Русский Будда

«С позиции махаяны бодхисаттва — тот, кто сознательно отказывается от нирваны с целью спасения всех живых существ…»
               
1
За окном четвертого этажа падал крупный мокрый снег. Косым непрерывным потоком облепляя лица прохожих, стекла автомобилей, троллейбусы. Тротуары хлюпали под ногами.
Небо было мрачным, тяжелым, непроницаемым – невозможно представить, что где-то в высоте светит солнце.
 Ветер качал провода, таблички на трамвайных остановках и мешал открывать двери магазинов. Иногда его порывы превращали снег в метель, и нужно было повернуться спиной, переждать.
«А ведь сегодня воскресенье… Кто-то собрался с семьей в музей, - подумал стоящий у окна Трепетов Евгений Иванович, - А теперь вот, носа не высунешь. И почему именно в музей? Сам-то я, когда последний раз был в музее?»
В музее не был очень давно.  И не особо нуждался – работа! Страсть! Поиск!
«И вот в такую погоду, когда хочется в усмерть напиться, - продолжал размышлять он, - случилось великое… Великое с большой буквы! Да!»
Евгений Иванович стоял у окна кухни. Для «Евгения», «Жени» он был уже староват.  «Трепетов» - сухо. Да и фамилия не звучная, чеховская какая-то.  Придется называть Евгения Ивановича Евгением Ивановичем.
И описать его внешность.
Высокий, худой человек с мечтательными глазами поэта, но полными ума, сосредоточенности. Такой парадокс -  как бы в грезах, слеп; но всегда зорок, трезв, всегда в реальности.
Седеющие виски, волосы легкой волной назад. Тонкий нос, бледный рот с красивыми губами. И следы времени там, где им положено быть, когда холостому мужчине пятьдесят. И следы частого недосыпания.
Евгений Иванович повернулся к столу. Овальному, чистому от всего – просто полировка, местами подпорченная соляной кислотой.
В центре стола лежал результат. Итог многих лет, подчиненных фантастической идее. Воплощение детской мечты и избавление от ужаса, Евгения Иванович тогда охватившего.
2
… Было это в детском саду, на даче. В «тихий час», когда он не спал.
Летний день, на улице свет и тепло. Там солнце, висят облака из воздушной ваты, клумбы, рукомойники над длинным корытом, после полдника будет прогулка на насыпь железной дороги - рвать букеты. По блестящим и звонким, если попадешь камешком, рельсам поезд едет в город. Там мама. А папа на стройке.
И вдруг (в четыре-то с половиной года!) жуткое осознавание смерти! Бездны Несуществования, в которую Евгений Иванович рано или поздно ухнет!  Темная, во все стороны глубина, где никого нет. День, неделю, всегда…  Всегда.
Это слово пустило по коже ребенка мороз.
Да, двадцать лет - это очень много. Сорок лет -  очень, очень нескоро, но когда-то он умрет. От старости. И тогда он перестанет. А это… Это не представлялось – только темная пустая серость, но сжало Евгения Ивановича такой жутью, что ему захотелось бегать или немедленно увидеть воспитательницу.   
Потом снова, как только он ложился или переставал отвлекаться, вылезали мысли о смерти.  Их рассматривать, ощущая свое бессилие и ее могущество – никуда! Она наступит, раз он родился, то умрет.
…Лежать, уставать от этих мыслей. Чуть всхлипывая, искать решение, опору. Чуть ли не корчась (дети корчатся только от боли) в поисках ответа, который быть должен обязательно. Но он не находит, он еще маленький. А другие? «Люди», которые тоже должны бояться смерти. Пока он растет, люди придумают, как им не умирать. Может быть придумывают сейчас, пока он здесь, на даче. Пока он здесь, люди уже такую таблетку изобретают. Или обязательно придумают, когда он вырастет. И ему ее обязательно дадут.
Бесконечность смерти (или его бесконечное отсутствие в жизни) – сделала все тусклым и словно ненастоящим: клумбы, песочницу, прогулки (держась за «пару» за руки в поле), обтирания водой.
