бусинками четок – дают более красноречивые подсказки относительно читательского пути, который мы хотим восстановить. Чтение тех же слов, которые читал Джонсон, способствует пониманию его читательской жизни, а не просто процессу каталогизации.


Однако сбор и перечитывание книг Джонсона, даже если бы оно могло быть полностью выполнено, не рассказало бы нам всей истории его читательского пути. Этой идее иногда придавали слишком большое значение, но все же: разные читатели, особенно дистанцированные во времени и пространстве, читают один и тот же текст по-разному. Как литературная теория изо всех сил старалась показать последние пятнадцать или двадцать лет, различия в читателях и прочтениях означают, что и сами тексты на самом деле меняются, потому что онтология текста включает зависимость от того, кто его читает. Один критик «от читателя» так описывает существование художественного текста: «Оторванный от биографии автора, он начинает свою историю в биографиях бесчисленных читателей». Тем не менее, лучшие из теоретиков «ориентированного на читателя» подхода признают, что у него есть пределы, а тексты достаточно стабильны, чтобы позволить нам исследовать их читателей.
Как отмечает Януш Славинский, один из способов смотреть на читателя — «с точки зрения литературы. Отсюда мы видим его как исторически определяющую точку привязки или сбора разнообразного множества текстов. В этом свете — и именно этот аспект историк должен поставить на первый план — он просто представляет собой пирамиду текстов, которую он воспринял или мог бы воспринять в литературно-культурной ситуации». Джонсон — персонаж такой значимости и живости, что было бы глупо рассматривать его просто как «представителя пирамиды текстов, которые он впитал», даже если мы думаем, что тексты могут образовывать пирамиду или быть поглощенными. Чтобы избежать подобной глупости, необходимо попытаться реконструировать не только реальную, но и «воображаемую» библиотеку (термин принадлежит Элвину Кернану) нашего героя, и представить его книги как продукт деятельности и стиля чтения Джонсона. И даже после этого будет восстановлена не вся личность ученого, а лишь часть читательского образа. Но Джонсон был читателем такого размаха и величия, что даже частичное восстановление его опыта представляет собой важную главу в истории чтения, которое, в свою очередь, является важнейшим элементом истории культуры.


II
При построении воображаемой библиотеки Джонсона важно выявить не только то, что он читал, но и то, как именно он это делал. Под «как» я подразумеваю нечто менее интеллектуальное, чем интерпретация; меня интересует не то, как выглядел сам процесс чтения, а то, что его окружало, начиная с того, как Джонсон справлялся с самой физической активностью. Свидетельства очевидцев, в дополнение к свидетельствам его библиотеки, предполагают, что, как и большинство из нас, Джонсон использовал несколько способов чтения. Это довольно очевидное утверждение, но я считаю этот аспект важным. Чтение — это не отдельное занятие; есть много видов чтения, и философские подходы к предмету иногда, кажется, упускают это из виду. Чтобы понять разнообразие чтения, предположим, что наш герой использовал все 4 вида чтения. Принимая собственную терминологию Джонсона, я называю их «изучающим чтением» /study; hard reading/, «тщательным чтением» /perusal/, «обыкновенным чтением» /mere reading/ и «занимательным чтением» /curious reading/. C каждым из типов чтения связаны определенные виды книг, которые могут использоваться для формирования материала и процесса чтения у Джонсона – впрочем, связь эта может проявляться не всегда. Библию, например, можно читать любым из четырех способов, но наиболее тесно она связана с изучающим чтением. Как и в случае с большинством систем классификации, истинность моей маленькой системы трудно доказать; она подтверждает свое право на жизнь скорее полезностью. Особенно полезна она, конечно, для описания читательского опыта доктора Джонсона и обещает быть адаптирована для описания читательского пути других людей, а также более крупных движений в истории чтения.


