Глава десятая. Невзгоды

Серия 54."Анналы смутного времени". Книга вторая. Время испытаний. Глава десятая. Невзгоды.

    Сергею не спалось. За окном тихо шелестел своими порыжевшими листьями клён. В приоткрытую форточку, вместе со свежестью сентябрьской ночи, врывались прощальные запахи умирающего лета.
    Вот уже скоро и половина сентября. Скоро ненастье и дожди. Сергей старательней зарывался в одеяло.
    Он любил тепло. В соседней комнате точно также куталась от осенней свежести Людмила.
    Сергей слышал её возню и вспомнилось ему, как было им хорошо вдвоём на той постели. Тепло даже и зимой.
    Но она молчала, не желая первой нарушить тишину, опасался сделать этого и Сергей. 
    Однако же он подал голос:
    - Ты не спишь, холодно?
    Она не ответила.
    - Тогда спокойной ночи!
    Опять молчание. Сергею не хотелось вставать, чтобы прикрыть форточку. Из темноты ночи доносилось дыхание работающего комбината и временами слышались дальние звуки проносившихся за рекой Вороньей поездов.
    Сергей любил это время года. Тихое и ласковое, наполненное красотой. Любил он и ночь, когда весь мир погружался в сон и наполнялся спокойствием.
    Он часто писал по ночам, а когда учился, то ночью штудировал свои учебники. Сейчас он вглядывался в звёздное небо, сквозь большое окно зала, и в его голове слагались строки:

    Я невзгоды свои
          завяжу в три узла
    И устало
           заброшу за плечи,
    В звёздный мир, покрестясь,
          погляжу и без зла
    Вновь в дорогу
       отправлюсь под вечер.
    Долго буду брести,
         пробираясь к утру,
    И когда мне
       дышать станет нечем,
    Свято место найду,
      где мне всё по нутру,
    По душе,
      по-людски, человечьи.
    Где не будет
    ни подлости, лжи и тоски,
    Нищеты,
      ни любой там холеры…
    Только, Господи,
        мне подскажи-научи,
    Где в дорогу найти
       столько силы и веры?

    Сергей встал, и стараясь не шуметь, зажёг ночник, аккуратно достал из своего письменного стола большую общую тетрадь, где со школьной ещё поры записывал только что родившееся строки.
    Писал он редко, почему-то всегда в чрезвычайных обстоятельствах. Как вот сейчас.
Потому и тетрадь его была лишь наполовину наполненной.
    Последнее стихотворение было написано им ещё в семьдесят первом году. Девять лет назад. Когда он был ещё студентом первого курса исторического факультета.
    Именно, тогда им, детям Гончаровых, врачи сказали, что у их мамы, Тамары Васильевны, возможна онкология, то есть, переродившаяся в опухоль киста.
    Но, возможно, это и доброкачественная опухоль. Врачи не были в чём-то уверены. 
Потому и попросили их, братьев и сестру, маме пока о том ничего не говорить, чтобы её не пугать. 
    Но предупредили:
    - Операция очень даже необходима, чтобы удалить кисту...
    Тогда и будет всё известно: доброкачественная опухоль или нет.  И об этой страшной опасности они не сказали ни слова-намёка, не только маме, но и отцу, Семёну Савельевичу, чтобы не волновать их обоих. И наверное, правильно сделали, сказав только, что это есть просто обыкновенная киста.
    Мама на операцию не согласилась. Потому что младшему её сыну, Олежке, было в то время лишь около пятнадцати лет. Она боялась оставить младшего сына без матери в таком, совсем юном возрасте.
    Кроме того, в том же году, у Веры родился её сын Егорка. И ей тоже требовалась помощь мамы. Для Тамары Васильевны это тоже было очень важно.
    Сергей тогда очень даже тяжело переживал за неё. Как, впрочем, и его старший брат Аркадий с сестрой Верой.
    Олежке, их младшему брату, они тоже ничего не сказали. Мал он ещё для таких переживаний.
    Решали они это всё втроём. Но на операции тоже не настаивали: что может быть ещё хуже, чем сейчас?
    Неизвестно, что могла бы дать та операция, после неё маме могло бы стать ещё хуже, да и выдержала бы она её? Точнее, анестезию?! Что было сомнительно.
    Это была их трагическая тайна. Она камнем лежала на их душах. Вот потому горечь беды их постоянно преследовала.
    Она убрала с их лиц улыбки, но своего беспокойства они не выдавали ни маме, ни отцу.
    Старались быть такими, как всегда, но глаза их выдавали. Они были полны грусти. Поэтому мама часто спрашивала, то у одного, то у другого:
    - Всё ли у тебя хорошо в семье или же на работе?
    Они отшучивались:
    - Лучше всех!
    Целуя её и рассказывая о последних новостях из своей жизни или работе, стараясь рассказывать всё шутливо и весело.
    Это немного успокаивало маму, а отец, вечно занятый своими хлопотами, не замечал их грусти, видя их старание в помощи ему по хозяйству.
    Не помнит Сергей, где и когда родились в нём вот эти мрачные строки:

