Глава 13 Логика против эмпиризма

В шкап вставили на резиновой мастике небьющееся стекло, бабочек академик разложил по секциям сообразно сорту и резвости. Петейнозавра водрузили на место. Таксидермист с ворчанием отрихтовал силиконовым гелем помятую итальянским штиблетом полусферу под хвостом. На длинном столе из светящегося пластика гудел обмоткой из толстых медных проводов трансформатор, питая электричеством позитронный микроскоп.

Довольно хмыкнув про себя, Плещеев позвал Персефону:

– Лапа, а я, кажется, знаю в чём тут дело.

Расположившись на волосатой шкуре сибирского мамонта, покрывавшей двухспальный лабораторный диван, Персефона изучала толстенный фолиант из голографических пластин, стянутых крохотными пневматическими цилиндрами.

– Тут пишут, что в древности эльты прилетели за нами, а мы им подсунули вместо себя землян. Это зачем?

– Ты только послушай, о чём я говорю! Эти капли не так просты, как кажутся. У них общий ДНК.

– Какой ДНК? У воды?

– Стоп, не дури! Это только у химической воды нет ДНК. Но тут дело не в этом. У них она просто-напросто есть. Представляешь!

– Что-то такое припоминаю из университетского курса. И чё дальше?

– Общая, общая, это просто невероятно! Штука за окном – это живой организм.

– Плещеев, ты говоришь загадками. Нам-то что с того? Для чего её тогда повесили?

– Надо прощупать её жёстким рентгеновским лучом, и узнаем.

– А она нам в ответ водичкой? Я бы обязательно плюнула.

– Ничего ты не понимаешь!

Металлическое попискивание бирманского тапира прервало начавшийся спор. Академик с большим трудом добился от механического звонка точного соответствия оригиналу. Слегка бездушный получился тарир, но академик посчитал это к лучшему: во время опытов только этот искусственный звук и мог заставить его отвлечься на посетителя.

Две рюмки водки, снабжённые ударной дозой кофеина, заставили мозжечок, отвечающий за безопасность организма, сначала расслабиться, а потом подпрыгнуть, причём дважды. В результате в голове у сыщика переключились отполированные опытом стрелки на новые рельсы. Я не говорю, что это плохо или вот оно средство от бездарных штампов, но благодаря алкогольному возбуждению, Чигин сумел поставить себя на место бармена. Пьяный бред всяких неуравновешенных товарищей, у кого угодно деформирует личность. Надо обладать неимоверной любовью к человечеству, чтобы захотеть всех убить. Из жалости убить, чтобы не мучались.

«Вот именно, что из жалости! А как иначе?! Печальным эльтам так надоело смотреть на наши бездарные кувыркания, что по-другому и никак невозможно! А то, что они далеко в космосе, разве это помеха, разве боль измеряется километрами, когда хочешь спасти человека? Остаётся один самый важный вопрос: И кто позвал? Только не Мара, здесь и думать нечего. У неё как раз всё хорошо. Вон какой Ипполит имеется: ящериц кушает. Нет, здесь что-то другое.

Ещё эти зелёные разводы на стенах, – перескочили мысли в голове у следователя. – Надо срочно встретиться с академиком. Осталось совсем немного и всё население сойдёт с ума от чужой боли. А как не боль, когда столько ненужных слёз?» – нахмурился Чигин, разглядывая в окно унылый шелест дождя.

– Нут-с, молодой человек, и чем обязан, – встретил следователя в обычной для себя манере Плещеев.

– Кофию.

– Что, извините?

– Вы спросили чем, так вот, ему самому: кофию.

– Правильно будет говорить: кофе. Иностранные слова не склоняются, знаете ли!

– Что-то не удивлён, – реагировал сыщик, не желая отвечать на глупое, на его взгляд, замечание. – Я переговорил с Марой, и знаете что услышал?

– Нет, вы только послушайте этого упёртого человека. Сначала «кофий», потом Мара. Просто восхитительно!

– Да что вы привязались к этому слову? Это возмутительно. Хотите испортить отношения – пожалуйста! Только на вопросы всё равно придёться отвечать! С меня на сегодня хватит ваших соплей. То грызохвосты прыгают, то академики! Фрол Демидович, что с вами?

