Таинственная пирамидка

Это было давно. Солнечный теплый сентябрь, как шальной карапуз, резвился на улице. В это время хрупкий розовощёкий мальчик с чуть оттопыренными ушами и добрыми, внимательными глазами тихо пришел в первый класс школы. Парень был нелюдим и задумчив, но в его щуплом и бледном тельце билось чуткое, чувствительное сердце. Его тянуло в ещё неизвестный ему мир творчества. Этим мальчиком был я.
На уроке ИЗО учительница дала с виду простое задание — на плотном листе А4 нарисовать, используя гуашь, детскую пирамидку. Все отведенные мне 40 минут я послушно вырисовывал одно кольцо за другим — так, чтобы в результате моих стараний на бумаге возникла популярная детская игрушка.
Когда я окончил свои опыты с гуашью, вид получившейся пирамидки ошеломил меня. Самое нижнее — и самое длинное — её кольцо было кромешно черным, затем, по мере движения вверх, цвета становились все светлее. Коричневый, густой синий, фиолетовый, охровый, голубой... Цвета нестройно сменяли друг друга; иногда краска одного кольца наплывала на другое — в этом читалась моя робкая детская ручонка, впервые прикоснувшаяся к чуду рисования. Наконец, вершинное кольцо выделялось на фоне остальных — оно горело сочной жёлтой краской.
— Слишком мрачно! — мимоходом бросила учительница, едва склонив голову над моим рисунком. В тот момент она по-ревизорски ходила между рядами ученических парт, оглядывая наши художества. Почему-то я запомнил ее степенной и не лишенной юмора женщиной. По неведомой для меня причине она всегда заворачивала своё корпулентное тело в коричневую, крупной вязки, сетчатую шаль. Как будто та придавала ей аристократический вид ренессансной статуи, богато задрапированной складками. Как будто она прятала себя в этом популярном учительском аксессуаре.
Внезапно грянул звонок. Наши уроки на этот день кончились. Мои одноклассники быстро повыскакивали из-за своих мест и разбежались кто куда. Я аккуратно положил свой рисунок в портфель и вышел из кабинета. Щёки мои обидчиво надулись, лоб слегка поморщился от негодования. Комментарий учительницы обескуражил меня. Как же так — мой старательный рисунок не оценили! Неспеша я побрел домой: многоквартирная «панелька», в которой я жил тогда (впрочем, живу и теперь), была видна из кабинета ИЗО. Дом звал меня вернуться в его стены, пока я скучал в школьном классе.
Зайдя в квартиру, я одиноко прошёл в детскую и пришпорил нарисованную пирамидку к стене над диваном тонкой булавкой. С этого дня я часто засыпал, засматриваясь на это диковинное художество. Мне казалось, что за его по-детски неуклюжей формой стоит какой-то смысл. Что выбор цветов — от темных внизу к светлым вверху — неслучаен. Что в самой смене цветов заключена... Тайна. Да-да, именно так, с большой буквы. Тайна, которую невозможно ощупать руками, попробовать на зуб или увидеть. Иными словами, мой рисунок скрывал... образ, смысл и роль которого в моей жизни лишь предстояло понять.
Много раз я пытался разгадать тайну своего рисунка. Однажды — кажется, это было зимой — вечером я привычно ложился спать в полном одиночестве. Прежде этого я прилежно сделал на завтра школьные уроки. Я влез под белое, с розовыми лошадками, одеяло и хотел было заснуть, чтобы увидеть сладкие радостные сны, в которых меня, задумчивого непоседу, любили. Но не тут-то было! Я повернул свою маленькую черноволосую головку вправо. С любопытством и едва скрываемым беспокойством я взглянул на давно знакомую мне пирамидку, мою бумажную подругу. Тускло горела одинокая лампа в распустившейся ромашками стеклянной люстре. Лампа едва подсвечивала рисунок.
— Почему пирамидка внизу — такая тёмная, а вверху — такая светлая? — с упрямством подумал я про себя. — Почему темного — много, а светлого — совсем чуть-чуть? Что скрывает этот рисунок?
Я мучался этими вопросами, силясь уснуть. Обычные мои ночные друзья — радостные сны о любви — никак не приходили. Я сидел на диване, сиротливо поджав под себя тонкие мальчишеские ножки. Сидел совершенно один — в задумчивости и растерянности. Отчаявшись разгадать рисованную тайну, я рухнул на синеватую подушку и провалился в сон.

