Глава десятая. Невзгоды

Серия 54. Книга вторая. Время испытаний. Глава десятая. Невзгоды.

   Сергею не спалось. За окном тихо шелестел своими порыжевшими листьями клён. В приоткрытую форточку, вместе со свежестью сентябрьской ночи, врывались прощальные запахи умирающего лета.
   Вот уже скоро и половина сентября. Скоро ненастье и дожди. Сергей старательней зарывался в одеяло.
   Он любил тепло. В соседней комнате точно также куталась от осенней свежести Людмила.
   Сергей слышал её возню и вспомнилось ему, как было им хорошо вдвоём на той постели. Тепло даже и зимой.
   Но она молчала, не желая первой нарушить тишину, опасался сделать этого и Сергей. 
   Однако же он подал голос:
   - Ты не спишь, холодно?
   Она не ответила.
   - Тогда спокойной ночи!
   Опять молчание. Сергею не хотелось вставать, чтобы прикрыть форточку. Из темноты ночи доносилось дыхание работающего комбината и временами слышались дальние звуки проносившихся за рекой Вороньей поездов.
   Сергей любил это время года. Тихое и ласковое, наполненное красотой. Любил он и ночь, когда весь мир погружался в сон и наполнялся спокойствием.
   Он часто писал по ночам, а когда учился, то ночью штудировал свои учебники. Сейчас он вглядывался в звёздное небо, сквозь большое окно зала, и в его голове слагались строки:

 Я невзгоды свои
          завяжу в три узла
 И устало
           заброшу за плечи,
 В звёздный мир, покрестясь,
          погляжу и без зла
 Вдруг в дорогу
       отправлюсь под вечер.
 Долго буду брести,
         пробираясь к утру,
 И когда мне
       дышать станет нечем,
 Свято место найду,
      где мне всё по нутру,
 По душе,
      по-людски, человечьи.
 Где не будет
  ни подлости, лжи и тоски,
 Нищеты,
      ни любой там холеры…
 Только, Господи,
        мне подскажи-научи,
 Где в дорогу найти
       столько силы и веры?

   Сергей встал, и стараясь не шуметь, зажёг ночник, аккуратно достал из своего письменного стола большую общую тетрадь, где со школьной ещё поры записывал только что родившееся строки.
   Писал он редко, почему-то всегда в чрезвычайных обстоятельствах. Как вот сейчас.
Потому и тетрадь его была лишь наполовину наполненной.
   Последнее стихотворение было написано им ещё в семьдесят первом году. Девять лет назад. Когда он был ещё студентом первого курса исторического факультета.
   Именно, тогда им, детям Гончаровых, врачи сказали, что у их мамы, Тамары Васильевны, возможна онкология, то есть, переродившаяся в опухоль киста.
   Но, возможно, это и доброкачественная опухоль. Врачи не были в чём-то уверены. 
Потому и попросили их, братьев и сестру, маме пока о том ничего не говорить, чтобы её не пугать. 
   Но предупредили:
   - Операция очень даже необходима, чтобы удалить кисту...
   Тогда и будет всё известно: доброкачественная опухоль или нет.  И об этой страшной опасности они не сказали ни слова-намёка, не только маме, но и отцу, Семёну Савельевичу, чтобы не волновать их обоих. И наверное, правильно сделали, сказав только, что это есть просто обыкновенная киста.
   Мама на операцию не согласилась. Потому что младшему её сыну, Олежке, было в то время лишь около пятнадцати лет. Она боялась оставить младшего сына без матери в таком, совсем юном возрасте.
   Кроме того, в том же году, у Веры родился её сын Егорка. И ей тоже требовалась помощь мамы. Для Тамары Васильевны это тоже было очень важно.
   Сергей тогда очень даже тяжело переживал за неё. Как, впрочем, и его старший брат Аркадий с сестрой Верой.
   Олежке, их младшему брату, они тоже ничего не сказали. Мал он ещё для таких переживаний.
   Решали они это всё втроём. Но на операции тоже не настаивали: что может быть ещё хуже, чем сейчас?
   Неизвестно, что могла бы дать та операция, после неё маме могло бы стать ещё хуже, да и выдержала бы она её? Точнее, анестезию?! Что было сомнительно.
   Это была их трагическая тайна. Она камнем лежала на их душах. Вот потому горечь беды их постоянно преследовала.
   Она убрала с их лиц улыбки, но своего беспокойства они не выдавали ни маме, ни отцу.
   Старались быть такими, как всегда, но глаза их выдавали. Они были полны грусти. Поэтому мама часто спрашивала, то у одного, то у другого:
   - Всё ли у тебя хорошо в семье или же на работе?
   Они отшучивались:
   - Лучше всех!
   Целуя её и рассказывая о последних новостях из своей жизни или работе, стараясь рассказывать всё шутливо и весело.
   Это немного успокаивало маму, а отец, вечно занятый своими хлопотами, не замечал их грусти, видя их старание в помощи ему по хозяйству.
   Не помнит Сергей, где и когда родились в нём вот эти мрачные строки:

 Ритмично,
  каждый день сначала,
 Монотонно
   повторяясь в бытие,
 Бежало время,
 что нам предначертала
 Пройти судьба
   по жизненной стезе.
 Мы этого,
   порой, не замечаем,
 Текучки буден,
   так незаметен плен,
 Скорбим и
    горестно вздыхаем,
 Когда знакомые
 черты уже украсил тлен.

