Юность мушкетеров глава XX расплата

Глава  XX
РАСПЛАТА

Когда я пришел в себя, то увидел, что лежу в своей комнате. Маргарет сидела у изголовья моей постели, а возле дверей в тревожном ожидании замерли лекарь и слуги.

Первые минуты, я силился понять, что со мной произошло. И тут воспоминания ожили в моей памяти: я припомнил всё, что случилось у скалы. Вспомнил, как услышал из уст притворщика весть, будто Марго его любовница, как потом я убил его в схватке и, сраженный этим страшным испытанием, упал на руки человека, который показался мне моим верным слугой.

На мгновение я попытался было усомниться в постигшем меня горе. Однако слабость, которую я испытывал, брошенный на стул охотничий костюм, сидевшая возле меня плачущая жена — все это были слишком очевидные доказательства несчастья, не оставлявшие даже проблеска надежды.

Увидев мое пробуждение, Марго протянула мне руки и опустила голову мне на грудь.

«Эмиль, — прошептала она, вытирая слезы, — вы живы, какое счастье».

«Что вам от меня нужно, сударыня?» — спросил у нее я.

«Граф Леромо нашел вас в бесчувственном состоянии, — пролепетала она, — мы все за вас очень волновались. Что с вами случилось?».

«И у вас хватает наглости спрашивать меня об этом?!», —вознегодовал я и, приподнявшись, попросил всех присутствующих оставить нас с Марго одних.

Когда слуги и лекарь вышли, затворив за собой дверь, я сел на постели и продолжил:

«Вы обманули меня, Марго… Вы делали это с самого начала. Вы называли любовника братом, вы согласились стать сообщницей убийцы. Неужели это правда, Марго?   Неужели это правда?.. Ведь это же не так, скажите!».

Я смотрел ей в глаза, а она молчала. 

«Почему вы молчите, сударыня?  Скажите же хоть, что-нибудь!».

«Что ж, — заговорила наконец она, и ее голос внезапно утратил прежнюю нежную дрожь. — Раз вы уже все знаете, я не стану ничего скрывать. Тем более я и сама устала от этой комедии. Да, я действительно люблю лорда Глайда и действительно участвовала в его замыслах».

«Но как вы могли, сударыня?», — я искренне недоумевал, глядя на это чужое, прекрасное лицо.

«Всем хочется жить хорошо, сударь, — ответила Марго, — Вот вы, например, имеете несколько замков, множество слуг, экипажей, породистых лошадей, собак, и многое другое. Все вас любят, уважают, кланяются. А я, дочь изгнанного графа, всеми презираема и ненавистна».

«Но разве вы не стали обладать всем тем же, чем и я? — сказал ей на это я.  — Разве я вас обделил хоть чем-то?».

Здесь графиня сделала какой-то театральный жест и сказала слова, резанувшие по сердцу:

«Да, сударь, вы были ко мне очень добры. Но к сожалению, мне этого мало. Мне надо много денег, а если быть искренней – все».

«Пойдите вон!» — повелел ей я.

На что она с презреньем улыбнулась и промолвила:

«Хорошо, я уйду. Но вы об этом пожалеете, сударь. А пока что, позовите лорда Глайда. Мы уезжаем!».

«Это невозможно, сударыня», — ответил я.

«Почему невозможно?   — удивилась она.

«Потому что ваш любовник… мертв!».

«Как?!», — вскрикнула она, внезапно побледнев.

«Ножом, сударыня, — спокойно отвечал я. — Я заколол его ножом и бросил в пропасть». 

Услышав это, Марго побледнела ещё сильнее. Но вместо страха или раскаяния в её глазах вспыхнуло безумие. Она бросилась к окну, истошно зовя слуг, готовая обвинить меня в убийстве брата. Понимая, что эта ехидна погубит не только меня, но и честь нашего рода, я, невзирая на раны, бросился за ней, плотно зажал ей рот и призвал к молчанию.

Затем, право, не знаю, что на меня нашло, я велел пребежавшему слуге принести мне верёвку потолще.

«Что вы собираетесь делать?», — забеспокоилась графиня.

 «Сейчас увидите».

