Самуэль Джонсон и его читательский путь III

Оригинал: Samuel Johnson and the Life of Reading, by Robert DeMaria Jr., 2009
Перевод: Нина Евгеньевна Петрова, 2023


Примечание/напоминание о 4х видах чтения, упоминаемых в книге:
изучающее - study; hard
тщательное - perusal
обыкновенное - mere
занимательное - curious


Босвэлл наблюдал за Джонсоном во время его изучающего чтения в Страстную пятницу; однако большинство изображений Джонсона, читающего в присутствии других людей, показывают, что процесс был интенсивным, но не напряженным. Я называю такое чтение «тщательным» /perusal/. В своем «Словаре» Джонсон определил данное словосочетание как «акт чтения», и этот абзац столь же бесполезен в определении, как и глагол «читать». Однако иллюстрирующие статью цитаты раскрывают необходимые нюансы; тип чтения, описанный в этих фрагментах, характеризуется как «осторожное», «внимательное» и «целенаправленное». Например, Джонсон цитирует естествоиспытателя Джона Вудворда: «Подобно тому, как миниатюры должны быть рассмотрены как можно ближе, так и этот трактат требует тщательного прочтения». К такой проверке и применению также призывает цитата из Бэкона, которую Джонсон выбрал, чтобы проиллюстрировать значение слова peruse /тщательно изучить/: «Подготавливая прошения таким образом, вы постоянно выделяете час в день для тщательного с ними ознакомления». Другие цитаты поддерживают идею о том, что тщательное прочтение подходит для юридического и критического исследования.
В биографии Исаака Уоттса Джонсон использовал фразу «тщательно прочесть», чтобы описать свой опыт работы с книгой, которая, как мне кажется, наиболее тесно связана с этим видом чтения. Об «Улучшении разума» Уоттса он сказал: «Немногие книги были прочитаны мной с подобным большим удовольствием». Эта работа, из которой Джонсон взял много цитат для своего «Словаря», сегодня считается уже самоучителем. И изучающее чтение, и тщательное являются интенсивными видами чтения, но второе проходит несколько легче и имеет конкретную цель: определенным образом провести акт саморазвития или найти решение для конкретной проблемы. Энциклопедии, словари, всевозможные справочники, самоучители, подобные книге Уоттса, религиозные наставления и даже издания «для чайников» являются типичными объектами тщательного чтения.


Самый известный эпизод из читательской жизни Джонсона – акт прочтения наизусть. Он сказал Босвэллу, что взял «Серьезный призыв к благочестивости и святой жизни» Уильяма Лоу с намерением высмеять книгу, но обнаруженное его поглотило и удивило до такой степени, что ученый навсегда остался преданным религии. Джонсон действительно восхищался Лоу и цитировал его работу по памяти (с небольшими неточностями) несколько раз в первом издании «Словаря»; при отборе дополнительных цитат для второго издания Джонсон либо вновь и вновь перечитывал «Призыв», либо принуждал к этому своих помощников – и все, чтобы собрать побольше мудрости для своей великой книги. С другой стороны, многое в работе Лоу Джонсону не нравилось — например, настойчивое требование начинать молитву с песнопения. Эту и некоторые другие части работы Лоу Джонсон решил просто проигнорировать; он читал «Призыв» для отбора того, что было ценно именно ему, а остальное отбрасывал, что вполне соответствовало природе тщательного чтения. Джонсон не изучал труд Лоу так, как он изучал Библию или даже Вергилия, придавая этим текстам во время прочтения своего рода святость или, по крайней мере, незыблемость.
Тщательное чтение – то есть процесс глубокого изучения Джонсоном «Серьезного вызова» Лоу – также является тем видом чтения, которое многие очевидцы записывают ученому в привычку. Описания разнятся; они, очевидно, охватывают ряд способов чтения, но все они являются вариациями указанного типа. Некоторые свидетельства также дают понять, что во время чтения у Джонсона проявлялись симптомы нервного расстройства (синдрома Туретта)*. Согласно одному сообщению, его голова «считанные секунды тряслась», когда он читал; -общая картина приводится в одном из сообщений, где указывается, что Джонсон «никогда не думал, не вспоминал и не изучал чего-либо – будь то в своей каморке, на улице, в одиночестве или в компании – без того, чтобы не придать своему огромному неуклюжему телу ту же перекатывающуюся, неуклюжую позу, к которой он приспособился, пока занимался грамматикой или упражнялся в иных науках, сидя на школьной скамье».** В эти моменты Джонсон работал, и, вполне вероятно, что также искал облегчения для своих нервных расстройств (или же вовсе заглушал их).
Фрэнсис Берни приводит доказательства терапевтического воздействия чтения на Джонсона. В разгар одного из своих припадков лингвист «достал из кармана «De Veritate Religionis» Гроция … над которой он раскачивался с такой скоростью, что пробудил в окружающих любопытство и даже смелость подойти и посмотреть, что с ним случилось». Этот сборник простых фундаментальных религиозных -принципов изначально создавался для моряков, но Джонсону он дал читательский опыт, приносящий наибольшее облегчение. Ученый мог прочитать книгу быстро и относительно некритично. Я думаю, что это именно та книга, которую он читает на знаменитом портрете кисти сэра Джошуа Рейнольдса, — так называемом портрете «моргающего Сэма», для которого сегодня имеется множество подражаний. В оригинале и копиях Джонсон буквально поглощает материал для чтения, который он держит перед собой загнутым и наполовину смятым. Сама книга должна быть либо сломана по корешку, либо совсем разорвана; это, конечно, не Новый Завет на греческом языке, да и само чтение на направлено на изучение чего-либо, пусть сам Джонсон при этом очень внимателен и заинтересован, а взгляд его пытлив. Его поза и общее напряжение предполагают, что это не занимательное чтение; он не погрузился в книгу целиком, а скорее, как сказала его подруга-квакер Мэри Ноулз в одном из самых и потому запоминающихся описаний чтения Джонсона, он «вырывает из нее самое сердце» и отбрасывает все остальное.