О своем страхе смерти Евгений Иванович никому не говорил, одолел его сам. По-детски – кругленьким бессмертием-таблеткой кислого вкуса. Проглотить и запить. И счастливо засмеяться…
Смерть была заслонена.  «Таблеткой» и обычными впечатлениями, которых каждый день тысячи – черные лохматые гусеницы на крапиве; с вызывающим восторг звуком пролетевшая эскадрилья самолетов; жуки-пожарники, облепившие ромашку; гроза с яркими молниями и отдающимся в стеклах грохотом; возвращение в город.
Второй раз (уже без острой жути, но с такой тяжелой тоской, что хотелось плакать) смерть появилась, когда Евгений Иванович учился в школе. Не появилась, а мягко выпрыгнула -  в соседнем подъезде повесился сосед. И он с мальчишками покойника видел: прокрались к квартире, где были открыты двери и ходили милиционеры. Дядька, которого Евгений знал в лицо, лежал в прихожей. В трусах, босыми ногами на площадку.
Голое тело окутывала смерть и смертельные слова – труп, мертвец, самоубийца…
После этого случая еще несколько дней тоски и молчания. Таблетка уже не успокаивала. Таких таблеток быть не может. И что же тогда? Тогда не таблетка, а особый способ не умирать. И почему это человек свою бесценную жизнь прервал? Зачем?!
Но должен же быть особый способ не умирать! Должен быть.
Выражение «особый способ не умирать» имело некую силу - слишком оно расплывчато и безразмерно. Не категорично.
Потом Евгений Иванович с родителями ездил в Сухуми. Путевкой в Дом отдыха наградили отца. И там, в какой-то подвальной харчевне или на пышном фруктовом базаре он увидел столетнего человека. Так ему сказал отец, которому тоже показали, как достопримечательность – седой, небритый, усатый, в черной грузинской одежде.  Сто три года, и все еще пьет вино!
Тогда умственная борьба Евгения Ивановича со смертью (возникающая в самые неподобающие моменты) обрела оружие. Логический вектор, направление -  продлевать бесконечно жизнь. Дожил же старик до ста трех лет. А почему бы не дожить до двухсот? И больше?
В выпускном классе был сделан выбор – поступать в медицинский.  До этого сомнения: туда или по стопам отца в инженеры-строители (Волховская, Днепрогэс…).  Но после нелепой смерти единственного друга, с которым замкнутый Евгений Иванович был чрезвычайно близок и откровенен, колебания исчезли – он станет врачом.
С Аркашей Евгений Иванович познакомился в музыкальной школе, в которой занимался   всего один учебный год.  Потом попросил родителей больше его музыкой (баян) не терзать и не мучить.
Аркаша играл на скрипке. Прекрасно играл, упоенно, никогда не отказываясь. На одном из выступлений, проходящих в продуваемом сквозняками стылом цеху, он простудился.  Участвуя в «шефском» концерте на каком-то судоремонтном или вагоностроительном заводе. Двусторонняя пневмония, после которой шестнадцатилетнего Аркаши не стало.
Был еще одно побуждение. Но свойства иного - Евгений Иванович прочел стихи. Стихотворение, написанное верлибром, напечатанное в журнале, купленном в киоске на платформе. Ехал на дачу, листал, наткнулся… И словно кто-то его окрикнул – такое впечатление произвели совсем не пафосные и не высокопарные строки.  И названия журнальчика уже не помнит, и кто написал, но окончание врезалось навсегда. Стихотворение называлось «Еще один Гамлет», кажется, так:
«Над универмагом было написано:
БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ?
У входа в кино:
БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ?
В витрине парикмахерской:
БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ?
над пивным баром:
БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ?
В трамвае я не утерпел
и спросил кондукторшу:
Ну а все-таки
быть или не быть?
Господи! —
сказала кондукторша, —
да какая разница!»
Такое вот.
Конечно же быть! Быть! И не смиряться!
…Поступил в институт легко - помогла прекрасная память и умение быстро делать «правильные выводы». О правильных выводах ему говорил довольный ответами учитель истории.