Вскоре вернулся слуга и подал мне то, что я у него просил. Взяв в руки веревку, я невзирая на сопротивления стал ее связывать. Судя по всему она догадалась о моих намереньях, ибо в ужасе  упала на колени и стала умолять:

«Эмиль! Простите, меня!..  Я очень виновата перед вами, очень.  Но я люблю вас. Поверьте. Это Глайд меня заставил подмешать вам яд».

Все это она говорила так искренне, что я едва не пощадил ее. Правда ли то, что она говорила или страх перед смертью заставил ее лгать? Этот вопрос нещадно грызет меня все эти годы.

Однако на место одних сомнений неожиданно пришли другие -  твердившие, что все это обман и ложь, что этой женщине нет веры, и так далее.

Эта-то мысль меня, и побудила закончить начатое. Я поднял Марго с колен и грубо поставил ее пред собой.

Она взглянула на меня. Мои руки все еще крепко держали веревку. При виде этого, взор ее помутился, голос осекся, она потянула руки к голове и потеряла сознание. Это только облегчило мою задачу. Я ее связал, взгромоздил на плечо, спустился по лестнице, прошел через сад и взвалил свою ношу любимому коню на круп, сам уселся в седло, а ее привязал портупеей от шпаги. Несмотря на двойную ношу, лошадь пустилась галопом, едва почувствовав шпоры своего господина.

Путь мой лежал среди холмов, усаженных старыми оливами; на самом краю небосклона, окутанные дымкой, высились суровые отроги предгорий, тогда как с запада, предвещая скорую бурю, неодолимо надвигались тяжелые грозовые тучи. В отдалении тускло блестели неистовые воды Дюранса, но и они в этот день не могли уж более производить на меня впечатление.  Окружающий мир стремительно погружался во мрак, и черные облака лишь ускоряли наступление ночных сумерек.

Дальнейшие события происходили как в бреду. Будто я и сам лишился чувств. Помню только, что когда я очутился посреди бушующего Дюранса, то остановил лошадь, отстегнул пряжку пояса, которым была привязана ко мне Марго, и тело ее, удерживаемое теперь только портупеей, прикрепленной к седлу, свалилось на круп лошади.

Я спешился. Конь, покрытый мыльной пеной и потом, в отчаянии рванулся было к спасительному берегу, но я удержал его, властной рукой перехватив уздечку. Нащупав на трепещущей шее благородного животного бьющуюся артерию, я занес руку, в которой сжимал обнаженный кинжал, и нанес один точный удар. Горячая кровь хлынула неостановимым потоком. Издав жалобный, почти человеческий крик, конь взвился на дыбы, вырвался из моих слабеющих рук и устремился в самую глубь реки, увлекая за собою в пучину безжизненное тело Марго.

Несколько мгновений, показавшихся мне вечностью, я стоял на берегу, взирая на то, как несчастное животное тщетно борется с яростным течением — течением, которое оно, без сомнения, легко бы одолело, не лиши его моя рука последних сил. Не имея более мужества свидетельствовать сию ужасную сцену, я бросился прочь и долго блуждал в беспамятстве, пока ноги сами не привели меня к воротам замка.

Дорога моя лежала по берегу пруда. Болотная выпь уже начинала реветь свою ночную песню. Пестрая рябь с лунными гребнями покрывала всю громадную поверхность. В воздухе стояли гул и рокот грома. Северный, холодный ветер пронизывал меня насквозь. Слева был пруд, а справа несся грозный шум угрожающей тучи. Я чувствовал себя перед судом Всевышнего. Казалось, весь этот шум и гром были созваны для одной только кары. При других обстоятельствах я, быть может ощутил бы робость, но теперь я едва замечал окружающие меня всполохи. Что адово пекло в сравнении с тем, которое бурлило в моем сердце?

Возвратившись домой, я, не раздеваясь, повалился на кровать.

«Куда вас опять понесло,  да еще и в такую погоду? — спрашивал Томас, стаскивая с меня мокрую и грязную одежду. — Эх, нет на вас г-на де Крильона, он бы вам задал прогулки под луной, да еще и с такими ранами».

Не в силах вынести и писка комара, я хотел было крикнуть на слугу, чтоб он оставил меня в покое, но слово мое застряло в горле. Язык был также обессилен и изнеможен, как и вся плоть. Как это ни мучительно было, но пришлось позволить Томасу стащить с меня все, даже измокшее нижнее белье.