 В торжественной
         тиши кладбищ
 Нам неприятно
   слово: «Вечность»!
 И хладный вид
       могильных плит,
 Снимает
 резвость и беспечность.
 Становимся мы
  там мудрей и строже,
 Грустим о том,
 что сделать не смогли,
 Старики
 вздыхают: будь моложе,   
 Они,
 наверно, многое учли.

 А молодёжь? 
     Беспечная, лихая,
 Хоть бремя лет
      ещё и не гнетёт,
 В тиши кладбищ
    на время затихает,
 Торжественно вдоль
   хладных плит идёт!
   И эти строки и не выходили у него из головы, прибавляя ему грусти. Тогда он решил записать их в свою общую толстую тетрадь и больше никогда не читать.
  Таким образом, избавить свою память от них. Это ему на какое-то время помогало. Но, время от времени, они ему попадались на глаза.
   И сейчас тоже. Он отвёл от них взгляд, но строки сами всплывали в его памяти. Он редко их читал кому-либо или показывал.
   Они портили настроение и напоминали ему о грозящей большой беде не только ему одному, но и брату с сестрой.
   Всегда у Сергея не хватало сил их уничтожить. Не поднималась у него рука. И это его тоже тревожило. Почему?
   Он закрыл тетрадь и задвинул её подальше в глубь стола, решив больше никогда не брать в руки, не думать о том, что жизнь мамы конечна. 
   Вспомнилось Сергей сейчас и то, как он бежал однажды из этой вот самой квартиры на работу с обеденного перерыва, в вечернюю смену, в свой механический цех.
   Опаздывал и потому бежал не к проходным комбината, а через старый и мрачный заросший парк, что у клуба им Ленина.
   Было в том парке тогда очень страшно и темно. Фонари давно уже там не горели. Он был совершенно необитаем.
   Лишь летом по утрам здесь каркало вороньё. Тогда была зима, холод и вой ветра. А на душе у него тоска и мрак. Да вот эти ещё строки в голове.
   Однако же, мама до сих пор жива? Жива! И это их всех радовало. Дай Бог, ей здоровья!
   Прошло уже девять тревожных лет. Даже врачи начали теперь сомневаться в правильности поставленного ими диагноза.
   Может быть, и с отцом так? Врачи ведь тоже люди и тоже могут ошибаться! Но строки проклятого стиха из тетради не давали Сергею покоя, на душе у него стало ещё тяжелее.   
   Ночью ему не хотелось тетрадь уничтожать. Людмила не спала и ему не хотелось её беспокоить излишними своими телодвижениями и вызывать дополнительное её раздражение.
   "Вокруг одна только лишь безысходность и невезуха,- думалось ему,- мрак да печаль вокруг меня. Почему?".
   Только работа, одна лишь работа, давала Сергею теперь удовлетворение. Погружаясь в неё он терял связь с окружающим миром и со всеми сегодняшними проблемами-печалями. 
   Сергей переключился в мыслях на проблемы комбината и посёлка, но то, как рассказывал в газете о них и людях, с которыми он встречался и которые, казались, ему прекрасными.
   Мог бы и сейчас начать ночью работать над заметкой со строительства теплицы, да опять же, боялся недовольства Людмилы.
   Потому он, услышав её слишком нервное шевеление в постели, негромко спросил:
  - Люда, ты спишь?
   Ответа не последовало. Только лишь её возня в постели несколько усилилась и резко вдруг, как-то сразу, прекратилась.
   Повисла напряжённая тишина. Сергей опять спросил:
   - Я знаю, что не спишь. Так скажи мне, почему же сразу в суд? Развестись ведь можно и в ЗАГСе!
   - Можно, но ненадёжно,- вдруг ответила Людмила,- в ЗАГС ты можешь и не пойти. По повестке будет вернее. К тому же, у нас ребёнок. Без суда никак не обойтись.
   - Понятно,- вяло подытожил Сергей,- но не думай так обо мне плохо, пришёл бы.
   - Спи, вот завтра и придёшь. В суде встретимся. Ты не опаздывай. Ровно в двенадцать.
   - Не волнуйся. Я никогда никуда не опаздывал, в том числе, и в детский сад за Светой. Как она там в Медунах?
   - Позвони и узнаешь.
   - Уже звонил. Скучает. Спрашивала, когда приедем?
   - Привыкнет. Вот и будешь к неё ездить почаще, чтобы не забыла.
   - Буду. А ты уже и сейчас забыла?
   Ответа не последовало. Раздался резкий скрип кровати и Сергей понял: "Повернулась лицом к стене".
