Тайна пропавшей скрипки

 Почти детективная история.

 Тот день в ноябре, когда я шла к остановке автобуса, сопротивляясь сильному ветру с моря - Хазри, срывающему сумку из руки, мне не забыть никогда. Настроение было хорошее, как всегда, когда я отправлялась на работу. И даже нудный дождь не мог его испортить. Я знала, что сегодня у нас будет репетиция с приезжим дирижёром. И от предвкушения  встречи с новой интерпретацией немного поднадоевшей симфонии Чайковского на душе становилось светлее.
 
 Оставив слегка намокший плащ в раздевалке, я поднялась по лестнице в фойе филармонии, сверкающей натёртым до блеска паркетом и светом из длинной анфилады высоких окон. Затем прошла в зал, где на высокой овальной сцене уже разыгрывались наши музыканты, успевшие прийти пораньше.

 Нужно было поторопиться: моя скрипка оставалась в большом подвале под сценой филармонии с прошлой недели. До начала репетиции надо было настроить инструмент и дать пальцам разыграться, да и трудные места в нотах нелишне  проиграть ещё раз.

 Осторожно спускаясь по узеньким ступенькам в полутьме подвала, я направилась к полке, где несколько дней назад оставила инструмент. Протянула руку, пытаясь нашарить футляр со скрипкой, но сколько ни старалась – рука наталкивалась на пустоту.

 Меня прошиб холодный пот. Уверяю вас, эта избитая фраза из романов как нельзя лучше подходит к моему тогдашнему состоянию.

 Я стала лихорадочно обыскивать все полки, углы и закоулки в большом подвале под сценой филармонии.

 Пусто. Моей скрипки не было.

 Ужас, который я испытала в ту минуту, трудно описать. И дело было не только в цене исчезнувшего инструмента, хотя он стоил не меньше тысячи рублей, которых у меня не было. Было больно, как от потери родного и близкого существа.

 Эту скрипку родители принесли мне в изящном футляре тисненой кожи, когда я училась в седьмом классе музыкальной школы. Она сразу мне понравилась: необычного, почти красного цвета, с чуть более выпуклыми, чем обычно, деками. Очень красивая. «Тиролька» — как кто-то объяснил мне.

 Тогда же я узнала её историю. Прежний хозяин, музыкант из оперного театра по фамилии Островский, умер, и вдова продала инструмент всего за сто рублей (немалые, кстати, по тем временам, деньги).  Мой педагог музыки когда-то работал с ним в оркестре и слышал его игру. Он и порекомендовал моим родителям знакомую ему скрипку. А фамилия скрипача почему-то врезалась в память.

 Звук у скрипочки был небольшой, камерный, но удивительно приятный. Мы с ней вместе взрослели. С ней я поступала в консерваторию, с ней её и заканчивала. Столько лет я прижимала её к груди, и она пела моим голосом, послушно выражая всё, что было у меня на душе. Скрипка помогала мне зарабатывать на хлеб, ездила со мной летом на побережье Каспия в пионерлагеря и в Москву на зимние каникулы. Никогда, никогда мы не разлучались. И вот её украли. Что мне было делать? Как работать?

 Сверху уже раздавались звуки оркестра. Значит, репетиция началась. А я торчу здесь, без скрипки, и только сердце отчаянно бьётся от страха. Как я покажусь в оркестре? Что скажу? Да ещё этот приехавший на гастроли дирижёр! Ведь это очень стыдно –  признаться в том, что я не беру скрипку домой. Значит, не занимаюсь...

 Ожидаемый праздник не состоялся. Взамен пришла горечь от потери не только скрипки, но и моего статуса профессионального музыканта. Так я это чувствовала. Так понимала. И даже сейчас, спустя десятилетия, от этих воспоминаний краснеют щёки... Да, я была далеко не единственной, кто оставлял инструменты после репетиций и концертов. К тому же я всегда была на хорошем счету и никогда не получала замечаний. И всё же мне нет оправданий, и попытки успокоить себя ни к чему не приводили.

 Странно, но я совершенно не помню, как прошёл тот злополучный день. Осталась ли я до конца репетиции? Или мне разрешили уйти домой? Полная блокировка памяти. Знаю только, что нашла в себе силы во время первого перерыва репетиции подняться наверх и рассказать Валерию – инспектору нашего оркестра – о том, что случилось.

На следующий день, придя на работу, я первым делом кинулась к Валере.

 – Есть новости о моей скрипке? Может, кто-то пошутил? Или случайно переложил мою скрипку в другое место?

Но он только с сожалением покачал головой.

 – Не волнуйся,  –  уверенно сказал он.  – Вчера, когда ты ушла, я сделал объявление всему оркестру о твоей пропаже и пообещал, что никто не будет наказан за глупую шутку. Пусть просто положит на место твою скрипку, когда все уйдут домой.  А пока я попросил, чтобы кто-нибудь, у кого есть свободный инструмент, принёс его тебе, чтобы ты могла продолжать работать.

Что мне оставалось делать? Вздохнув, я поблагодарила его и решила набраться терпения. Ну не может быть, чтобы её украли! Пьяницы у нас есть, это факт. Но воры? В голове не укладывалось!

 Кто-то из наших музыкантов дал мне на время одну из своих скрипок.  Голос у неё был громкий. Но чужой... Так хотелось свою скрипочку обратно... Смычок не ложился на струны, пальцы не находили привычных мест. Но страшнее было другое: я выходила на сцену, садилась за свой пульт и смотрела на коллег. Со многими я была в тёплых отношениях. С  некоторыми мы дружили семьями. И каждый раз, встречаясь с кем-то взглядом, я сжималась от мучительной мысли: «Это ты? Или ты? За что меня так жестоко наказали?» Крах доверия отравлял каждый рабочий день.