«И как вас только госпожа графиня отпустила! — ворчал мой слуга, облачая меня в вечернее платье. — Да и сама куда-то запропала. Вы случайно не знаете, где ее можно найти?».

«Оставь меня, Томас», — выдавил я из себя.

Пожав плечами, слуга удалился. Я же, плотнее закутавшись в тяжелое шелковое одеяло, тщетно пытался ускорить приход спасительного забытья. В покое воцарились полумрак и обманчивое безмолвие. Лишь в углу, в своей кованой клетке, беспокойно шумел крыльями недавно купленный мною  попугай, да из окон доносился мерный, замогильный стук часов с городской ратуши, во всем же остальном царили мир и тишина. Тяжелое физическое утомление и душевная истома в конце концов взяли верх, и сознание мое начало угасать… Я ощутил, как с груди постепенно спадает свинцовая тяжесть, а ненавистные, кровавые призраки явившегося вечера растворяются в благодатном тумане…

Помню, что я успел погрузиться в сновидение. Мне грезилось лучезарное летнее утро; я шел по ковру цветущего луга, собирая дивные, умытые росой розы. На сердце моем было невыразимо легко и безмятежно… Поодаль, в изумрудной траве, резвилась Марго, увлеченно ловя разноцветных бабочек. О, как явственно я вновь слышал ее хрустальный смех, видел сияние этих миндалевидных глаз и шаловливую, невинную улыбку!..

Но стоило мне окликнуть ее, как она резко, с неистовой яростью обернулась ко мне, испустив страшный, нечеловеческий вопль… Чьи-то невидимые пальцы мертвой хваткой стиснули мое горло.

«Граф убил свою жену!», — — пронзительно выкрикнуло существо, лишь мгновение назад обладавшее чертами прекрасной Марго.

Я содрогнулся, издал глухой крик и, точно ужаленный змеей, взвился на ложе… Сердце мое неистово колотилось в груди, а лицо покрылось смертной испариной.

«Граф убил свою жену! — опять послышалось где-то рядом. — Томас, принеси «Шамбертен»!

Только в это мгновение рассудок вернулся ко мне, и я осознал, что этот безумный приговор выкрикивает птица. Дрожь утихла, уступив место тупой боли. «Граф убил свою жену», — эту фразу он услышал в библиотеке. В тот день Марго читала какую-то книгу. Дойдя до предложения, «граф убил свою жену», она неожиданно побледнела, а из глаз ее покатились слезы. Тогда я этих слез ее не понял, и только сейчас соль этих слез проникла до глубины моего сердца. Что толку теперь оттого…

Тем временем послышался монотонный шелест… То по черепице барабанил дождь… Тучи, которые я видел на западе, когда ехал по берегу Дюранса, заволокли теперь все небо. Ярко блеснула молния и освятила портрет покойного Крильона… Над самой моей головой прокатилась колесница молнии.

«Последняя гроза», — подумал я.

Вспомнилась мне одна из первых гроз… Точно такая же гроза гремела когда-то в лесу, когда я в первый раз повстречал лорда Глайда и Маргарет. Я и девушка в черном, стояли у расщелины и глядели на раскачивающиеся в разные стороны сосны, которые освещала молния. В глазах прекрасного создания был страх…

Потеряв всякую надежду уснуть, я поднялся и сел на кровать. Тихий шелест дождя постепенно обращался в рокочущий шум, который я так любил, когда душа моя была свободной от упадка духа и отчаянья. Теперь этот шум казался мне зловещим.  Небесные раскаты следовали один за другим без умолку.

«Граф убил свою жену», — повторил попугай.

Эта была последняя его фраза… Закрыв в малодушном ужасе глаза, я нащупал пистолет, зарядил его порохом и выстрелил. В клетке послышался каркающий крик и отчаянное хлопанье крыльев, но затем и они прекратились.

«Еще одна смерть, — подумал я. — Еще одна… Честь моя навек посрамлена и эту грязь уже ничем не смыть».

Тут я посмотрел на пистолет; я все еще держал его в руке.

«Разве только этим».

Эта мысль мне понравилась настолько, что я тут же зарядил по новой пистолет и приставил дуло к воспаленному виску.