Читательская жизнь Джонсона началась там же, что и у большинства людей – в расслабленной позе на коленях у женщины. Даже в XVIII веке, пусть научение письму и считалось лишь мужской профессией, знакомили детей с чтением именно женщины. Близкая подруга и доверенное лицо Джонсона, Эстер Трейл, сообщала, что «доктор Джонсон впервые научился читать рядом со своей матерью и ее старой служанкой Кэтрин; он хорошо помнил, как сидел на коленях у последней и слушал ее пояснения к истории о святом Георгии и драконе… Воспоминание о подобном чтении, которое приносило ему огромную радость в младшем возрасте, заставляло его постоянно воображать, будто это единственное чтение, которое может прийтись по нраву младенцу; посему он имел обыкновение осуждать меня за вручение книг Ньюбери [преследовавших явные педагогические цели] в детские руки и считал их достаточно бестолковыми, чтобы занять молодежь хоть на какое-то время. «Дети не желают (сказал он) слышать о таких же детях; им нравится, когда им рассказывают о великанах и замках, а также о чем-то, что может расширить и стимулировать их маленькие умы».
Другой рассказ о детском читательском опыте Джонсона показывает, насколько велика была его способность к «стимуляции», даже когда текст, который он читал, изначально вообще не был предназначен для детей: «Когда ему было около девяти лет, — по словам Эсстер Трейл, — он заполучил в свои руки «Гамлета» и спокойно читал сию пьесу на кухне у отца; продвигался он достаточно упорно, пока, дойдя до сцены с привидением, внезапно не поспешил вверх по лестнице к выходу на улицу, где мог бы увидеть других людей вокруг себя». Очевидно, он одновременно поверил в вымысел, пусть на мгновение, и растворился в нем. Это и есть своего рода чтение, которым Джонсон занимался всю свою жизнь, но лишь один его вид. В свое труде, названном «Lost in a Book» и являющимся одной из немногих попыток рассказать о психологии чтения, Виктор Нелл описывает этот вид чтения как типичный для одного из двух его типов читателей. Например, читатель «А-типа» требует, чтобы материалы для чтения всегда были под рукой, и берет их с собой в кабинет к стоматологу (и сидит с ними прямо в кресле), а также загружает свой чемодан неподъемным ассортиментом, отправляясь в короткий отпуск или даже на работу. Читатели «B-типа», хотя и менее требовательны в плане наличия книг под рукой, с большей вероятностью во время чтения впадают в трансовое или похожее на сон состояние удовольствия. Джонсон был в основном читателем A-типа, но иногда примыкал и к мечтательным представителям типа B, особенно когда предавался (на протяжении всей своей жизни) чтению героических и любовных романов. Вслед за некоторыми читателями XVIII века, а также следуя определению из словаря Джонсона, я называю это «занимательным чтением» /curious reading/.


В XVIII веке слово «curious» содержало семы как незаконного/подпольного, так и навязчивого изучения. Первое определение в словаре Джонсона — «любознательный; жаждущий информации; тот, кто пристрастился к изучению чего-либо». Иллюстрирующие словарную статью цитаты предупреждают об опасностях любопытства; первая цитата взята из Экклисиаста и там прямо говорится: «Не проявляйте любопытства в ненужных вещах». В XVIII веке, как и сегодня, справедливо считалось, что основным объектом увлеченного и увлекающего чтения для удовлетворения любопытства был не только бесполезный, но скорее безвредный жанр художественной литературы. Хотя некоторые формы non-fiction литературы, в том числе рассказы о путешествиях или биографии, также могут дать ощущение погружения в книгу, героические и любовные романы, научная фантастика и фэнтези — это именно те формы, с которыми обычно ассоциируется любопытное перемещение. Очевидное предположение, нашедшее подтверждение в некоторых исследованиях и даже снискавшее поддержку у Национального совета учителей английского языка, состоит в том, что чтение во всех этих парадигматических случаях сродни сновидению. В данной концепции наиболее ярко выражена ассоциация с любовным романом, которая часто сопровождается сновидением. Как показывают некоторые исследования современных читательских привычек, этот вид чтения наиболее распространен среди представительниц прекрасного пола, а также среди юношей – по сравнению, например, со взрослыми мужчинами.