***

Скоро, спустя месяц-другой, рядом с пирамидкой появились другие рисунки. В них чувствовалась уверенная и в то же время неугомонная рука автора. Слева от пирамидки висело одинокое деревце, казавшееся ещё более одиноким на фоне неба, густо выкрашенное синей гуашью. По другую сторону от моей тайны красовался карандашный красный, почему-то двухколесный, автомобиль, едущий по голубому, ухабистому и тоже карандашному шоссе. Конечно, эти рисунки волновали меня гораздо больше, чем невзрачная — как я теперь считал — пирамидка. Она, как и гнездящаяся в ней тайна, улетели на край сознания — улетели, словно птицы поздней осенью.

***

Прошло ещё немного времени. Над моими рисунками теперь возвысились дипломы, грамоты и даже благодарственное письмо. Эти столь же плотные, как и рисунки, листы сообщали не обо мне самом и, разумеется, не о тайне, но о моих успехах в учебе. Длинный ряд грамот напоминал нарядную витрину, которую кто-то богато выложил дорогими товарами. Они так и манили остановить на себе взгляд. В верху каждого диплома блистал, словно факел, золотистый герб, придававший этой выставке моих детских достижений ещё большую значительность.
— Вот это да! Сколько У МЕНЯ достижений! Я самый умный! Самый сообразительный! Я самый-самый!!! — простодушно восклицал я, когда утром вскакивал с дивана и глядел на свои дипломы. Проделав свой ритуал поклонения успеху, я бежал по скрипучему паркетному полу своей квартиры. Бежал навстречу другим ритуалам — мне предстояло умываться и завтракать. За завтраком я крепко обнимал маму (мы жили вдвоем), хвастаясь собственными успехами. Я полагал, что так я смогу заслужить её любовь. Между тем чего-то самого главного о любви я не понимал.
Теперь я ещё меньше обращал внимания на пирамидку, когда-то привлекавшую меня своей загадочностью. Грамоты с гербами во лбу казались мне куда привлекательнее. Они словно придавали моей жизни неведомый до того лоск. Всё так же одиноко я просиживал вечера на неизменном диване и смотрел вверх — на сверкавшие под потолком дипломы. Интерес к тайне я незаметно променял на тщеславие.

***
Неощутимо пробежало несколько лет. Розовощёкий первоклассник теперь подрос, под носом пробивались черные усики, в карих глазах появился недоверчивый, скептический прищур. Как и раньше, парень прилежно учился, получал грамоты, в тайне обожая свою репутацию отличника. Как и раньше, он был одинок и теперь совсем уже не рисовал. И этот парень тоже я.
Одним воскресным солнечным днём я вошёл в большую, но пустынную гостиную, где мама обычно смотрела телевизор или читала книгу, лежа на диване. Сейчас она спала. Я тихо пробрался к секретеру, где сверху, под стеклом, степенно покоились книги и взял оттуда одну — в черной обложке. На ней тонкими золотыми буквами было выведено:

Колин Маккалоу
Поющие в терновнике

Не выходя из гостиной, я едва слышным движением — чтобы не разбудить маму — открыл книгу, стремительно прошуршал предисловие и добрался до начала романа. Глаз мой задержался на эпиграфе. В нем говорилось о прекрасной птице, которая поет лишь раз в жизни, бросаясь при этом на самый острый шип. Ценой собственной жизни птичка оправдывает песню исключительной красоты так, что сам Бог в этот момент улыбается на небесах. Какой парадокс! Смерть, огромное страдание ради единственного момента счастья вызывает ликование во всех слушающих её пение.
Эпиграф к толстой книге завершался словами: «Ибо все лучшее покупается лишь ценою великого страдания... По крайней мере, так говорит легенда».
Смысл этих слов, загадочных для детского ума, ускользал от меня. Он будто приманивал к себе еле заметными жестами и тут же убегал. Так приманивает опытный фокусник возбужденного представлением зрителя зайти за сцену, чтобы разгадать секрет его фокусов... но тут же ускользает в колдовскую тьму кулисы.
Едва подсвеченный деликатными лучами солнца, я застыл над раскрытой книгой. Я был ошеломлен неясной глубиной прочитанного. Как и рисованная детская пирамидка, эпиграф к «Поющим в терновнике» указывал на тайну. Лишь указывал на неё, но не обнажал. Вновь область творчества звала меня к некоему — теперь я твердо это понял — нравственному секрету. Вновь я силился разгадать его, но не мог.