В своем описании читательских привычек Джонсона его старый друг Джон Хокинс начинает с характеристики Джозефа Спенса, которую тот дает итальянскому библиофилу Антонио Мальябекки:

«Страсть к чтению преобладала над всем остальным, а потрясающая память оставалась его великим талантом: он читал почти равнодушно каждую книгу, как только она попадала ему в руки; делал он это с удивительной быстротой, но сохранял при этом не только смысл прочитанного, но часто и все слова, и самый способ их написания». Такая же склонность к чтению и такая же быстрота были замечены и у Джонсона: «было удивительно видеть, как он брал книгу, с каким рвением ее просматривал и с какой поспешностью его взгляд ... путешествовал по страницам: известно, что однажды он прочел за один присест целый том, притом немаленький».

Это сравнение, очевидно, не лишено лести, ибо Мальябекки был чудаком в своем отечестве, эксцентричным библиотекарем и антикваром, достаточно известным своей неряшливостью и своеобразными личными привычками на одном уровне со своей потрясающей ученостью. Но, как следует из описаний Мальябекки и Джонсона, последний умел «пробегать книгу глазами». Фрэнсис Рейнольдс также заметила способность Джонсона к запоминанию и то, что «Джонсон читал с удивительной скоростью, мгновенно переводя взгляд с верха на низ страницы». Один мой друг подобным образом описал американского преподобного Уильяма Бентли (1759–1819), чей «быстрый взгляд и великая скорость восприятия позволяли ему наскоро пролистывать книгу». Как и другие великие читатели того времени, Джонсон, очевидно, не проговаривал слова во время чтения; он сказал Беннету Лэнгтону, что «человек должен быть подобен бедному животному, которое должно читать не больше, чем может произнести вслух». Босвэлл совершенно точно приметил это, когда однажды предложил Джонсону прочесть вслух несколько статей: «Нет, сэр, [сказал ученый], я читаю быстрее, чем слышу». Поэтому он читал все про себя. Этот тезис верен для большинства из нас сегодня, но во времена Джонсона, Уильяма Бентли и Мальябекки подобное было в диковинку. Хотя Исидор Севильский предполагает, что уже в VI веке предпочтение отдавалось именно чтению про себя, прежний стиль чтения, привычка к проговариванию читаемого сохранилась еще надолго.*** Но это только один из способов чтения, доступных Джонсону. Его замечания относительно звучания прочитанного – обсуждал ли он просодию Мильтона или правильное произношение Десяти Заповедей – указывают на то, что иногда он все же читал вслух. К удовольствию своих друзей, Джонсон иногда читал им вслух в своей «напористой мелодичной манере»; свидетельства говорят, что «его декламация была грандиозной и трогательной», но молчаливое прочтение с присущей ему скользящей скоростью было обычным зрелищем, которое окружающие наблюдали во время того, как Джонсон восседал над книгой.
Во времена Джонсона тщательное чтение набирало популярность, и оно, безусловно, распространялось за счет увеличения объемов материала. И Джонсон, и Гёте шокировали своих поклонников, открыто заявив, что не дочитывают книги до конца. Новый, менее затратный по времени, бесшумный вид чтения был во многом враждебен прежнему стилю, который разрабатывался для освоения классических языков. Общеизвестно, что трудно быстро найти информацию в произведении на латыни или греческом языке. Но скорость тщательного чтения до некоторой степени совместима с чтением занимательным, а также и с четвертым видом чтения, возникшим в XVIII веке и во многом обусловленным «взрывом» периодической печати. Я называю этот вид «обыкновенным чтением», следуя описанию Джонсоном подобной деятельности в «Бездельнике». В соответствии со своей идентификацией в качестве Бездельника Джонсон пишет: «Одно из развлечений праздности — это чтение без утомления от пристального внимания, и поэтому мир кишит писателями, которые хотят быть не изученными, а лишь прочитанными».


