Бердяев

Николай Александрович Бердяев родился в марте 1874 года в Киеве, в семье председателя правления Киевского земельного банка. Вопреки семейной традиции (все его предки были военными) он поступил на естественный факультет Киевского университета, а через год  перешел на юридический. В университете Бердяев сошелся с революционной молодежью, увлекся марксизмом и в 1898 году вступил в члены нелегального киевского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». В том же году полиция арестовала весь киевский социал-демократический комитет. В 1900 году суд приговорил Бердяева к трехлетней ссылке в Вологду. Все эти годы он жил напряженной духовной жизнью, много читал и размышлял над философскими вопросами. По окончании ссылки, в 1904 г., Бердяев перебрался в Петербург. Здесь началась его активная журналистская деятельность.

Освобождение Бердяева из-под влияния марксизма проходило медленно и трудно. Его переход к мистическому реализму завершился только в 1908 г., когда он поселился в Москве. Книги и статьи Бердяева начинают привлекать к себе общественное внимание. В период между первой и второй революцией его известность постоянно росла и вскоре сравнялась с известностью Мережковского. Их обоих считали предвестниками «новой эры» в религиозно-общественном развитии человечества. Бердяев с энтузиазмом  встретил  Февральскую революцию, которая вызвала в нем подъем духа.
Но октябрьский переворот, последовавшую через несколько месяцев, он считал величайшей ошибкой. Бердяев, впрочем, многое готов был понять и принять в советской власти; единственное, с чем он не мог смириться, так это с удушением свободы мысли и духовности. В 1920 году совет факультета Московского университета избрал его профессором и пригласил читать лекции по философии. Но через два года сотрудничество с новой властью прервалось, причем не по вине Бердяева. В конце августа 1922 года появилось известное постановление ГПУ «О высылке наиболее активных контрреволюционных эле-ментов из среды профессоров, врачей, агрономов, литераторов». В черный список попал и Бердяев, хотя, разумеется, к числу «активных контрреволюционных элементов» не принадлежал ни сном, ни духом. В сентябре 1922 года он с женой навсегда покинул Россию и поселился  в Берлине.

В то время германская столица являлась одним из крупнейших центров русской эмиграции. Это навело на мысль основать здесь русский учебный центр. Уже в ноябре Бердяев вместе с несколькими профессорами объявил о создании Русской религиозно-философской академии. Однако жить в ту пору в Германии из-за инфляции и экономических неурядиц было трудно. Летом 1924 года Бердяев переселился в Париж. (Через год сюда же переехала Религиозно-философская академия). Первые годы жизни во Франции Бердяев тоже очень нуждался. Но в конце 20-х  годов, благодаря издательской деятельности (с 1926 по 1939 год он был редактором религиозно-философского журнала «Путь»), благодаря переизданию его сочинений (к которым на западе проявляли все больше и больше внимания), а также благодаря полученному им небольшому наследству, материальное положение его поправилось. В Кламаре, недалеко от Парижа, он приобрел небольшой благоустроенный особняк с садом и зажил «вполне по-буржуазному». В эмиграции были написаны фундаментальные работы Бердяева «Философия свободного духа» (1927), «О назначении человека» (1931), «Свобода и дух» (1935), в которых были разработаны основные положения его оригинальной философской системы.

«Исходная точка моего мировоззрения, - писал Бердяев, - есть примат свободы над бытием». Божество в его теогонии  не изначально. Его возникновению, точно так же как и сотворению мира, предшествовал первичный хаос, божественное Ничто. Из этого Ничто рождается Святая Троица, Бог-Творец. Сотворение мира Богом-творцом есть уже вторичный акт. «С этой точки зрения, - пишет Бердяев, - можно сказать, что свобода не создается Богом: она корениться в Ничто извечно». Отсюда вытекает, что Бог не обладает властью над свободой. «Бог-создатель, - пишет Бердяев, - является всемогущим над бытием, над сотворенным миром, но у него нет власти над небытием, над несотворенной свободой». Эта свобода первична по отношению к добру и злу, она обуславливает возможность как добра, так и зла. С точки зрения Бердяева, действия какого-либо существа, обладающего свободной волей, не может предвидеть даже Бог, поскольку эти действия всецело свободны. Таким образом, он не может помешать появлению в мире зла, возникающему тогда, когда иррациональная свобода приводит к нарушению божественной иерархии Божества. «Миф о грехопадении, - пишет Бердяев, - говорит о бессилии Создателя отвратить зло, вытекающее из свободы, которую он не создавал…» В этом аспекте Бердяев рассматривает явление на землю Христа. Он приходит в первичный хаос, в пучину свободы, из которой появляется зло, ради того, что бы взять на себя и искупить все грехи мира. Божественное самораспятие на кресте должно покорить порочную свободу путем просвещения ее изнутри, без насилия над ней, и не отвергая созданного мира свободы». Преображение и обожествление человечества возможны только путем отказа от ир-рациональной свободы ради свободной любви к Богу. Это не может быть достигнуто никаким принуждением, никаким насилием, а только свободным сознательным выбором каждого человека. Исторический процесс состоит в борьбе добра против иррациональной свободы. Его направленность в сторону прогресса далеко не однозначна. Социальные катаклизмы (войны, революции) то и дело отбрасывают человечество в царство иррациональной свободы, обратно к первоначальному хаосу. Поэтому революции и войны ничего не могут создавать; они только разрушают и никогда не бывают творческими. Точно так же огромную опасность представляют эпохи бездуховности, когда торжествует нерелигиозный гуманизм, рационализм и атеизм.