   Вновь в квартире установилась тишина. Только часы мерно отстукивали минуты, приближая час их расставания.
   Сергей выключил "ночник" и улёгся поудобнее на диване, форточку оставил наполовину открытой.
   Свежесть давала ему возможность дышать свободней. Начал он уже думать не о разводе, чтобы успокоиться, а над тем, чем завтра он займётся с утра в редакции.
   И ещё над тем, что завтра он уже, в свой обеденный перерыв, не попадёт к отцу, а если их развод затянется, то и опоздает на работу.
   Не спалось и Людмиле. Ей не давали покоя слова Сергея. Жалела ли она о том, что так нехорошо у них всё получилось?
   Возможно, что и жалела. Ведь не один же год они вместе в одной постели, а теперь-то вот врозь.
   Она чувствовала его сейчас порывистое дыхание, понимала, что он тоже не спит, ворочаясь на диване. 
   Переживает, видно, и никак не может устроится, чтобы уснуть. А чем он виноват? Ничем. В том, что она его не любит?
   А что такое любовь?! Ведь и Сергей ей когда-то тоже нравился? Конечно же, нравился! Да и сейчас тоже.
   Так разве это любовь? Влечение. Пусть так! Но вот только разбитую чашку уже не склеить!
   Всегда будет трещина. Когда-нибудь, всё равно, вспомнится ей тот самый Серафим, хотя, она старалась вычеркнуть его из своей памяти.
   Но такое не забывается. И тогда скандал будет у них с Сергеем, не чета нынешнему. Уж слишком он ревнивый.
   Сейчас Сергей спокойный и мирный, готов вернуться к ней и всё забыть. Только его помани к себе.
   Но тогда, что же получается? Она даст задний ход, а уже не он. И тогда он всегда может ей это припомнить.
   Нет, пусть он сам просит у неё прощения. Она повернулась лицом к стене. Пусть! Он же мужик и должен вымаливать у неё прощение и хорошее её отношение к себе. Это же право только её: как собой распоряжаться!
   Людмила прикрыла глаза. И тут ей вспомнился декабрь семьдесят шестого года. Не только потому, что Туле тогда присвоили звание Города-героя.
  Хотя, и это тоже важно. Но это было, одновременно, и временем их возобновления любовных отношений, после довольно долгой размолвки.
  А затем последовало и неизбежность их свадьбы. В мае того года она навсегда прервала с ним всякие отношения, покинув Крутой Яр и основавшись в Воронеже у своей старшей сестры Лены.
   Собиралась здесь выйти замуж. Но у неё ничего не получалось. И только потом они с Сергеем, каким-то чудом, вновь соединились?
   Людмила этого долго не понимала и сейчас не понимает. Но тем не менее, это были самые счастливые и романтичные их дни.
   Вспомнились ей также и его приезды к ней в гости, в Воронеж, а затем и в Медуны. Как радостно она его тогда встречала.
   Тульские пряники и конфеты в коробках "Птичье молоко", "Белёвская пастила" - это его подарки на столе.
  И сестра её Лена тоже постаралась, достала ему домой дефицитные подарки: творожные сырки в шоколаде. Очень вкусные.
   Сергею они тоже очень понравились. Он был просто от них в восторге. А под самый Новый, 1977 год. Сергей прислал им в Медуны ароматно пахнущие мандарины.
   Целый почтовый ящик. Во время торжеств в Туле их продавали прямо на улице, как и в Москве.
   Она подумала тогда, что теперь там будет снабжение хорошее, как и в столице. Эта перспектива её тоже радовала.
   А каком был тогда Сергей внимательным и услужливым! Стоило было ей только намекнуть ему про самовар, как он тут же нашёл способ оказаться на заводе "Штамп" и приобрести его там.
   Большой и красивый, хотя это было тогда для всех большим дефицитом. А на крышке того самовара выгравировал, что это подарок от него из Тулы.
   Но вот беда! Он свой Крутой Яр никогда не покинет. Никогда! А жить ей здесь теперь никак нельзя. Слишком много случилось позорного, негативного и нехорошего.
   Ничем теперь тот позор и не смыть! А может быть, всё и забудется? Нет, она сама этого не забудет, всё вокруг будет теперь здесь напоминать ей о нём.
   Людмила закрыла глаза, пытаясь уснуть. Но не спалось. Слёзы невольно надвигались на глаза. Не спалось и Сергей. Он теперь думал об отце и маме, о своей дальнейшей жизни.
А.Бочаров.
2020.