Судя по тону «Бездельника», Джонсон был снисходителен к потребителям подобного чтива, но оказался гораздо жестче к тем, кто предоставлял материал для данного вида чтения. Такой материал изготавливается механически, представлен по-разному и часто ненадежен; более того, воспитывает привычку к чтению, которое напоминает произвольный доступ, поверхностное изучение и беглый просмотр, которые сейчас кажутся главными навыками при чтении с экрана. Систему отношений текста и читателя в этом виде чтения лучше всего описывает остроумная версия Декарта, вышедшая из-под пера Итало Кальвино: «Я читаю, следовательно, это пишет». Рутинное чтение служит фоном или контрастом для более интенсивных видов чтения. Кроме того, он имеет значение даже большее, чем чтение тщательное – по крайней мере в том, чтобы быть приемлемым для исполнения на публике. На самом деле чтение газет в XVIII веке по большей части проходило в кофейнях, и одновременно представляло из себя и преемника, и замену болтовне и сплетням. Это общедоступное, обезличенное качество необходимо для формирования читательского опыта.
Хотя трудно точно узнать, сколько из этого обыкновенного чтения Джонсон или кто-либо еще проделал или хотя бы пытался, небольшое количество свидетельств все же сохранилось. Собственные периодические эссе Джонсона показывают, что он читал определенные газетные статьи; он в целом одобряет рутинное чтение в своем тексте, посвященном собраниям библиотеки Харли, а также в своих напутствиях студентам; порой он также порицает газетные материалы, приводя в пример те или иные подробности – это показывает, что читал он все же с некоторым вниманием.
Одним из качеств, присущих чтению газет, является небрежность, которой в определенной степени способствует размещенная в них разнородная смесь новостей и рекламных объявлений. Еще одним свойством читательского опыта является вопрос о достоверности: обыкновенное чтение в большей степени (по сравнению с другими видами) является проверкой правдоподобности материала, и в этом случае доверие читателя колеблется даже больше. Мы не обязаны верить всему, что читаем в газетах, но мы должны чувствовать, что шанс на то, что то или иное событие окажется правдой, все же есть. Читатели обычных ежедневных изданий, таких как New York Times, должны чувствовать, что существует большая вероятность того, что то, что они читают, правда; однако они достаточно искушенные потребители и понимают, что в новостные сообщения иногда включаются и личные мнения, что в самих текстах есть существенные упущения и что источники порой могут ошибаться. Определенные подвиды занимательного -чтения, подобные тем, которые поощрялись книгами о путешествиях в XVIII веке, ставят перед читателем аналогичную проблему доверия. Однако, когда становится ясно, что все является вымыслом, в занимательном чтении доверие перестает иметь хоть какое-то значение. Та же ситуация, но с иными причинами обстоит с чтением изучающим; при тщательном чтении доверие вырастает само по себе, но при чтении газет доверие колеблется подобно океану с его приливами и отливами. В своих публичных заявлениях относительно газет и разного рода репортажей Джонсон обычно предупреждал о подобной нестабильности. Он хоть и следовал заветам Локка, но прежде всего описывал свой собственный опыт, когда в предисловии к своим «Пьесам Уильяма Шекспира» писал следующее: «Разум может опираться только на незыблемость истины».