    Ритмично,
    каждый день сначала,
    Монотонно
    повторяясь в бытие,
    Бежало время,
    что нам предначертала
    Пройти судьба
    по жизненной стезе.
    Мы этого,
    порой, не замечаем,
    Текучки буден,
    так незаметен плен,
    Скорбим и
    горестно вздыхаем,
    Когда знакомые
    черты уже украсил тлен.
    В торжественной
         тиши кладбищ
    Нам неприятно
    слово: «Вечность»!
    И хладный вид
       могильных плит,
    Снимает
    резвость и беспечность.
    Становимся мы
    там мудрей и строже,
    Грустим о том,
    что сделать не смогли,
    Старики
    вздыхают: будь моложе,   
    Они,
    наверно, многое учли.
    А молодёжь? 
     Беспечная, лихая,
    Хоть бремя лет
      ещё и не гнетёт,
    В тиши кладбищ
    на время затихает,
    Торжественно вдоль
    хладных плит идёт!
    Эти строки и не выходили у него из головы, прибавляя ему грусти. Тогда он решил записать их в свою общую толстую тетрадь и больше никогда не читать.
    Таким образом, избавить свою память от них. Это ему на какое-то время помогало. Но, время от времени, они ему попадались на глаза.
    И сейчас тоже. Он отвёл от них взгляд, но строки сами всплывали в его памяти. Он редко их читал кому-либо или показывал.
    Они портили настроение и напоминали ему о грозящей большой беде не только ему одному, но и брату с сестрой.
    Всегда у Сергея не хватало сил их уничтожить. Не поднималась у него рука. И это его тоже тревожило. Почему?
    Он закрыл тетрадь и задвинул её подальше в глубь стола, решив больше никогда не брать в руки, не думать о том, что жизнь мамы конечна. 
    Вспомнилось Сергей сейчас и то, как он бежал однажды из этой вот самой квартиры на работу с обеденного перерыва, в вечернюю смену, в свой механический цех.
    Опаздывал и потому бежал не к проходным комбината, а через старый и мрачный заросший парк, что у клуба им Ленина.
    Было в том парке тогда очень страшно и темно. Фонари давно уже там не горели. Он был совершенно необитаем.
    Лишь летом по утрам здесь каркало вороньё. Тогда была зима, холод и вой ветра. А на душе у него тоска и мрак. Да вот эти ещё строки в голове.
    Однако же, мама до сих пор жива? Жива! И это их всех радовало. Дай Бог, ей здоровья!
    Прошло уже девять тревожных лет. Даже врачи начали теперь сомневаться в правильности поставленного ими диагноза.
    Может быть, и с отцом так? Врачи ведь тоже люди и тоже могут ошибаться! Но строки проклятого стиха из тетради не давали Сергею покоя, на душе у него стало ещё тяжелее.   
    Ночью ему не хотелось тетрадь уничтожать. Людмила не спала и ему не хотелось её беспокоить излишними своими телодвижениями и вызывать дополнительное её раздражение.
    "Вокруг одна только лишь безысходность и невезуха,- думалось ему,- мрак да печаль вокруг меня. Почему?".
    Только работа, одна лишь работа, давала Сергею теперь удовлетворение. Погружаясь в неё он терял связь с окружающим миром и со всеми сегодняшними проблемами-печалями. 
