Запах женщины

Посмотрев «Запах женщины» в седьмой раз, Мария Альбертовна Грандавнобоева любовалась Аль Пачино. Её Кешенька так на него был похож! Она смотрела на Габриэль Анвар — и память уносила её в нежную юность. Как они танцевали танго! Как пальцы мужчины, сложенные в цветок, едва касались оголенной спины спутницы... У Марии было такое же платье, с открытой спиной, только в клетку: мама сшила на лето после выпускного. А замшевые лодочки пыльно-зеленоватого цвета... Она сразу выбрала этот оттенок — под цвет глаз — и простояла за ними в очереди полдня.

В памяти всплыло: каблучок крутится, девушка прогибается, кружится, а в кульминации изящно приподнимает ножку, и та замирает на колене галантного партнера...

Мария умела танцевать танго. С детства, в кружке Дома пионеров, научилась улавливать мельчайшие оттенки: и рисунок, и характер.

— Партнерам не принято разговаривать, улыбаться и даже смотреть друг другу в глаза, — звонкий голос преподавателя врезался в память навсегда. — Мальчики, помните! Приглашение к танго, высказанное вслух, может расцениваться как оскорбление.

А ещё всех девчонок позабавило, что танго когда-то было дуэлью из-за женщины — и только потом с ней начали танцевать.

Мария помнила: в танго — противоборство и игра. Мужчина ведет, женщина — ведомая. Танго — это близость. То с жаром искрятся чувства, то застенчиво замирают, то выплескиваются дурманящими эмоциями. Жизнь бьёт ключом, а в центре — радуга: страсти, конфликты, примирения, ревность, нежность... Всё, чем наполнена человеческая жизнь. Танец — импровизация. В нём главное — услышать друг друга.

Мария тихонько заплакала — сама с собой, от нахлынувшего. А успокоившись, решила: отменяет своё решение не смотреть на мужа, не разговаривать до 9 марта. Забудем вчерашнее. Зачем праздник портить?

Пусть теперь ведет её в кино, на рынок, куда захочет. Раз она — ведомая.

— Пусть жизнь бьёт ключом! — решила она, вспомнив, как вчера приползшего домой на четвереньках Кентия долбанула сковородкой по «проклятой хребтине». Той самой сковородкой, где за минуту до этого томились его любимые паровые баклажаны, фаршированные молочной телятинкой с чесночком и томатом «дамские пальчики».

— Кентий, ты согласен: дуэль лучше, чем сковородка? Приглашать на танец я и не думала — ещё оскорбится. Но он и так поймёт: тридцать пять лет вместе...

Муж был согласен на всё. Кинушку «Запах женщины» он, правда, никогда не смотрел и смотреть не собирался.

— Нюхал я ваши запахи... женщины! — хрущевская трешка до;нельзя пропахла духами трёх великовозрастных незамужних дочерей, кухней жены-поварихи и уставшей тёщей. А куда её, старую? Всех девок вынянчила, пока он заводским цехом руководил, а жена — с восьми до пяти на пятидневке!

— На всё согласен, — Иннокентий Егорович знал жену сорок лет и не спорил по пустякам. С похмелья-то! — Ты только это... стриптизу мне не разводи!

— Я просто хочу, чтоб мы услышали друг друга! — вспоминая танго, услышав слово «стриптизу», она обмякла и пошла одеваться.

Ничего такого: торговый центр, кинозал, кофе, попкорн. На обратном пути — мимозный веник. И под запах мимозы вспоминали об ихнем первом свидании. Смотрели кассету «Девять с половиной недель». Он еле досидел, до сих пор помнит, как Микки Рурк куском льда водил по животу рыжеволосой красавицы туда-сюда... А она изгибалась и вздыхала. А Машка тогда чуть ли не в пол опускала ресницы и улыбалась уголками губ.

«Покажу я этой бабе-сковородобейке! И надо ж было с Иванычем нажраться... Силы уже не те. Ох...»

Дома он снял ботинки, прошёл в комнату, достал из стенки свадебную хрустальную вазу — ту, что его мать, Царствие ей небесное, в очереди отстояла. И пошёл снимать куртку. В коридоре вдвоём не развернуться, хоть дома никого: девки разбежались, тёща спит в дальней комнате и на всё реагирует только вздохами...