Схема чтения, которую я предлагаю в данной работе, происходит прежде всего из моего личного изучения читательского пути доктора Джонсона – она обеспечивает способ организации этой большой и чрезвычайно разнообразной части его опыта. История жизни Джонсона включает в себя множество компромиссов и условностей, а также эпизодов роста и достижений; но его читательская жизнь — это, скорее, рассказ о синтезе и интеграции. Начав с двойственного и несколько противоречивого аспекта жизни – приверженности одновременно изучающему и занимательному видам чтения – Джонсон постепенно нашел золотую середину: он смог читать на публике, тщательно изучать тексты и даже наслаждаться обыкновенным чтением; более того, он постепенно совмещал занимательное чтение с изучающим. Интеллектуальным средством, которое соответствует достижениям Джонсона и в какой-то степени выражает их, является понятие «публики» или «обычного» читателя, чью потребность в вовлечении и развлечении Джонсон отдал на испытания временем. В своей более поздней критике Джонсон переписал классическое изречение: теперь литература не «должна учить и доставлять удовольствие», а должна «учить с помощью удовольствия». Это является признанием психологических и социальных реалий, а также предполагает примирение скрытного, элитарного исследователя классики и замкнутого, самокритичного читателя занимательных романов. Основой этого примирения были относительно публичная почва тщательного чтения и насквозь публичная основа чтения обыкновенного.


III

В модели, которую читательский опыт Джонсона образует в рамках моей схемы чтения, крайности постепенно смешиваются в центре. Читательский путь других людей – почти у всех он кажется бледнее и беднее, чем у Джонсона – может проходить в основном в рамках одной или двух из четырех категорий, либо начинаться в одном месте, а заканчиваться в другом. Почти в любой момент истории чтения индивидуальный путь каждого читателя может принимать любую форму. Для некоторых людей в любой момент был доступен практически любой вид чтения, но какой-то из них оказывался привязан к определенному моменту времени, а другие могли быть популярны позже или раньше. Паттерны вероятности или преобладания — это способ представления истории чтения в самой культуре; эта история – едва уловимая тема, над которой в течение последних двадцати лет работали в группах и по одиночке все большее число ученых в Америке, Англии, Франции и Германии.
Основная модель интерпретации, по которой строилось большинство документальных открытий, была разработана Рольфом Энгельсингом, немецким историком. В ряде книг и, в частности, в своей влиятельной статье Die Perioden der Lesergeschicte in der Neuzeit («Периоды или фазы чтения в Новое время») Энгельсинг утверждает, что сдвиг в характере чтения произошел к концу XVIII века. До этого времени, утверждает он, чтение в основном было «интенсивным», что означает, что люди читали относительно небольшое количество книг и перечитывали их много раз, а не «проглатывали», откладывали на полку или передавали дальше. Квинтэссенцией текста периода интенсивного чтения на Западе была Библия, и Энгельсинг цитирует подвиги некоторых ее читателей, в том числе тех, кто прочитал книгу 50 раз, и одного, который сделал полный круг 134 раза, что, безусловно, оставляло мало времени для чтения чего-либо другого. Интенсивное чтение по Энгельсингу соответствует в моей схеме и изучающему чтению, и тщательному, хотя последнее на мой взгляд чуть менее интенсивно по своей природе.
Где-то в XVIII веке, говорит Энгельсинг, чтение становилось все более «экстенсивным». Люди читают все больше разных книг, и так, что потребление широко доступной печатной продукции все растет и растет. Возникновение романа и распространение передовой грамотности среди женщин и среднего класса являются частью нашей истории, но Энгельсинг отводит почетное место в развитии экстенсивного чтения газетам и другим видам периодики. Мои категории «обыкновенное чтение» и «занимательное чтение» в системе Энгельсинга соответствуют экстенсивному чтению.


