Тайна пропавшей скрипки

 (Психологический этюд)

 Тот день в ноябре, когда я бежала к остановке автобуса, придерживая  на сильном ветру полы лёгкого плаща, мне не забыть никогда. Настроение было хорошее, как всегда, когда я отправлялась на работу, и даже нудный дождь не мог его испортить. Я знала, что сегодня у нас будет репетиция с приезжим дирижёром, и от предвкушения  новой интерпретации немного поднадоевшей симфонии Чайковского  на душе становилось светлее.
 
Оставив промокший плащ в раздевалке, я поднялась по лестнице в фойе филармонии, сверкающее длинной анфиладой высоких окон, и прошла в зал, где на высокой овальной сцене уже разыгрывались наши музыканты, успевшие прийти пораньше.

Нужно было торопиться: моя скрипка оставалась в небольшом подвале под сценой филармонии. А до начала репетиции необходимо настроить инструмент, дать пальцам разыграться. Нелишне  и трудные места в нотах ещё раз посмотреть.

Осторожно спускаясь по узеньким ступенькам в полутьме подвала, я направилась к полке, где несколько дней назад оставила инструмент. Протянула руку, пытаясь нашарить футляр со скрипкой, но сколько ни старалась – рука наталкивалась на пустоту.

Меня прошиб холодный пот. Уверяю вас, эта избитая фраза из романов как нельзя лучше подходит к моему тогдашнему состоянию.

Я стала лихорадочно обыскивать все полочки, углы и закоулки в небольшом подвальчике под сценой филармонии.

Пусто. Моей скрипки не было.

Ужас, который я испытала в ту минуту, трудно описать. И дело было не только в цене исчезнувшего инструмента, хотя в новом времени он стоил тысячи рублей, которых у меня  — мамы часто болевших маленьких детей — просто не было. Это был ужас, как от потери родного и близкого существа.

Эту скрипку родители принесли мне в изящном футляре тисненой кожи, когда я училась в седьмом классе. Она сразу мне понравилась: необычного, почти красного цвета, с чуть более выпуклыми, чем обычно, деками. Очень красивая. «Тиролька» — объяснили мне.

Её прежний хозяин, музыкант из оперного театра по фамилии Островский, умер, и вдова продала инструмент всего за сто рублей. Фамилия почему-то врезалась в память. Мой педагог музыки когда-то работал с ним в оркестре и слышал его игру. Он и порекомендовал моим родителям знакомую ему скрипку.

Звук у скрипочки был небольшой, камерный, но удивительно приятный. Мы с ней вместе взрослели. С ней я поступала в консерваторию, с ней её и заканчивала. Столько лет я прижимала её к груди, и она пела моим голосом, послушно выражая всё, что было у меня на душе. Она помогала мне зарабатывать на хлеб, ездила со мной летом на побережье Каспия в пионерлагеря и в Москву на зимние каникулы. Никогда, никогда мы не разлучались. И вот её украли. Что мне было делать? Как работать?

Сверху уже раздавались звуки оркестра. Значит, репетиция началась. А я торчу здесь, без скрипки, и только сердце отчаянно бьётся от страха. Как я покажусь в оркестре? Что скажу? Да ещё этот приехавший на гастроли дирижёр! Ведь это очень стыдно –  признаться в том, что я не беру скрипку домой. Значит, не занимаюсь...

Ожидаемый праздник принёс горечь потери не только скрипки, но и моего статуса профессионального музыканта. Так я это чувствовала. Так понимала. И даже сейчас, спустя десятилетия, от этих воспоминаний краснеют щёки... Хотя я далеко не единственная, кто оставлял инструменты! И была на хорошем счету – никогда никаких замечаний. 
Так моя совесть отчаянно пыталась успокоить меня.

Странно, но я не совершенно не помню, как прошёл этот день. Осталась ли я до конца репетиции? Или мне разрешили уйти домой? Полная блокировка памяти. Знаю только, что нашла в себе силы во время перерыва подняться наверх и рассказала Валерию – инспектору нашего оркестра – о том, что случилось.

На следующий день, придя на работу, я первым делом кинулась к Валере.

 – Есть новости о моей скрипке? Может кто-то пошутил? Или случайно переложил мою скрипку в другое место?

Но он только с сожалением покачал головой.

 – Не волнуйся,  –  авторитетно заявил он.  – Вчера, когда ты ушла, я сделал объявление всему оркестру о твоей пропаже и пообещал, что никто не будет наказан за глупую шутку. Пусть просто положит на место твою скрипку, когда все уйдут домой.  А пока я попросил, чтобы кто-нибудь, у кого есть свободная скрипка, принёс её тебе и ты могла бы продолжать работать.

Что мне оставалось делать? Вздохнув, я поблагодарила его и решила набраться терпения. Ну не может быть, чтобы её украли! Пьяницы у нас есть, это факт. Но воры? В голове не укладывалось!

Кто-то из наших музыкантов дал мне на время одну из своих скрипок.  Голос у этой скрипки был громкий. Но чужой... Так хотелось свою скрипочку обратно... Смычок не ложился на струны, пальцы не находили привычных мест. Но страшнее было другое: я выходила на сцену, садилась за свой пульт, и смотрела на коллег. Со многими я была в теплых отношениях. С  некоторыми мы дружили семьями. И каждый раз, встречаясь с кем-то взглядом, я сжималась от мучительной мысли: «Это ты? Или ты? За что меня так жестоко наказали?».