– А я кое-что узнал. Так-то. Это штука живая. Абсолютно!

– Думать умеет? – мгновенно сообразил, о чем идёт речь, следователь.

– А вот думаю за это. Помните, как она облапала дождём плазмолёт генерала? А ведь это поведение разумного существа. Другого объяснения попросту нет. И всё сходиться: и мезозой, и капли, и узоры на стенах. Я вот что думаю: разговаривает она так.

– Подождите! Так, может быть, это и есть печальный эльт?

– И знаете, что странно? Все описания о встрече с эльтами империя уничтожила напрочь. Полный штиль, как говорится.

– А что привязались к моему “кофию”?

– Это я так, не обращайте внимания. Иногда ваш плебейский язык выводит из себя.

– Ну вы держите себя в руках. Нельзя же тратить столько нервов на обычные слова, – посочувствовал сыщик.

– И не говорите. И что там у Мары Филипповны стряслось?

– Ипполит, огромный зубастый Ипполит. Чуть ноги мне не отгрыз. Грызохвост, короче.

– Что «короче»? Короче говоря?

– Вот именно! Но знаете, какая штука, всё-таки она ко мне неравнодушна.

– Вы думаете? Всё может быть. Да-с, батенька. Женское сердце таит массу загадок. Правда, Персефона?

– Не знаю, не знакома. Встречусь – обязательно поинтересуюсь. Плещеев, ты мне не ответил на вопрос.

– ?

– Зачем империя подставила жителей Земли?

– Максимальный и бездушный рационализм. Сунули в пасть демонам первое, что подвернулось под руки. А что было делать? Не губить же цивилизацию под корень.

– Я что-то не понимаю. Землян, что, не жалко было?

– Послушай, кому они нужны. Печальные эльты питаются только дряхлыми цивилизациями. Они, как стервятники, терзают только гниль. А землян мы тогда только состряпали. Молодая популяция. Риска ноль.

– Я не нашла ни одного изображения этих эльтов. Странно, – заметила Персефона со шкуры сибирского мамонта.

– Стыд кого хочешь сделает незаметным. Вычистили свой позор под самый нигде, чтобы даже и не вспоминать ни разу.

– Товарищ Плещеев, так может, это они? – сыщик кивнул на окно.

– Чушь, я бы знал. Хотя… Структура невероятно интересная. Никто так и не выяснил их физиологию. Может и действительно, одна из форм. Хотя… формы-то у них и нет никакой, так, абстракция одна непонятная.

– Сто пудов в карман, это они!

– И ни разу не сфотографировали? Это что такое, Плещеев! Мне, например, интересно.

– Была у меня одна книженция старинная. Ты вот что, Персефона, достань с того шкапа во ту коробку с гербом империи.

– Там высоко.

Стеллажи с книгами подпирали потолок, выставленный по стандартам империи на четыреста семьдесят сантиметров. Полка, на которую указал академик, располагалась под широкой титановой нервюрой, покрытой густой зелёной плесенью с тёмно-фиолетовыми прожилками. Персефоне совсем не хотелось туда лезть. Эта шевелящееся масса её пугала. Ночные кошмары теряли свою экспрессию по сравнению с тем, что предлагала плесень наяву, стоило только подольше посмотреть на неё без движений. Тело внезапно цепенело, и в голову лезли всякие неприятные мысли. Например, желание сделать что-то омерзительное в глазах окружающих, чтобы потом с презрением на них смотреть. Ведь они так не могут, а значит, ничтожны перед тобой.

«Фы-р», – подумала Персефона.


Эмпиризм – знания полученные опытным путём. Есть знания полученные в смятении чувств – это мистика, а есть придуманные вовсе без чувств – это логика.

– Ага, а я пеликан. Сделай милость, не выпендривайся. У меня крыльев нет.

С недовольным видом Персефона подлетела к стеллажу и с трудом вытащила пыльную зелёную жестянку с никелированным гербом архонтов. Раздался грохот. Так всегда бывает, когда что-то делаешь против своего желания. На пол выпали свитки пергамента на стержнях, похожих на вытянутые катушки.