«Вот и спасительный выход, сейчас все закончится, — подумал я и взглянул на портрет де Крильона. — Простите меня, дядюшка».

С этими мыслями я еще раз нажал на спусковой крючок, и пистолет издал сухой металлический щелчок.

«Осечка», — успел догадаться я прежде, чем мои ноги подкосились, и провалился в беспамятство.
 
Когда я очнулся, теплые потоки света освещали мое лицо, слух бередили какие-то знакомые и крикливые голоса. Я открыл глаза и в неясном свете увидел узоры бархатного балдахина и резные столбцы кровати. Вскоре смутное сознание окончательно рассеялось, и в мое поле зрения попала улыбающаяся физиономия Томаса. 

«Ну наконец-то», — проговорил он, хлопоча возле моей постели.

«Что со мной?», — спросил его я.

«Все позади, ваше сиятельство, — ответил озабоченным голосом Томас. — Накануне вы были слишком возбуждены; все это сказалось на вашем здоровье и вы упали в обморок. Вы меня очень напугали, ваше сиятельство. Представьте себе: вчера вхожу я в вашу комнату, гляжу, а вы лежите без чувств на полу, а в руках пистолет держите. Я чуть не подумал, что вы покончили жизнь самоубийством. Но, к счастью, ошибся. Что заставило вас стрелять в попугаев, да еще и среди ночи? Хоть меня бы позвали. Я бы вам и свечи зажег, и птиц бы побольше доставил…».

Веселый тон моего слуги на миг заставил меня забыть об ужасах пережитого, и я невольно улыбнулся.

« Ну вот, — продолжал тем временем Томас», — совсем другое дело. Вы улыбнулись, и на душе у старика стало радостно».

В этот момент в комнату вошел лекарь. Увидев, что я пришел в сознание, он тут же принялся за осмотр.

«Как вы себя чувствуете, ваше сиятельство?», — спросил он.

«Уже лучше, благодарю вас», — ответил я.

« Вот и чудненько, так куда лучше. А то всё бредили, всё винили себя в чем-то, твердили, будто это вы убили графиню».

«Это правда, сударь», — признался я.    

Казнь, тюрьма, каторга, изгнание... Мне было абсолютно всё равно, что ждет меня впереди. Но тут вмешался Томас:


«Не наговаривайте на себя, ваше сиятельство, вы ни в чем не виноваты. Просто ваша лошадь, на которой восседала в то время графиня, испугалась грома и понесла прямо в реку. Там в нее ударила молния, а течение понесло к устью реки и унесло к притокам Карле. Там ее и обнаружили местные крестьяне».

«Кого, Марго?», — спросил с надеждой я.

«Нет, вашу лошадь, а графиню мы так и не нашли. Я опасаюсь, что она отпустила поводья и утонула». 

Я промолчал, этой версии поверили; про лорда Глайда, не спрашивали.

 Потом я, конечно, проклинал себя за то, что не дал лорду Глайду убить меня, что не позволил Марго обвинить меня, что не настоял на своей виновности, когда меня осматривал лекарь. Но самым ужасным было оставаться в замке, ибо здесь каждый шорох, каждое дуновение ветра теперь напоминало о ней. Иногда, забывшись, я подбегал к окну в надежде увидеть, как Марго, по своему обыкновению, проходит между кипарисами, но никого не находил. И тогда чувство пустоты обрушивалось на меня с удесятеренной силой.

Так моя болезнь затянулась, превратившись из простой раны в плече в недуг куда более коварный, чем выстрел — ведь он способен погубить не только тело, но и душу. Я странным образом радовался этой новой боли и не желал предпринимать никаких усилий, чтобы избавиться от неё. Напрасно Леромо звал меня верхом прокатиться, отправиться на охоту, размять кости — все те физические упражнения, которые раньше будоражили моё воображение, теперь лишь утомляли и вызывали почти отвращение.

Потом было хуже.  Я стал постепенно погружаться в пьянство. Однажды Леромо пришел нанести мне визит и… о, ужас! Нашел меня одного, мертвецки пьяного, в большой гостиной нашего замка. В таком состоянии, клянусь вам, де Рамис, меня еще никто не видел. Узнав старого друга моего дяди, я рассмеялся, и хотя этот смех был идиотским, в нем была неизбывная горечь.