Философия свободы порождала особое, пристальное внимание Бердяева к проблеме личности. Личность в его понимании это сверхъестественная, а не естественная категория. Она ни в коей мере не должна рассматриваться как часть какого-нибудь целого (например, общества, нации, государства). Человек как личность имеет большую ценность, чем они. Поэтому право человека и его долг - защищать свою духовную свободу против государства и общества. Это  необходимо, так как в жизни государства, нации и общества мы часто обнаруживаем темную демоническую силу, стремящуюся подчинить личность человека и превратить его в простое орудие для своих собственных целей. Бердяев всегда восставал против тех социальных теорий, которые высказывают попечение о «дальнем» за счет «ближнего», подменяют любовь и заботу о конкретной личности какими-то абстрактными программами достижения  «общего блага». В особенности негативно воспринимал он строившийся в СССР сталинский социализм, в котором личность оказывается рабой общества. Сам он признавал только единственную форму социализма – персоналистическую, в которой «будут признаны  высшие ценности человеческой личности и ее право на достижение полноты жизни». В позднем творчестве Бердяева важное место занимают труды, в которых он попытался осмыслить трагедию русской революции. (Среди них особо отмечают работу «Истоки и смысл русского коммунизма» (1937)).

На старости лет Бердяеву пришлось пережить еще один социальный катаклизм. В 1940 году Париж оккупировали немцы. Бердяев ненавидел фашизм и на почве его отрицания готов был даже сблизиться с коммунистическим движением. Он стал членом подпольного «Союза советских патриотов» (из русских эмигрантов), сотрудничал в газете «Русский патриот», помогал Сопротивлению. После войны, в 40-х годах имя Бердяева обретает европейскую известность. Его избирают почетным членом и доктором многих европейских университетов, а книги переводят на все европейские языки. Последней большой книгой Бердяева, вышедшей в 1947 году, стало «Самопознание» (Опыт философской автобиографии). Умер он в марте 1948 года.

БЕРДЯЕВ В ВОСПОМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ

Философа Бердяева я встретила здесь впервые, позднее я много с ним общалась в Москве. Высокий и широкоплечий, импозантная фигура, красивая наружность, черные волосы и остроконечная бородка. Очень заметно проступало романское происхождение - его мать была француженкой. Но сначала меня оттолкнули и даже испугали нервные судороги, от которых его лицо то и дело подергивалось, а время от времени открывался рот и высовывался язык. Но это, казалось, ни ему, ни окружающим ничуть не мешало.

(Сабашникова)

***
Высокий, чернявый, кудрявый, почти до плечей разметавшийся гривою,
высоколобый, щеками румяными так контрастировал с черной бородкой и синим,
доверчивым глазом; не то сокрушающий дерзостным словом престолы царей
Навуходоносор, не то древний черниговский князь, гарцевавший не на
табурете, - в седле, чтобы биться с татарами.
 Синяя пара, идущая очень к лицу; малый, пестрый платочек, торчащий
букетцем в пиджачном кармане; он - в белом жилете ходил; он входил легким
шагом, с отважным закидом спины; и, слегка приподнявши широкие плечи, - с
подъерзом, почти незаметным, кудрями отмахивал: к ручке; грустнея улыбкой,
садился на пуфик: под Гиппиус; сиял глазами, стараясь молчать, как
воспитанный эпикуреец, а не как философ; в усилиях на низком пуфике стройно
сидеть (не орлом), он потрескивал пуфиком, дергался шеей и галстук рукой
оправлял: сан-бернар в голубятне!

***
Нервный претык к "утверждаю": упав головою в свои
кулаки, подлетевшие к красным губам, как у мавра, рвал губы, оскалясь, мигая
и прыгая теперь сутулой спиной, подавясь утверждением; из ротового отверстия
черно-огромного красный язык вывисал до грудей; он одною рукою язык себе
силился снова упрятать, трясяся над ним, а другой, отлетевшей, хватался за
воздух и рвал его (так ловят моль); после этого нервного тика - рука, рот,
язык, голова возвращались на место.