– Молодца, ещё керосином полей и подожги! – Возмутился академик. В следующее мгновение, увидев, как Персефона склонилась над содержимым коробки, истошно закричал:

– Стоять! Замерла!

– Ты чего, Толстый, – с недоумением повернулась Персефона.

– Ничего. Без пальцев решила остаться? Я, конечно, пришью, но дизайн будет испорчен.

– Чё, правда? Персефона сняла с ноги вьетнамку и осторожно ткнула в большую шпульку с позеленевшими от кислот тысячелетий бронзовыми шариками на концах.

Полная безбрежность. Свиток и не думал проявлять агрессивность. Никаких защитных механизмов не выскочило, пули не полетели, отравленные иглы тоже. Женщина недовольно посмотрела на академика:

– Издеваешься?

Бережно подняв свиток, Плещеев ответил:

– Ага, тебе доверять нельзя. Здесь осторожность требуется. А ты порвать можешь. Видишь, пергамент совсем ветхий.

Истерзанная временем кожа с гордостью показала своё сокровище: травленые железным купоросом руны описывали нашествие печальных эльтов.

– Фу, Плещеев, здесь какие-то чёрточки. Ничего не понятно.

– Бестолочь, свой язык надобно знать, а то, кто ты после этого?

– Мне без нужды – я женщина, – поджала губы Персефона.

– Подождите, так здесь ничего не говорится об их внешнем виде, – посетовал сыщик, рассматривая текст через карманный дешифратор. Квадратная лупа с сильным увеличением мгновенно связалась с квантовым мозгом полицейского секретера, замершего у входа в лабораторию.

– Уважаемый Феоктист Петрович, тогда думали совсем по-другому: символами, дружочек, символами. Вот посмотрите, здесь разве чёрточки? Нет, это зашифрованное послание. Пергамент был невероятно дорогим, вот и экономили. А что самое ёмкое в мире?

– Квантовые мозги.

– Нет, дорогой вы мой, – образ! Как вы, например, собираетесь описать боль? Вот какими словами?

– Ну, знаете, смотря какую.

– Финтить начали!

– Я что-то вспомнил. Ага, вот, я собственно за этим и пришёл. А что если они из милосердия убивают.

– Кто? – сморщившись переспросил академик, недовольный, что ему не дали договорить.

– Я тут подумал, когда пил кофе.

– Молодец, – одобрил академик грамотную речь сыщика.

– Вдруг этот дождь – это слёзы убийцы. Они плачут авансом, оплакивают, короче.

– Опять гадости говорите?

– Прекратите придираться, я с народом, в конце концов, работаю! Если начну ваши академические выверты транслировать, то скоро окажусь в стратосфере, как мой предшественник. Зараза она прилипчива, пардонте!

– Полноте вам, Феоктист Петрович, ну что вы право. Я тоже подвержен, иногда ловишь себя на какой-нибудь ерунде, а потом выясняется, ветром от Персефоны надуло. Может, оттого и злюсь. Так, говорите: «милосердие»? Занятно. И всё же, что такого необычного вы нашли у Мары Филипповны?

Испытующе посмотрев на академика, сыщик пришёл к выводу, что ему можно довериться. А Персефона и подавно будет молчать: мужчины её побаивались, а женщины от зависти к крыльям, тихо ненавидели, понимая, что никогда они летать не научатся.

– Любовник у неё в Совете Марса с историей! Грязохвоста подарил. Вопрос: зачем? Не удивлюсь, если он воевал против нас. Что-то слишком смело они себя ведут. Связь есть, но какая? Здесь вопрос с перчиком. Что скажете, академик, могут ли они связаться с этой плесенью, – сыщик показал на титановую нервюру с зелёной бархатной кляксой на заклёпках, которая именно в этот момент перестала играть узорами, словно услышала что-то очень важное.

Заметив реакцию плесени, академик пробормотал:

– Интересно, интересно. Вот что, Феоктист Петрович, подержите-ка лестницу, пожалуйста. Ага, молодцом.

Забравшись на самый верх с круглой лупой, соединённой по квантовому каналу с позитронным микроскопом, попросил:

– Ну-ка повторите последний абзац.

– Насчёт связи? – уточнил сыщик для чистоты эксперимента.