Предлагая еще более глубокий контекст для революции в чтении, Энгельсинг связывает газеты (Zeitungen) с возросшей доступностью часовых механизмов; ее же он связывает с астрономическими открытиями новой науки. Более локальные события, такие как Тридцатилетняя война, также играют свою роль, и чтение вписывается в более широкие социальные и экономические рамки. К счастью, оценка обоснованности таких широких социальных связей выходит за рамки настоящего исследования, но я не хочу пренебрегать ислледованиями Энгельсинга; его критики, увы, не указывают на некую вольность, которую Энгельсинг допускает в применении своей схемы. Например, он одновременно признает и документирует сохранение привычки к интенсивному чтению в XIX и XX веках. Критический подход к классическим и современным текстам является интенсивным, говорит он, и приводит примеры современных, множественных, интенсивных видов чтения, от lesemut (бешеного чтения) «Вертера» Гете до увлечения личными письмами, приводя в пример немецкого юношу, который выучил наизусть «Исследование о природе и причинах богатства народов» Адама Смита, или вызубренного Карлом Гиллебрандом романа «Годы учения Вильгельма Мейстера», или пятнадцатикратного прочтения самим Энгельсингом романа Людвига Тома под названием «Альтайх». Тем не менее я думаю, что изменения в истории чтения, воспринимаемые Энгельсингом, могут быть несколько лучше описаны в рамках предложенной мной четырехчастной классификации.


Используя данную схему для описания истории чтения, я поддержу Энгельсинга и скажу, что культурный акцент в чтении исторически сместился вниз от изучающего и тщательного чтения к чтению обыкновенному и занимательному. Но я также думаю, что чтение, особенно в наши дни, перешло от изучающего и занимательного к тщательному и обыкновенному чтению. Это тот самый процесс, который в первую очередь демонстрирует собственный ориентир Джонсона в формировании его читательского опыта.
К сожалению, более широкая культурная жизнь, которую олицетворяет личный читательский путь самого Джонсона, менее успешна в сравнении с его собственной в плане интеграции различных видов чтения. Тот вид случайного доступа, пробегания глазами и запечатления, который Джонсон использовал для соединения противоположных аспектов изучающего и занимательного чтения в течение своей жизни, кажется, в нашем случае коварно узурпирует место самого обучения и фактически поглощает процесс чтения. В заключительной главе я исследую этот момент и предполагаю, что образ неудачи, который он порождает, может быть ложным. Однако даже если это не так — и если мы игнорируем вершины чтения, оставаясь на его плоскогорьях, — то факт того, что нас привел к этому этапу великий читатель, послужит некоторым утешением; а вдохновением послужит осознание того, что он проделал тот же самый путь.


Строго говоря, Джонсон-читатель является скорее участником истории чтения, а не ее создателем. Однако его читательский путь отображает почти все возможные способы и конфигурации чтения. Он успешно справился со многими враждующими аспектами и противоречиями, которые сегодня затрудняют чтение; отчасти благодаря успеху Джонсона его самого можно считать образцовым читателем. Точно так же, как лучше что-либо знать, чем не знать ничего – лучше что-либо читать, чем не читать совсем; однако мы опасаемся, что некоторые виды чтения со временем вытеснят остальные. Такой страх многим людям может показаться вполне реальным, но читательский путь Джонсона показывает, что страх этот не всегда оправдан. Немногие читатели обладают размахом или интеллектом Джонсона, но все мы можем оценить разнообразие его читательской деятельности и воодушевиться его способностью комбинировать типы чтения для собственного удовольствия, совершенствования и удовлетворения.


*
о предположениях и аргументах в пользу данного диагноза можно прочесть в работе John Wiltshire,  Samuel Johnson in the Medical World (Cambridge:  Cambridge Univ. Press, 1991), 29—32.

**
источник: James  Clifford,  Young  Sam Johnson

***
источники по теме: M.  B. Parkes, Pause and Effect:  An  Introduction to the History  of Punctuation in the  West (Aldershot, Hants.: Scolar Press, 1992),  Paul Saenger, «Silent Reading: Its Impact on Late Medieval Script and  Society», (1982). Как образец прекрасного анализа феномена, см. Saenger, «Books of Hours and the Reading Habits of the Later Middle Ages», где автор предполагает, что сдвиг произошел в XV веке при чтении часословов и совпал с перемещением сущности молитвы из уст в сердце.