У реки

Стоит в ушах звон полуденного зноя. Звенят травы кузнечиками и стрекозами, звенит
воздух, расплываясь и дрожа вдали, едва приподнявшись над проселочными дорогами.
Звенит будто и сама тишина. Всё притомилось от жары, и природа ждёт грозовой развязки.

Притомилась и я после дачной разминки. Иду на автобусную остановку в неурочный для
себя час – в самую жару! Издали слышу женский смех и плесканье в воде. Замираю в
зарослях веток ивы, на мосточке через реку Абин, и наблюдаю. Никак не предполагала я
увидеть на берегу мелководного горного ручейка шумную женскую компанию.
Размышляю: ««Праздник что ли сегодня? В деревне просто так среди дня на речке не
развлекаются. А тут целый батальон баб!»
Разгоряченные, они беззаботно бегали по камушкам и обсыпали друг друга веерным
бисером искрящихся на солнце капель из холодной речушки. И задирали подолы своих
пёстрых сарафанов, боясь вымочить. Да так высоко задирали, что мальцы, купавшиеся
рядом, отводили глаза и хихикали. А пышнотелым красавицам всё нипочем! Во всей своей
пышности они были легки, быстры в движениях, порхали, как бабочки и щебетали, щебетали
без умолку: в четыре утра встала, скотину напоила, накормила, на дойку сбегала, борща
наварила, тут дети проснулись, их расцеловала, молоком с оладушками накормила и послала
маленьких послов на грядки… А тут опять дойка, слышу перечисления их повседневных
забот. Вот она – радость жизни!
Понятно. Я попала на обеденную дойку на водопое!
Женщины вдруг все разом как-то напряглись и глянули в сторону крутого пригорка,
откуда еле слышно донеслось позвякивание колокольчиков, кои вешают на шеи стадным
коровам. Послышались грубоватые мужские окрики: «Ну ты, безрогая! Щас я тебя угомоню
лозиной! Кудыть поплелась? Беги к своей Клавке, а то вымя полопается».
Когда безрогая была направлена к Клавке, пастух принялся за корову Бурую: «Бурая!
Уймись, гыть-гыть-гыть на-ле-во-о-о-о!», - и кнутом, кнутом по траве. А Бурая встала как
вкопанная. Мужик-то видит, по какой надобности встала, но словесная борьба с нею
продолжается; «Стерва! Завяжи под хвостом, да не вали мне прям под нос!» И так далее, до
самого водопоя.Для иного столичного горожанина – из кубанской столицы Краснодар, такие пастушьи
монологи со вставками мать-перемать казались грубостью несусветной. С высоты балкона
своего загородного имения и чиновничьего положения, и государственных мудрствований
о том, как поддержать село, смотрел он на всю эту деревенскую живопись, как на свое
временное воскресное неудобство: на альпийский газон вдруг повеяло с речки навозом.
Скорей бы в Краснодар! Кофейку бы из кофе-машины поцедить, «Ниву Кубани»
полистать… Жена, поторопись!
А для хуторян описанная мною пастораль – это песня. Правда, уже почти допетая. Эта
драгоценная поэзия особого, отличного от городского, уклада жизни. Правда, и от него
почти уже ничего не осталось в наших деревнях и селах. И где новоиспеченный владелец
земель ещё недавнего колхоза-миллионера отыскал такого пастушка, не то дядьку, не то
парня, для меня остается загадкой. Дремучее создание в дырявой соломенной шляпе,
заросшее небритой щетиной, в тряпье из якобы рубашки и брюк, подпоясанных женским
платком, трудно было разглядеть, к какой возрастной категории принадлежал этот трезвый
сударь. Но его я рассматривала не долго.
С пригорка со всей мощью повалило, замычало буйное, переполненное молоком стадо коров –
пестро-красных, черно-белых, с бантами на рогах, с подвесками из засохшей грязи - на
хвостах, с раскрытыми ртами и налитыми кровью глазами кормилиц – скорее отдать! Как
матери, кормящей младенца, когда она старается побольше есть, чтобы скорее отдать своей
крохе. Грудь распирает, она налитая, тяжелая, из нее струйками сочится молоко и кажется,
что все вокруг видят мокрое ее одеяние. Матери больно от покалываний в груди. И сладко,
безмерно сладко от того, что она нужна, она может накормить и сегодня, и завтра, и еще
много-много дней! А ребенок все спит и спит, и по четыре часа порой ничего не просит.
 … И вот она, другая кормилица, подобная своей доярушке в молодости, спускается с
крутого холма со всем стадом – такая дикая, с глазами, полными животной страсти, и такая
родная! Ее большое горячее тело, обворожительные, безразмерные, как сама Земля,
округлые бока покачиваются из стороны в сторону и каким-то чудным образом
выдерживают эту тяжесть и не отрываются от нее! И вся эта животная мощь в количестве 40-50 голов прет мимо тебя на водопой! А ты замираешь в оцепенении, не сразу сообразив,
куда самой-то бежать! И только потом, когда горячие коровьи уста жадно приникают к
речной воде, понимаешь, что тропа на водопой должна быть свободна! Иначе можно
попасться корове на рога.
…В ожидании коров бабы подобрали под себя подолы, усевшись на низенькие складные
табуреты, и заглядывали в ведра – не залетела ли туда ненароком муха или не занесло ли
ветерком отцветших одуванчиков.
«Неужто не доярка к корове будет подходить, а наоборот? - изумлялась я этой картине.
Прямо как в цирке! Будто надрессированные ежедневными встречами и расставаниями у
реки, упражнениями дойки, каждая кормилица останавливалась точь в точь возле
разморенной зноем доярушки. И начиналось одно из тех тонких, томных, интимных
переживаний - человеческих и животных: особь человеческая прикасалась мягкими
натренированными руками к соскам вымени особи животной, осторожно вытягивала их,
выдаивала этот драгоценный эликсир природы и говорила много ласковых, нежных слов
едва мычащей от усталости и от удовольствия избавления от груза кормилице.
«Ну что, девонька моя, находилась, нагулялась, сладкая ты моя?! Сейчас я тебя освобожу.
Васенька, сынок, веер сготовил? Иди сюда, сынка, от Мани мух отгонять будешь, да и мне
как-никак прохладней будет», - это доярка уже к своему сынишке, и он послушно выполняет
миссию помощника.
Может, мужу столько не говорено в силу природной женской стеснительности и
зажатости, сколько на дойке говорилось коровам! Да и как можно было ей вставить ласковое
слово, когда в самый святой разгоряченный момент он валил на нее всем своим нагим
трехэтажным матом – это от удовольствия?! Эх, жизнь!
…Часа через полтора на поляне возле речки не останется никого. И тогда я пойду собирать
то, что Бурая щедростно, что называется, сполна, навалила пастуху под нос. Эту природную
драгоценность я ношу большими ведрами на свои дачные грядки, и благодарю Бога за столь
гармонично созданный им мир, который мы отвыкаем видеть среди не совсем естественного
городского жития. Немного завидую хуторским бабам, которым и бежать-то некуда, и они
живут в ладу с природой, никогда не задумываясь над высоким смыслом жизни.И тогда я тоже стараюсь просто жить. Под единым Божиим небом. И с Его благодатию в душе.
Июль 1998 г.
хутор Новоукраинский