– Не тяните, в конце концов!

К сожалению, ничего не произошло. Начавшая вновь плести узоры из синих прожилок плесень и не думала реагировать на слова сыщика.

– Ну не могло же мне показаться? Вы ведь тоже это видели?

– А зачем ей показывать свою разумность, если она поняла, чего вы хотите?

– Ерунда, рефлексы невозможно контролировать. Мы несомненно наблюдали рефлекс или, что тоже возможно, галлюцинацию. Уж очень завлекательное зрелище она нам показывают.

– Кто?

– Да откуда я знаю! Эльты эти распрекрасные, марсиане, вообще неизвестные личности. Плохо то, что мы сидим, как крысы в стеклянном ящике, а нас кто-то рассматривает, изучает. У меня вообще нет никаких данных, кроме того, что это водичка из юрского периода. И всё! Полная ерунда. За окном висит живой организм и тырится на меня миллиардами водяных капель, а я сижу в лаборатории и занимаюсь гипотезами вместо того, чтобы изучить метеорит в точке Лагранжа. Все ответы там – я уверен!

– А что Зыбин?

– У меня сложилось такое впечатление, что он что-то знает, но император запретил ему говорить. Они, видите ли, хотят чтобы я отсюда, изнутри, всё разузнал. А как, вот как, скажите на милость? Я что, экстрасенс?

– Если предположить, что она живая, то значит, это только разведчик. Пришёл, узнал, что да как. А потом уже и бандитский налёт на заведение. Обычная практика.

– Не говорите банальностей! Только не здесь. Это без ваших умствований понятно. Вы что, не слышали распоряжение императора? Ищем, чем таким особенным мы привлекли дождь, если, конечно, это дождь, а не тварь трансгулярная.

– Может, он оттуда?

– Откуда таком «оттуда»?

– Из юрского периода? Вообще местный?

– Ага, а теперь именно мы ему понадобились? Послушайте, из вас банальности льются непрерывным потоком. Что-то разумное, есть надежда услышать?

Манера академика разговаривать вовсе не задевала сыщика, он понимал, что постоянное нахождение в среде обывателей неизбежно деформирует не только язык, но и образ мыслей. Феоктист Петрович выработал против этого определённую методу – он привык слушать. Любой человек всегда благодарен собеседнику, когда тот прощает ему раздражительность, не вступает в обмен любезностями, а с упорством бультерьера продолжает отстаивать свою точку зрения. Это всегда вызывает уважительное отношение к противнику.

– Только не кипятитесь, ради высотки! Нужно найти связь между юрским периодом и Марой Филипповной. Я понимаю, полный абсурд, но я привык отрабатывать все версии, даже самые фантастические.

– Ничуть не абсурд. Вполне рабочая гипотеза. Раз нас заткнули в этом стратосферном курятнике, то здесь я с вами согласен – требуется эксперимент.

– Подождите, я не успеваю за вашей шизофренией,

– Кстати, для справки, вполне подтверждённый диагноз. Слушайте: нам ведь надо установить связь между Марой с Верховным Советом Марса? Предлагаю отправить им запрос по линии вашего ведомства в связи с открывшимся фактом контрабанды.

– Контрабанды чего?

– Грызохвоста, кого же ещё. Вы описали весьма редкий вид.

– Я не описывал, – подобрался сыщик, привыкший следить за своими словами.

– Будете придираться к фактам?

– И всё же, откуда вам известно, как выглядит животное у Мары Филипповны?

– Полнейшая чушь! Персефона, он меня утомил.

– Феоктист Петрович, вам зачем сейчас это нужно? Следите за существом дела. Академик не любит, когда его невнимательно слушают.

– Хорошо, отложим на потом, – покорно согласился сыщик.

– Понятно говорю? Их таможня мигом подхватится. А они наверняка не в курсе наших дел. Глядишь, что ценное и накопают. Только не откладываете, дорогой. Чувствую, время тикает совсем не в нашу сторону…

Книга "Дождь" полностью с удобной читалкой плюс зарплата сочинителю, если перейдёте по ссылке на Литмаркет: http://proza.ru/avtor/alexvikberg

Примите искреннюю благодарность писателя и художника за внимание к его труду!

***