Одним из ключевых элементов, отличающих жанры чтения, является степень и тип доверия, которое читатель испытывает к своему опыту. В идеале при занимательном чтении читатель полностью доверяет написанному, даже если знает, что оно является вымыслом. Наиболее характерным читательским переживанием в этой категории является опыт перехода в неосязаемый эстетический мир, в котором фантазия полностью допускается и воспринимается. Уровень доверия при этом не меняется, потому что читатель не сравнивает вымысел с реальностью — как это постоянно происходит при чтении газеты — а принимает его как «реальный вымысел». Хотя Джонсон на протяжении всей своей жизни предавался занимательному чтению, он все же боролся с подобным легкомысленным погружением в книгу. Как сказал Джеймс Босуэлл, у Джонсона был достаточно incredulous odi (букв. «не верю и испытываю отвращение»*); ему претили простые фантазии, как только он выходил из поглощенного ими состояния, однако все же он к ним возвращался. Босуэлл был удивлен, узнав от Томаса Перси, епископа Дромора, что великий писатель в конце жизни читал такие наивные романы, как «Феликсмарт Гирканский», «Дон Беллианис Греческий» и «Палмейрин Английский». Более того, большинство книг, которые он называл своими любимыми, являются произведениями художественной литературы. Рассказывая миссис Трейл историю о том, как его заставили прочитать рукопись пьесы и высказаться по поводу драматических персонажей, Джонсон сказал: «Увы, мадам! ... Как мало книг, из которых хотя бы в одной можно дойти до последней страницы! Есть ли что-нибудь, написанное простым человеком, которое читатели желали бы больше, кроме «Дон Кихота», «Робинзона Крузо» и «Путешествия Пилигрима в Небесную Страну?» Влечение и сопротивление Джонсона занимательному чтению, безусловно, были одним из самых продуктивных -противоречий в его читательской жизни — этот момент я изучаю в главе 6.


Почти сразу же, как он начал читать и слышать о любовных романах, Джонсон начал учиться. Изучающее чтение – этот тот вид деятельности, которому он обучался  с учителями-мужчинами; материалы были написаны в основном на греческом языке и латыни. Одна из самых значительных историй, демонстрирующая Джонсона в роли ученика или (упорного) читателя рассказывает о том, что он обнаружил томик Петрарки, обыскивая верхние полки книжного магазина своего отца в поисках яблока. Настоящая же история состоит в том, что он посещал школу. Как и другие ученики гимназии, он начал изучать латынь и быстро усвоил привычку внимательного, критического чтения, которую применял в основном к античным текстам и священным текстам (хотя таким же образом можно было читать и другие произведения). Джонсон известен в основном как прилежный читатель; однако большую часть из всего объема изучающего чтения он проделал за относительно короткий период своей жизни, в возрасте примерно от 14 до 21 года – примерно с того времени, когда решил, что посвятит жизнь изучению латинского языка и до осознания того, что личные и финансовые обстоятельства не позволят ему этого сделать. Джонсон продолжал учиться всю свою жизнь, но больше такой интенсивности и преданности, какие были в его подростковые годы, не проявлял никогда. Он больше учился уже на закате своей жизни, а не в лучшие годы своей работы – в то время уже не приходилось зарабатывать себе на жизнь.В последние годы он писал: «Ныне уже я могу относиться к книгам лучше, чем в некоторые более активные периоды своей жизни – по крайней мере, сейчас». Но к тому времени большинство аспектов жизни Джонсона, включая и его читательский путь, стали более разнообразными и более гибкими, чем в юности.