 Прошёл тягучий месяц ожидания. Я уже совсем потеряла надежду. В милицию я не обратилась – Валера передал мне совет нашего Маэстро не делать этого. Сами, мол, найдём. Но как они могут найти? Вызывать каждого на допрос с пристрастием? Что за глупости лезут мне в голову! Кто же признается в воровстве? А возбуждённый мозг рисовал страшные картины: мою скрипку продают в чужие руки. И вот уже её увозят в другой город, может даже, другую республику. И тогда – конец моим надеждам! Мою подругу никогда не вернуть!

 Наступила бакинская зима с её штормовыми ветрами и редким снегом, радующим детвору, освобождённую от уроков в школе. Меня же ничто не радовало. И к чужой скрипке я так и не сумела привыкнуть. Нужно было начинать копить деньги и искать себе новый инструмент: ведь этот мне дали лишь на время.

 И вдруг в перерыве между  репетициями меня подозвал инспектор оркестра: «У меня для тебя новость». Он завёл меня в свой кабинет и буднично, как о чём-то совершенно неважном, сообщил, что я могу забрать инструмент у вахтёра на служебном входе.

 – Не забудь дать ему десятку! — крикнул он мне вдогонку. Но я уже неслась вниз по лестнице навстречу своей любимой, на ходу проверяя, есть ли в сумочке деньги. А в голове вертелись мысли: "В каком виде я встречу её? Всё ли в целости и сохранности?"

 Дрожащими руками я приняла от вахтёра до боли знакомый футляр из тиснёной кожи. Запинаясь от волнения, поблагодарила его, сунула мужчине деньги и с трудом выдохнула: «Кто? Кто её принёс?» Но вахтер лишь покачал головой. Ответа у него не было – ему просто поручили передать мне скрипку, и только.

 Я бросилась обратно в кабинет инспектора:
 – Раз ты нашел скрипку, значит, знаешь, кто её забрал! Кто это был, Валера??

 Мне показалось, что он сочувственно смотрит на меня. Но его ответ просто ошеломил:
 – На этот вопрос я никогда тебе не отвечу. Тебе будет слишком больно узнать имя человека, совершившего эту подлость.

 Его слова и непреклонность в нежелании ответить на прямо поставленный вопрос до сих пор мучают меня своей загадочностью. Но в тот  момент я не стала настаивать. Смалодушничала? Наверное. Если та правда должна была ранить меня в самое сердце, значит, вором действительно оказался кто-то из близких друзей? Человек, с которым мы делились секретами и улыбались друг другу перед выходом на сцену? Как вообще такое возможно?

 Прошло уже почти полвека, а я время от времени продолжаю задавать себе этот вопрос. Долгое время я подозревала одного конкретного человека, хотя рассудком понимала: это невозможно, мы ведь близко дружили семьями. Да и не было у него «мотива», как говорят в детективных книгах. Так почему я думала на него? Сама не знаю. Может быть, именно потому, что слова инспектора эхом отзывались в голове: «Тебе будет слишком больно».

 И лишь недавно мне пришла в голову совсем другая, ещё более зловещая мысль. Как обычный инспектор оркестра смог так быстро и тихо вычислить вора и вернуть инструмент? А не был ли он сам режиссёром этого спектакля? Возможно, он просто хотел проучить меня за то, что скрипка неделями пылилась в подвале, пока я сидела на больничном? Но ведь инструмент оставляли многие: и струнники, и духовики. Зачем было устраивать казнь именно мне — взрослой, семейной женщине?

 А может быть, инспектор лишь исполнял чужую волю — тайный приказ нашего главного дирижёра, который давно точил на меня зуб из-за того, что я часто не выходила на  работу? Сейчас это кажется мне наиболее вероятным. А брошенная вдогонку фраза про «десятку» вахтёру — лишь мелкая плата за молчание постороннего лица в этой отрепетированной за кулисами драме.

 Много лет спустя мы вновь встретились с Валерой, бывшим инспектором оркестра. Это произошло уже здесь, в Штатах, на другом конце земли, в совершенно другой жизни. Я снова посмотрела ему в глаза и задала тот же самый вопрос. Но и тогда, спустя десятилетия и океаны он не захотел ответить. Так это и осталось загадкой на всю жизнь. Мне вернули инструмент, но навсегда отобрали право безоглядно доверять людям.


 А скрипка и по сей день со мной. Ей пришлось пережить долгое путешествие по воде, в тёмном багажном отсеке корабля. Поскольку она не фабричной работы, на вывоз инструмента требовалось специальное разрешение комиссии в Москве.

 Мы поленились для этого дела везти её в Москву на комиссию. Просто спрятали в футляре в багаж, и через полгода она приплыла ко мне в Америку - слегка охрипшая и с тонкой трещинкой на нижней деке. Здесь я быстро её подлечила и несколько лет работала с ней в различных симфонических оркестрах нашего штата. Но время взяло своё, и я отправила свою подругу на заслуженный покой. Она лежит на верхней полке шкафа, укутанная в яркий шерстяной платок от простуды. Я не беру её в руки. Мне слишком больно слышать её голос, уносящий в детство и молодость. И что скрывать, теперь уже больно рукам, шее, всему постаревшему телу. Она просто живёт со мной рядом - словно тихий сувенир из прошлых счастливых лет...

 Но все последующие годы длиной в полвека меня мучает вопрос: - Кто и зачем так поступил со мной?

25/02/2005, 30/09/2026