Жена подбоченилась:

— Стриптизу, говоришь?

— Ага... погоди, глоток воды. — Он ушёл на кухню. Женщина услышала хлопок холодильника и улыбнулась: остатки спиртного она вчера вылила. В загашнике, конечно, шкалик под матрасом у матери лежал, но мужик туда не полез.

Вернулся с водой.

— Я готова.

Она готовилась к танго. Запах мимозы настраивал на лирический лад. Вечер не предвещал ничего особенного. Давно у них не было... ну, такого. Но этот вечер что-то да обещал!

— Стриптиз — первая серия! — Женщина сняла шапку. Простую норковую, сто лет в обед, но сносу нет. Она на лето закатывала её с апельсиновыми корками под крышку, а осенью распечатывала...

Встряхнула волосы, смятые под шапкой, скосила глаза. Муж выхватил знакомый блеск — до чего ж ещё игривы её зелёные глаза! А как он пел под гитару, кричал на весь двор: «У беды глаза зелёные», когда за ней ухлёстывал Митька — теперь уже лысый Иваныч...

Тогда, сто лет назад, он прибегал с соседней улицы, в волейбол играть, а она выглядывала из-за шторки и улыбалась. Её улыбка и сегодня его волнует. Не то что вчерашние гримасы...

Вот она отбросила шарфик, полетел на кресло пуховик. Раздевается. Вслед — вязаный свитер, три месяца вечерами спицами махала.

— Не будем спешить, дорогой... — шепнула на ушко и полезла в телефон, где уже ждало аргентинское танго.

— Ты чего? — лицо его пошло красными пятнами.

— Секунду!

— Чё творишь, дура!

— Стриптиз... ну это... — она моргала, нижняя губа дрогнула, обнажив ровные зубки.

— Я ж глухой на это ухо! Забыла? Или с Митькой попутала?

— Ой, что ты, какой Митька?! Помню, касатик, всё помню: Афган, контузия... — Мария почуяла: ураган близко.

— Смотри у меня: узнаю — прибью! — кулак перед носом.

— Что узнавать?!! Как привезли тебя, так год от постели не отходила!

— То-то же!

— А из госпиталя выписался... помнишь?..

Егорович всё помнил. Из госпиталя — сразу в ЗАГС. Потом к матери. Достал видеокассету, вставил в видак — парни принесли, хвалили: эротический фильм «Девять с половиной недель».

Ох, и торопился он тогда, до конца не досмотрели. А теперь что — некуда спешить. Присел на диван, притянул её за руку. Достал из кружки кусок льда, сунул руку под блузку — и ледяной комок прямо в лифчик. Чтоб ёкнуло! Чтоб возбудилась! Как в кино. Только б лёд не растаял раньше времени. А то и у него вся любовь растает...

Не успел додумать свою последнюю мыслю — дикий вопль. Машенька махала руками и орала что-то про «Ирода проклятого». Шепеляво, без твёрдых... От крика у неё выпала вставная челюсть и стукнулась об пол.

Дуэль. Так дуэль. А он — зверюга...

«Тыщ двести отдал за её пасть, — подумал он. — Не жалко, но зачем орать-то?» Да чтоб она заткнулась и век рот не открывала... Лучше б зашили, дешевле было б!

— Раз! И навсегда! — выпалил вслух. Не то чтоб он зол на неё. Простодушный мужик. Но танго, стриптиз с раздеванием до зубов — это как-то не по душе. Сварливая баба попалась. Он как лучше — и в кино сводил, и по-американски возбудить пытался, и романтику с веником... А всё не угодит!

И что им надо? Сорок лет знает, а видит как впервой. Никак не договориться.

Он отчаянно плюнул. Да никуда он не метил!

Как же угадать, что жена решит вставить челюсть обратно: поднимет челюсть, подолом юбки оботрёт и,сидя на полу, повернётся к нему, открыв свой рот!

Ей прямо в рот и попало.

— Это... — голос его сел. — Это мой крепкий поцелуй. Самый крепкий. Самый выстраданный. С праздником тебя, зеленоглазка моя. С самым мосьмым марта! Дай понюхаю тебя, моя женщина!