Учился с удовольствием, без усталости. Для себя выделяя все, что было как-то связано со старением. Особенно он углублялся (если это слово применимо к студенту, осваивающему обычный программный курс) в цитологию, изучение пищеварительной и гормональной систем.  В институтской библиотеке Евгений  Иванович прочел все, что нашел по геронтологии, как назвал эту область Мечников. Собственно, не густо -  в основном дореволюционное или на немецком (тоже дореволюционное или статьи). Немецкого он не знал.  Учил старательно латынь.
На четвертом курсе он встретил (в столовой) Наташу - темноволосую, похожую на гречанку второкурсницу.  Милую, застенчивую, удивительно целомудренную девушку с тихим голосом. Встретил, полюбил… Но полюбил как друга, без нетерпеливых волнений тела. Наташа тоже полюбила молчаливого Евгения Ивановича, в те годы худого юношу с одухотворенным лицом грустного мечтателя.
После защиты, они собирались расписаться.
Но грянула война – напал фашист…
Войну Евгений Иванович провел в одном из тыловых госпиталей, часами не выходя из операционной. Его ценили, берегли – операции мог делать сложные, почти безнадежные. Как сказали бы в иное время – творил чудеса. Хирург-виртуоз, хотя и молодой.
Общее горе преломилось в его жизни двумя потерями – Наташиной и отца. Такова еще одна добыча смерти.  Нет, не смерти – на войне люди не умирали, а гибли.
Наташа служила военфельдшером. Погибла в сорок третьем.
После войны Евгений Иванович устроился в районную поликлинику хирургом.
- Я устал от крови, мама, - объяснил он свое решение.
Работа в поликлинике после жуткого марафона войны показалось   отдыхом. Который он заполнял    скрупулезным изучением темы. В некоторых вопросах Евгению Ивановичу здорово помог химик Солодов. Человек удивительной эрудиции и трудолюбия. Закончивший свою жизнь преждевременно трагично и дико. Потеряв рассудок, Солодов убил жену, ее приревновав. И в тот же день утопился.
Снова смерть, ее ехидный шепот: «когда человек хочет смерти, то он ее получает…». А когда не хочет?
… Война если не стерла все прежнее, то сделала его утратившим резкость. Послевоенное общее настроение исключало разъедающую ностальгию – все с чистого листа!
На даче (лучше не «дача», а доставшийся по наследству оштукатуренный дом с печным отоплением) через участок появились новые соседи. Имеющие дочь Светлану. Имя как нельзя лучше этой крепкой, бодрой девушке подходившее – светлые стриженые волосы, белые платья, белые тряпичные тапочки, в которых Светлана играла в волейбол. Очень белые из-за загара зубы.
Однажды она подвернула ногу, неудачно спрыгнув с качелей (самодельное подобие «гондолы», установленное на площадке, где дачная молодежь играла в мяч). Евгения Ивановича позвали осмотреть.
Осмотрел, осторожно потрогал (поймав себя на новом чувстве), наложил «шинную» повязку… И остался пить чай. И потом несколько раз заглядывал проверить, как нога. Испытывая радость от того, что Светлану видит.
Она легко и быстро стала с ним на «ты», видя в нем не доктора, а умного и очень приятного мужчину. Евгений Иванович узнал, что Света – спортсменка, имеет разряд по альпинизму, учится в ГИФО Лесгафта. Хочет стать тренером-инструктором и покорить самую высокую вершину мира. Сейчас у нее каникулы, в августе поедет на Кавказ – на учебные сборы.
Света…  Свет и Жизнерадостная сила, вызвавшие у Евгения Ивановича головокружение влюбленности и переживание счастья. Которого так много, что желание видеть и находиться рядом со Светланой не иссякает. Гулять, разговаривать (больше слушать), смеяться над ее шутками. Шутить самому, любуясь ее улыбкой и зубами. Без укоров об «измене» погибшей Наташе.
Сидеть в компании (благо, что отпуск) у ночного костра с гитарой. Подпевать. Выделяя из общих голосов высокий и чистый голос Светы.
Первый поцелуй, случившийся словно случайно, при неловком движении (Евгений Иванович отодвигал еловую ветку, мешающую их вечерним блужданиям по ведущему к станции перелеску). В котором, как гениально написал Гоголь, «ощутилось то, что один только раз в жизни дается чувствовать человеку».