«А, господин Леромо, — сказал я, пытаясь приподняться. — Вот и вы, наконец!

Леромо мрачно взглянул на меня. Многое пришлось повидать ему на своем веку, и вряд ли что-либо могло привести в замешательство, но мой нетрезвый вид, могу побиться об заклад, его обескуражил. Чтобы выразить свое негодование, Леромо длинно и сочно выругался так, как никогда еще наверно не выражал своих чувств, а затем подошел к столу и уселся в кресло напротив меня:

«Тысяча чертей, Эмиль, может быть вы объясните мне, что это такое?».

«Шамбертен, — как ни в чем не бывало ответил я, — отличный «Шамбертен». — Я подвинул бутылку и стакан к Леромо, но тот даже не взглянул на них.

«Я спрашиваю, что с вами? Что вас так мучает?» —спросил он.

««Шамбертен», — снова ответил я, криво улыбаясь. — Обычный, но хороший «Шамбертен». Выпьем? За любовь пить не хочу – в нее я отныне не верю. За дружбу… пожалуй не стоит. Ни тот у на отныне век, господин Леромо, чтобы верить в настоящую дружбу. Это в ваше время умели любить и дружить, а в нашем… Ах! Давайте выпьем просто за вино?!».

«Эмиль, да вы уже совсем пьяны!», — сказал Леромо.

«Да, — признался я. — Все это проклятое вино. Давайте выпьем».

«Стыдитесь, сударь, вы себя не потребно ведете. Ах, видел бы вас сейчас ваш дядюшка».
 
«Э…это вы еще о моем главном преступлении не знаете».

«О каком преступлении?» — испугался он.

«Об убийстве, сударь, — ответил я мрачно, — об обыкновенном убийстве. Я убил свою жену и лорда Глайда».

«Да вы с ума сошли, Эмиль! — не поверил герцог. — Всем уже известно, что это был несчастный случай».

« Нет, господин Леромо, все это выдумки,  — заверил его я,  — На самом деле, я преднамеренно убил господина Глайда, а затем и  его сестру».

«Что!» — От этого возгласа Леромо даже приподнялся с места.

«Это  правда, сударь, — подтвердил свой ответ я,—  Присядьте».

«Расскажите мне об этом», — сменив свой гневный тон на более сдержанный, попросил меня герцог.

И я рассказал ему и об убийстве дяди, и об отравлении слуги, и о случае на охоте, и о последнем моем преступлении по отношению к графине.

«Что мне теперь делать, господин Леромо?» — спросил его я.

«Я уже все давно сделал до вас, — ответил герцог. — Надеюсь, что у вас хватило разума держать свой язык за зубами и не исповедовать свои грехи перед первым встречным».

«Можете не беспокоиться, господин Леромо, — заверил его я, — кроме вас и Бога — эта история никому неизвестна».

«Очень хорошо. Тогда слушайте. Помните ли вы, как я рассказывал вашему дяде про моего приятеля де Монтале?».

«Да, — ответил я, — кажется, припоминаю».

«Так вот, — продолжал Леромо, — этому славному вояке вконец удалось сделать неплохую карьеру. Недавно он мне сообщил, что сам Людовик Тринадцатый назначил его капитаном королевских мушкетеров; и теперь он набирает в свою роту молодых людей. Он предложил мне, прислать кого-нибудь из моих родственников. И я тут же подумал о вас».

«Обо мне?», — переспросил с удивлением я.

«Да-да, именно о вас, — воодушевленно продолжал Леромо. — Ведь вы еще достаточно молоды, крепки здоровьем, блестяще владеете шпагой, и ко всему прочему носитель фамилии Крильонов… Кому же, как не вам претендовать на эту должность?!».

«Благодарю за предложение, господин Леромо, но к сожалению я буду вынужден отказаться», — проговорил я.

«Отказаться? — почти возмутился герцог. — И на каком же основании, позвольте узнать?».

«Я слишком болен, месье. Мне не доехать до Парижа».

«Больны! — с удивлением переспросил герцог. — И чем же?».