Одна из причин, по которой Джонсон не предавался изучающему чтению в свои лучшие годы, проста: он был слишком занят тем, чтобы что-то написать, и поэтому не мог читать ничего, что не вносило хоть какой-нибудь вклад в его продуктивность: при постоянном напряжении глаз острота зрения неотвратимо снижалась. Еще одна причина, по которой он меньше учился в расцвете сил, — общество. Важным и отчасти определяющим аспектом любого вида чтения является то, что человек присоединяется к имплицитному сообществу других читателей. В первые годы учеба объединила Джонсона с группой относительно знатных людей – например, с жителями Педмора, где будущий ученый навещал своих зажиточных кузенов. Однако по мере своего продвижения, наряду с талантом к учебе, Джонсон стремился к более эксклюзивному, более образованному и более фиктивному сообществу собратьев-читателей. Даже в Оксфорде он пытался выделиться тем, что учился у своих местных и даже дальних друзей; он воображал себя частью европейского сообщества неолатинских поэтов, из которых лишь немногие остались в живых. Он страстно желал присоединиться к элитарному миру, населенному великими учеными-поэтами, такими как Анджело Полициано и Джозеф Скалигер. Но Джонсон не хотел считаться и называться «зубрилой». Он небрежно цитировал Макробия своему изумленному наставнику, но отчаянно не хотел быть пойманным за учебой. Друг Джонсона, Эдмунд Гектор, сообщал, что, когда молодой человек был в Бирмингеме, работая на Томаса Уоррена, «иногда он скрадывал часок на чтение, но тщеславно скрывал, что когда-либо что-то изучал. Должно было казаться, что он дошел до всего своим собственным умом». В начале своей жизни Джонсон пытался культивировать своего рода sprezzatura (изящную небрежность) и элитарность, которые осуждали привлечение к тяжелому труду. Позже, когда годы высоких надежд и изучающего чтения миновали, он мог уже без опаски поддерживать образ «безобидного труженика», как он сам себя называет в предисловии к «Словарю».
Если Джонсон беспокоился о том, что его увидят за обучающим чтением, то он также определенно не хотел быть обнаруженным и за чтением занимательным. В своих личных записях и в своих советах другим Джонсон призывал к учебе точно так же, как обычно высмеивал романы и другие увлекательные материалы для чтения. Беннет Лэнгтон, близкий друг Джонсона до конца его жизни, сказал Босуэллу, что Джонсон «обычно с большой теплотой цитировал изречение Аристотеля, записанное Диогеном Лаэртским, что «между ученым и невеждой существует такая же разница, что и между живым человеком и покойником». Джонсон писал своему слуге и юному подопечному Фрэнсису Барберу: «Ты никогда не постигнешь мудрости, если не полюбишь читать», и посоветовал своей крестнице, Квини Трейл, читать в одиночестве, предупредив ее, что «тем, кто не читает, не о чем думать и мало что есть сказать». Но Джонсон поощрял не любое чтение; возможно, он имел в виду в первую очередь изучающее, но определенно исключал чтение романов и других книг, связанных с занимательным чтением. Когда он столкнулся с «дамским шкафом», полным любовных романов и сказок, во французском особняке во время своего единственного путешествия на континент, Джонсон «с презрением показал их мистеру Трейлу». По словам Эстер Трейл, обитатели дома «не пускали нас в верхние комнаты, потому что видели, как мы держим в руках их книги и смеемся».
По разным причинам на разных этапах своей жизни Джонсон смущался, когда его заставали за двумя видами чтения, которые он действительно любил: изучающим чтением и занимательным. Более того, между этими двумя типами существует противоречие, которое по понятным причинам вызвало раскол и в читательской жизни Джонсона. Одним из признаков этого раскола является то, что Джонсон считал неприличным читать, лежа в постели - это должно быть, ассоциировалось у него с чтением или слушанием в детстве. В одном из немногих эпизодов, где упоминается чтение в постели, Джонсон пишет, что читает «как турок», что является наиболее распущенным состоянием, какое он только мог себе представить. Он заявил, что «Анатомия меланхолии» Роберта Бертона была единственной книгой, которая когда-либо поднимала его с постели в самую рань. Возможно, что в конце жизни он в буквальном смысле не ложился в кровать, пока перечитывал «Энеиду» - по одной книге за ночь, как сам же и писал. Молли Блум в своей постели, в характерной для нее читающей позе, поглощающая шоколад и книгу Поля де Кока одновременно, находится, на противоположном конце спектра от Сэмюэля Джонсона, сидящего за своим столом в Страстную пятницу, читающего свое издание Ветхого Завета на греческом языке, а затем записывающего в дневник свои достижения за день. Но  Джонсон был склонен походить на искателя удовольствий, подобного Джойсу; поэтому ему требовался некоторый промежуточный читательский опыт, чтобы преодолеть разрыв между своими противоречащими предпочтениями.