В августе Светлана уехала в горы. Евгений Иванович провожал, ревнуя к шумным и плечистым спутникам с тюками на крепких спинах.
После этого живой свою прекрасную Свету он больше не видел. В Баксанском ущелье (где это? кто виноват?!) случился обвал, засыпавший их лагерь глыбами и мелкими камнями…
Это был самый тяжелый и самый скорбный период в его жизни. После которого он знал – не женится никогда. И все свои силы отдаст отмщению! Хотя, бессмертие не означает неуничтожимости.
Работал, читал, думал, записывал.
Ездил в букинист – искать. Толчок в нужном направлении дал, как он представился, «граф Никитин» - несколько неопрятный старик, с которым Евгений Иванович познакомился в магазине. Граф Никитин коллекционировал старинные книги, изданные не позже середины девятнадцатого века: трактаты по философии, магии, алхимии. Некоторые Никитин читал, поскольку прекрасно владел французским и немецким языками. Жил старик в забитой потертыми томами комнатке, не разрешая книги из нее выносить. Но после того, как Евгений Иванович облегчил   сиплый кашель старика (долгие приступы исчезли), ему была оказана милость – брать, что захочет, домой. Брал он «алхимию» – гравюры, рисунки, схемы, символы и пояснения, написанные на латыни.
В алхимических трактатах имелось много мистической чепухи, но что-то оказалось бесценным.
…Когда заболела мама (остеосаркома), Евгений Иванович начал работать на полторы ставки. Устроившись по давнему фронтовому знакомству в лабораторию. На кафедру клинической биохимии в Военно-медицинскую академию.  Приработок мера двойной необходимости – уход и собственное состояние. Видеть страдающую маму Евгению Ивановичу было невыносимо. Ее обслуживала сиделка, у них поселившаяся, заодно совместившая обязанности уборщицы и поварихи.
Потом мама легла - самое безболезненное положение тела;  стала приходить сестра с уколами. Если Евгений Иванович был дома, мама его звала, чтобы заполнить промежуток между вызванным инъекциями сном.
Каждый раз, когда он садился рядом и брал ее высохшую руку, мама рассказывала семейное предание. Голосом уже неживым, глядя в некую точку. История (наивная, как школьная страница) о крепостном Селифане, их далеком родственнике. Селифан не мог смириться со своим рабским положением и несколько раз от барина убегал. Кончилась жизнь Селифана тем, что его затравили гончими псами.
- Вот так и мне теперь, Женечка… - плакала мама, -  словно зубы впиваются в спину и ноги.
После похорон Евгений Иванович из поликлиники уволился. Работал теперь в Академии «целиком», имея возможность экспериментировать с веществами и пользоваться академической библиотекой и архивом.
И дома, в маминой комнате он устроил подобие лаборатории – микроскоп, автоклав, банки с порошками, кислотами и прочим. Там Евгений Иванович проводил свое домашнее время и выходные.
О изысканиях не говорил никому. Но записи вел – в общих тетрадях на девяносто шесть листов. Почерк у Евгения Ивановича  мелкий, очень четкий. Тетради разделялись по тематике, внешне их отличие определялось цветом коленкоровой обложки.
Синие тетради посвящены дисфункции митохондрий; коричневые   -   развернутой реакции белка и увеличению экспрессии; черные – клеточным изменениям (кровеносные сосуды, кишечник, эпителий…); темно-зеленые -  токсинам, обложки в клетку - это репликация теломеров.  И так далее…
Еще в кабинете-лаборатории Евгения Ивановича стоял аквариум, приспособленный для жизни в нем лягушки. Самой обыкновенной лягушки, первой из живых существ получившей экспериментальную порцию вещества. Лягушка живет уже пятнадцатый год. Рядом с лягушкой, в пахучем стеклянном ящике здравствует тринадцатилетний хомяк Борька.

3

В центре овального кухонного стола, полностью очищенного от посуды, лежала конфета. Лежала «таблетка бессмертия», обернутая в фантик от сосучки-барбариски (Евгений Иванович ангелом не был, имел слабости. В частности, очень любил сладкое). Он даже окрасил застывшую уже смесь в конфетный малиновый цвет. Ребенок и конфетка… Как тогда, на даче детского сада, поэтому она – символ, а не причуда.