***

И опять неумолимо пробежало время. Пробежало, как трусливый заяц, скрывающийся от разъяренного охотника в заснеженном лесу. Этим охотником была моя нескладная, неряшливая жизнь.
Черноволосый мальчик Даня с большими задумчивыми глазами растворился где-то в глубинах моей памяти. Мама тоже стала воспоминанием: когда мне было девятнадцать, она умерла от рака. Тогда я впервые столкнулся нос к носу с настоящей жизнью и всеми её злополучностями. Нищета, одиночество, необходимость зарабатывать и устраивать быт — теперь они, а не радостные детские сны, стали моими «друзьями». Моё внимание захватила жизненная прагматика: казалось, она сдавливала мне шею своей волосатой мужицкой рукой. И чем дальше я шел по жизни, тем сильнее она давила.
Порой давление оказывалось столь сильным, что я хотел покончить собой. Помню, как однажды осенью я расслабленно лежал в своей комнате, где когда-то пытливо смотрел на тускло освещенную пирамидку. Рисунка давно не было на стене: после маминой смерти я решил произвести расчёт с прошлым, выбросив свои детские вещи. Однако вместе с водой я выплеснул и Ребенка — черноволосого парня с внимательными глазами, ищущего разгадку нарисованной тайны. Одна только магия памяти предупредительно сохранила образы моего детства и пронесла их незамутнёнными сквозь безжалостный шелест времени.
Увы, теперь мои мысли целиком были поглощены лишь собой и своей, как я считал, ничтожной долей. Казалось, детское стремление к тайне, скрывавшееся в нарисованной пирамидке, оставило меня навсегда.
Готовясь к суициду, я медленно сполз с дивана на холодный пол, схватил длинный черный шарф и начал привязывать себя им за горло к дверной ручке — так, чтобы, открыв дверь, удавиться. Проделав все это, я взвизгнул от боли и поспешил сфотографировать себя, собирающегося удавиться. Потом я не без тайного и постыдного удовольствия выкладывал полученный снимок в социальную сеть, сообщая досточтимой публике о своих страданиях. На миг я привлекал внимание, принимая его за проявление любви. Однако на самом деле я все дальше и дальше уходил от разгадки детской тайны... Уходил, даже не понимая, что ухожу.
Вконец отчаявшись, я заревел солёными слезами и тихо уснул. Во сне я неожиданно увидел детскую пирамидку, которую я нарисовал тогда, в первом классе, на уроке ИЗО. Теперь мне казалось, что времени не существует... Вот я, семилетний, сижу и гляжу на этот загадочный рисунок. Широкое черное кольцо, следующее коричневое, потом синее, фиолетовое, охровое... Наконец, я высоко запрокидываю голову, достигая глазом самое верхнее, желтое кольцо...
— Пирамидка, что значат цвета твоих колец? — задумчивым шепотом бросаю я безадресный вопрос.
— Эти кольца — знаки твоей судьбы, — к моему немалому сновидческому удивлению отвечает пирамидка. — Они как годичные кольца на дереве — говорят о разных стадиях жизни. В начале жизни, ничего не зная о ней, ты ходил во тьме, по моему черному кольцу. Набираясь опыта и знания, ты поднимаешься выше, но иногда можешь и падать вниз, в черноту, если забываешь о моей желтой вершине, забываешь о главном.
— А что же значит желтая вершина?
— Это — любовь. Она идёт от Бога. И даже когда ты страдаешь, когда хочешь расстаться с жизнью, Он тебя любит. А ещё Он — Творец и хочет, чтобы ты тоже творил. Но творил, помня о моей желтой вершине.
Внезапно я проснулся и ощутил необъяснимый трепет. Говорящая пирамидка развеялась из моей памяти. Я был рад, как никогда раньше, ведь тайна пирамидки наконец-то разгадана! В ней — ярусы движения к любви. А любовь приобретается через страдание. «Вот она, сила творческой интуиции, мудрость Творца! — ребячливо восхитился я. Непостижимо, как это ребенок зашифровал в своем рисунке формулу жизни, это невозможно, так не бывает!
В этот момент во мне говорил взрослый скептик и циник, признающий только доводы рассудка, которые решительно рассыпались о содержание только что бывшего сна. Но тут я вдруг вспомнил об эпиграфе к роману Колин Маккалоу. «Ибо все лучшее покупается лишь ценою великого страдания...» «Лучшее? Но ведь что может быть лучше любви! Она — и есть лучшее!» — ликовал я в своих мыслях. После этих слов, не произнесенных всуе, я успокоился и вновь уснул, ощущая большую, полную любви, будущую жизнь...