***
В его доме бывало много народу: особенно много стекалось сюда громких
дам, возбужденных до крайности миром воззрений Бердяева, спорящих с ним и
всегда отрезающих гостя от разговора с хозяином; скажешь словечко ему; ждешь
ответа - его; но уж мчится стремительная громкая стая словесности дамской,
раскрамсывая слова, не давая возможности Бердяеву планомерно ответить; было
много идейных вакханок вокруг него.
 

***
Чернявый Бердяев; он падает лбиной в
дрожащие пальцы, стараяся, чтобы язык не упал до грудей; говорит не другим,
а себе; карандашиком, точно испанскою шпагою, тыкается, проводя убеждение:
все, что ни есть в этом мире, коснело в ошибке; и сам господь бог в ипостаси
отца ошибался тут именно до сотворения мира, пока карандаш Николая Бердяева
не допроткнул заблуждение: "я" Николая Бердяева - соипостасно с Христом.
Сказав это, откинется. Кресло - трещит.

*****
Высокий, высоколобый и прямоносый, с чернявой бородкой, с иконописно
раскиданными кудрями почти до плечей, с видом гордого Ассаргадона иль князя
Черниговского, готового сразиться с татарами, он мог бы претендовать на
колесницу иль латы, если б не шла к нему темно-синяя пара с малым пестрым
платочком, торчащим в кармане, и если бы не белый жилет, к нему тоже шедший;
он уютнейше мне улыбался; что-то было от пестрой богемы во всей его стати,
когда предо мной возникал на Арбате он в светло-сером пальто, в шляпе
светло-кофейного цвета с полями, в таких же перчатках и с палкой; любил
очень псов; и боялся, крича по ночам, начитавшись романов Гюисманса.

У себя на дому он всегда отступал перед собраньем возбужденных и
экстатических дам, предводительствуемых двумя особами, совершенно
несносными; супруга, Лидия Юдифовна, черная и востроносая, с бестактным
нахрапом кричавшая и ваш вопрос, обращенный к Бердяеву, перехватывавшая;
Лидия Юдифовна порой не позволяла вымолвить слова: "Подожди, Ни, я отвечу!"
Если вам удавалося избежать одной фурии, вы попадали к другой,
цепко-несносной: "Подождите же, Ни! Дело в том, Ни, что ему следует
рассказать..." - и начинались потоки дотошных словечек, напоминавших падение
дождевых капелек: "Т-т-т-т-т-т"; оставалось вздохнуть, схватить шляпу и -
прочь из этого суматошного, дотошного, переполненного дамским экстазом дома,
потому что вслед за двумя неудобными хозяйками поднималась толпа их подруг,
родственниц, чтительниц, так для чего-то здесь вообще суетящихся
благотворительниц, патронесс, иногда титулованных, доводивших бердяевские
афоризмы до гротеска; Бердяев же, называемый в просторечии "Ни", с грустной
улыбкою томно отмахивался, подергивая головою и пальцами, пытаясь что-то
противопоставить свое: "Ну, это вы слишком... В сущности, это совсем и не
так..." - и беспомощно он помахивал лишь рукою.

Касаясь предметов познания, близких ему, начинал неестественно
волноваться и перекладывать ногу на ногу, схватываясь быстро за стол и
отбарабанивая задрожавшими пальцами; и вдруг хватался за ручку под ним
заскрипевшего кресла; не удержавшися, с головою бросался он в разговорные
пропасти; разрывался тогда его красный рот (он страдал нервным тиком);
блистали в отверстии рта, на мгновение ставшего пастыо, кусаяся, зубы его;
голова ж начинала писать запятые; и наконец, оторвавшись руками от кресла,
сжимал истерически пальцы под разорвавшимся ртом; чтобы спрятать язык,
припадал всей кудлатою головою к горошиками задрожавшим пальцам; и потом
точно моль начинал он ловить у себя подо ртом; и уже после этого нервного
действия вылетал водопад очень быстрых, коротких, отточенных фраз без
придаточных предложений; левой рукой продолжая ловить свои "моли" из
воздуха, правой, в которой оказывался непредвиденный карандашик, он тыкал
перед собой карандашным отточенным лезвием: ставил точки воззрения в
воздухе, как мечом, протыкая безжалостно мненье, с которым боролся; свое
убежденье высказывал он с таким видом, как будто все, что ни есть в мире,
несло заблужденье; и сам бог-отец заблуждался доселе и получал исправление
от второй ипостаси, обретшей язык лишь в лице Николая Александровича;
высказавшись, становился опять тихим, грустным, задумчивым.
 
(А. Белый)

Конспекты по истории культуры  http://proza.ru/2011/06/02/190