Черта между смертью и жизнью, с надписью «Барбарис». Новая граница: смертное – бессмертное. Но бессмертный, не означает неуничтожимый, не подверженный насильственному разрушению.
 До этого (вся история мироздания!) «неразумное-разумное»; когда-то барьеры «мертвая материя – материя живая»…
Какой конфетка будет на вкус, Евгений Иванович знать не мог, но допускал, что язык его почувствует сильную горечь. Потому что (см. пять стянутых резинкой тетрадей). После того, как он ее рассосет, нельзя будет пить воду, как минимум, десять часов. Об этом он написал в тетрадях бежевых. Восемь бежевых тетрадей, почему.
Результатом будет продление его жизни на четыреста лет. Если через месяц он примет еще одну дозу, то срок его четырехсотлетней жизни удлинится втрое. Если он будет соблюдать элементарную диету, исключающую повышение кислотности. Это тоже записано – необходимые условия. Их немного, и они очень просты.
Евгений Иванович снова подошел к окну. Ветер сделал летящие хлопья почти параллельными мостовой. Машину уже ползли, редкие прохожие согнулись пополам или от метели убегали -  их несло.
Фонарь на проводах мотало так, что казалось он должен вот-вот оторваться. И улететь, чтобы во что-то бешено влепиться или что-то разбить.
Некий человек на той стороне улицы схватился за голову, с которой сорвало шапку. Голова его была лысой.
И тогда Евгений Иванович вспомнил о Котове.
И понял, что принимать таблетку бессмертия не станет. Из-за них. Умерших людей, которых он любил. По отношению, к которым его бесконечное существование будет несправедливым и подлым. Подлым перед Светланой, Наташей, мамой, отцом, школьным Аркашей. Перед умершими на операционном столе ранеными мальчишками. Перед Селифаном, съеденным собаками. Они там, в небытии, он же будет наслаждается бесконечной жизнью. Это нечестно.
И кроме того…
Кроме того, Евгением Ивановичем был встречен плешивый Котов, одержимый Николаем Федоровым и его «Философией общего дела» (Котов давал читать),  «сыновьим долгом воскрешения». Они – Котов и его единомышленники   - тоже ищут и пробуют. Ставя себе цель не менее, а, может, более благородную – воскресить всех ранее умерших! Вернуть.
Как и когда это произойдет, сказать, естественно, невозможно. Но это будет. И доказательство лежит на овальному кухонном столе. Придумал же он «таблетку бессмертия»? А почему бы не найти способ «восстановления»? Котов говорил (далекий от физики Евгений Иванович мало, что понял) об «информации» и «информационных следах», «слоях», куда необходимо проникнуть.
Воскрешение… В загробную райскую жизнь Евгений Иванович не верил. Как-то привлеченный счастливым колокольным звоном он зашел в собор. Был «праздник» Вознесения. На паперти разглагольствовал румяный поп, старушки трепетно внимали. Евгения Иванович послушал и удивился двум вещам – почему Христос улетел, людей оставив, и разве можно так нагло лгать?
И нельзя не учитывать отрицательных, опасных последствий любого благодеяния. Да, можно наладить производство, и всех ныне живущих чудо-барбарисами накормить. Но есть ли гарантия, что где-нибудь его открытие не послужит возникновению новой формы рабства? Вечного рабства. В какой-нибудь очередной республике, продолжающей жить законами племени. Где какой-нибудь царек-«президент» обеспечит бессмертием себя и свое окружение, лишив его свой народ. 
Нет уж.
Ни себе, никому. А тетради сжечь, во избежание… В следующее воскресение поехать на дачу и ими протопить дом. Так он и сделает.
Евгений Иванович взял конфету, развернул, вынул из фантика, понюхал, улыбнулся.
И пошел в уборную, чтобы «бессмертие» бросить в унитаз.
Булькнуло, зашумела вода.
«Никакого преимущества у меня быть не должно… - улыбался Евгений Иванович. – ну, ничего…  Будем ждать…»
Ждать воскрешения.  Евгения Ивановича, Наташи, Селифана, скрипача Аркаши…
Меня и тебя.