Крах доверия отравлял каждый рабочий день.

Прошел тягучий месяц ожидания. Я уже совсем потеряла надежду. В милицию я не обратилась – Валера передал мне совет нашего Маэстро не делать этого. Сами, мол, найдём. Но как они могут найти? Вызывать каждого на допрос с пристрастием? Что за глупости, приходят в мою голову! Кто же признается в воровстве? А возбуждённые мозг рисовал страшные картины: мою скрипку продают в чужие руки. И вот уже её увозят в другой город, может, даже, другую республику. И тогда – конец моим надеждам! Мою подругу уже никогда не вернуть!

Наступила бакинская зима с её штормовыми ветрами и редким снегом, радующим детвору, освобождённую от уроков в школе. Меня же ничто не радовало. И к чужой скрипке я так и не сумела привыкнуть. Нужно было начинать копить деньги и искать себе новый инструмент: ведь эту мне дали не навсегда.

И вдруг как-то раз, в перерыве между  репетициями, меня подзывает инспектор оркестра: «У меня для тебя новость». Он завел меня в свой кабинет и буднично сообщил, что я могу забрать инструмент на центральном входе, у вахтера.

 – Не забудь дать ему десятку! — крикнул он мне вдогонку. Но я уже неслась вниз по лестнице к служебному входу  филармонии навстречу своей любимой, на ходу проверяя, есть ли в сумочке деньги. В каком виде я встречу её? Всё ли в целости и сохранности?

Дрожащими руками я приняла от вахтера до боли знакомый футляр из тисненой кожи. Запинаясь от волнения, поблагодарила его, сунула мужчине деньги и с трудом  выдохнула: «Кто? Кто её принес?». Но вахтер лишь покачал головой. Ответа у него не было – ему просто поручили передать мне скрипку, и только.

Я бросилась обратно в кабинет инспектора:
 – Раз ты нашел скрипку, значит, знаешь, кто её забрал! Кто это был, Валера??

Мне показалось, что он сочувственно смотрит на меня. Но его ответ просто ошеломил:
 – На этот вопрос я никогда тебе не отвечу. Тебе будет слишком больно узнать имя человека, совершившего эту подлость.

Его слова и непреклонность в нежелании ответить на прямо поставленный вопрос до сих пор мучают меня своей загадочностью. Но в тот  момент я не стала настаивать. Смалодушничала? Наверное. Если эта правда должна была ранить меня в самое сердце, значит, вором действительно оказался кто-то из близких друзей? Человек, с которым мы делились секретами и улыбались друг другу перед выходом на сцену? Как вообще такое возможно?

Прошло уже почти полвека, а я время от времени продолжаю задавать себе этот вопрос. Долгое время я подозревала одного конкретного человека, хотя рассудком понимала: это невозможно, мы ведь близко дружили семьями. Да и не было у него «мотива», как говорят в детективных книгах. Так почему я думала на него? Сама не знаю. Может быть, именно потому, что слова инспектора эхом отзывались в голове: «Тебе будет слишком больно».

И лишь недавно мне пришла в голову совсем другая, еще более зловещая мысль. Как обычный инспектор оркестра смог так быстро и тихо вычислить вора и вернуть инструмент? А не был ли он сам режиссером этого спектакля? Возможно, он просто хотел проучить меня за то, что скрипка неделями пылилась в подвале, пока я сидела на больничных? Но ведь инструмент оставляли многие: и струнники, и духовики. Зачем было устраивать казнь именно мне — взрослой, семейной женщине?

А может быть, инспектор лишь исполнял чужую волю — тайный приказ нашего главного дирижера, который давно точил на меня зуб из-за моих пропусков работы? Сейчас это кажется мне наиболее вероятным. А брошенная вдогонку фраза про «десятку» вахтеру — лишь мелкая плата за молчание массовки в этой чужой, отрепетированной за кулисами драме.

Много лет спустя мы вновь встретились с Валерой, бывшим инспектором оркестра. Это произошло уже здесь, в Штатах, на другом конце земли, в совершенно другой жизни. Я снова посмотрела ему в глаза и задала тот же самый вопрос. Но и тогда, спустя десятилетия и океаны, он не захотел ответить. Так это и осталось загадкой на всю жизнь. Мне вернули инструмент, но навсегда отобрали право безоглядно доверять людям.


 А скрипка и по сей день со мной. Ей пришлось пережить долгое путешествие по воде, в тёмном багажном отсеке корабля. Поскольку она не фабричной работы, на вывозимый инструмент требовалось специальное разрешение комиссии в Москве.

 Мы поленились для этого дела везти её в Москву на комиссию. Просто спрятали в футляре в багаж, и через полгода она приплыла ко мне в Америку - слегка охрипшая и с тонкой трещинкой на нижней деке. Здесь я быстро её подлечила и несколько лет работала с ней в различных симфонических оркестрах нашего штата. Но время взяло своё, и я отправила свою подругу на заслуженный покой. Она лежит на верхней полке шкафа, укутанная в яркий шерстяной платок от простуды. Но я  не беру её в руки. Мне слишком больно слышать её голос, уносящий в детство и молодость, и, что скрывать, больно рукам, шее, всему постаревшему телу.  Теперь она просто живёт со мной рядом - словно тихий сувенир из прошлых счастливых лет...

Но ещё больнее то, что раскрытая кража инструмента обернулась пятидесятилетней тайной и крахом доверия к близким людям.