«Не знаю, — упавшим голосом ответил я. — Лекари утверждают, что физически я здоров, а вот душевно… Я скоро умру, г-н Леремо».

Леромо покачал головой и продолжил:

«Конечно умрете, если так и будете топить свое горе в бутылке. Послушайте меня, мой мальчик, примите совет старого друга семьи, уезжайте отсюда, как можно скорее. Только в Париже, в узком кругу друзей вы найдете уют и тот душевный покой, который есть лучшее и наивысшее благо из всех уготованных нам в этом мире. Поверьте мне, вам нечего здесь больше делать. Со временем, когда улягутся все невзгоды, вы вернетесь сюда, и кто знает, быть может даже обретете счастья. Но, а пока что забудьте на время о прошлом! И вперед! В Париж! Навстречу судьбе!».

«Вы, верно не так меня поняли, месье, — пытался уверить его я. — Я не симулирую свою болезнь. Я в самом деле очень болен».

«Нет, Эмиль, — возразил Леромо, — вы не больны! Вы, простите, страдаете дурью. А дурь, как известно, можно излечить только двумя средствами: сражением и поединком… В общем, выбирайте сами: хотите жить — следуйте моему совету. Если же — нет… Ну что же, умирайте дальше. Ничем не могу вам помочь».

Откланявшись, он вышел. А я призадумался.

« В самом деле, стоит ли топить себя в вине, если представился столь удивительный случай? Да, я отправлюсь в Париж, но вовсе не за тем, чтобы стать мушкетером. Я стану самым забиятестым дуэлянтом, я буду нарываться на конфликт снова и снова, пока одна из благородных шпаг не отправит меня в могилу».

На том себя утешив я в первые за долгое время лег спать в отличном настроение и проспал до самого утра не разу не проснувшись за ночь.

На другой день, приведя себя в порядок, я отправился к г-ну Леромо, дабы с горящими глазами вымолить заветную бумагу. Чем немало успокоил и обрадовал старика. Он с радостью написал рекомендательное письмо к г-ну де Монтале, и я стал готовиться к дороге.

Когда со всеми делами было покончено, а все мои имения распроданы, я остановился возле бывшего нашего родового замка, чтобы попрощаться с ним, как прощаются с дорогим другом. В эту самую минуту я заметил, что не единственный, кто покидает Крильон. Из арки ворот выезжал мой верный Томас. Подъехав ко мне он стал молить, чтобы я его забрал со бой.

Но что я мог ему ответить? Ведь втайне для себя я все уже давно решил. Как я мог обречь столь верную душу на одиночество после моей гибели? Но старик был непреклонен, и мне пришлось уступить.

Итак мы отправились в Париж, но моим унылым грезам не суждено было сбыться. Каждый раз, как на зло, когда я вызывал по малейшему поводу кого-то на дуэль, мне встречались лишь ничтожества, которых раз за разом отправлял на тот свет сам. Окончательно отчаявшись, я вновь решил прибегнуть к пистолету  — и лишь молил Господа, чтобы Он не дал вновь случиться осечки.  Так бы всё и закончилось, дорогой де Рамис, если бы я по милости Божьей не услышал вашу проповедь, покорившую мое сердце… Ах, простите, любезный аббат, я совсем заболтал вас своей исповедью и отнял уйму времени», — произнес де Гермон, словно пробуждаясь от тяжелого сна.

— Ничего страшного, сударь, монастырь такое место где никто, никуда не спешит, — проговорил доселе молчавший аббат Доминик. — То, что вы поведали мне — ужасно. И я очень счастлив, что сумел оказать вам своевременную помощь.

— Да, ваша проповедь отговорила меня от страшного греха самоубийства, но к сожалению, она не смогла унять ту душевную боль, что толкает на этот отчаянный шаг.

— Если судить по вашему рассказу, вы жалеете о том, что убили эту женщину.

— Да, сударь, — задумчиво проговорил де Гермон. — Меня терзают подозрения, что я совершил не поправимую ошибку, убив эту женщину. 

Выслушав его, де Рамис вздохнул.

— Послушайте, дорогой мой граф, останьтесь до завтрашнего дня в монастыре. Я попробую вам помочь.

— Благодарю вас, ваше преподобие, но я право не знаю, удобно ли это будет.

— Можете не сомневаться в этом.