    Сергей переключился в мыслях на проблемы комбината и посёлка, но то, как рассказывал в газете о них и людях, с которыми он встречался и которые, казались, ему прекрасными.
    Мог бы и сейчас начать ночью работать над заметкой со строительства теплицы, да опять же, боялся недовольства Людмилы.
    Потому он, услышав её слишком нервное шевеление в постели, негромко спросил:
    - Люда, ты спишь?
    Ответа не последовало. Только лишь её возня в постели несколько усилилась и резко вдруг, как-то сразу, прекратилась.
    Повисла напряжённая тишина. Сергей опять спросил:
    - Я знаю, что не спишь. Так скажи мне, почему же сразу в суд? Развестись ведь можно и в ЗАГСе!
    - Можно, но ненадёжно,- вдруг ответила Людмила,- в ЗАГС ты можешь и не пойти. По повестке будет вернее. К тому же, у нас ребёнок. Без суда никак не обойтись.
    - Понятно,- вяло подытожил Сергей,- но не думай так обо мне плохо, пришёл бы.
    - Спи, вот завтра и придёшь. В суде встретимся. Ты не опаздывай. Ровно в двенадцать.
    - Не волнуйся. Я никогда никуда не опаздывал, в том числе, и в детский сад за Светой. Как она там в Медунах?
    - Позвони и узнаешь.
    - Уже звонил. Скучает. Спрашивала, когда приедем?
    - Привыкнет. Вот и будешь к неё ездить почаще, чтобы не забыла.
    - Буду. А ты уже и сейчас забыла?
    Ответа не последовало. Раздался резкий скрип кровати и Сергей понял: "Повернулась лицом к стене".
    Вновь в квартире установилась тишина. Только часы мерно отстукивали минуты, приближая час их расставания.
    Сергей выключил "ночник" и улёгся поудобнее на диване, форточку оставил наполовину открытой.
    Свежесть давала ему возможность дышать свободней. Начал он уже думать не о разводе, чтобы успокоиться, а над тем, чем завтра он займётся с утра в редакции.
    И ещё над тем, что завтра он уже, в свой обеденный перерыв, не попадёт к отцу, а если их развод затянется, то и опоздает на работу.
    Не спалось и Людмиле. Ей не давали покоя слова Сергея. Жалела ли она о том, что так нехорошо у них всё получилось?
    Возможно, что и жалела. Ведь не один же год они вместе в одной постели, а теперь-то вот врозь.
    Она чувствовала его сейчас порывистое дыхание, понимала, что он тоже не спит, ворочаясь на диване. 
    Переживает, видно, и никак не может устроится, чтобы уснуть. А чем он виноват? Ничем. В том, что она его не любит?
    А что такое любовь?! Ведь и Сергей ей когда-то тоже нравился? Конечно же, нравился! Да и сейчас тоже.
    Так разве это любовь? Влечение. Пусть так! Но вот только разбитую чашку уже не склеить!
    Всегда будет трещина. Когда-нибудь, всё равно, вспомнится ей тот самый Серафим, хотя, она старалась вычеркнуть его из своей памяти.
    Но такое не забывается. И тогда скандал будет у них с Сергеем, не чета нынешнему. Уж слишком он ревнивый.
    Сейчас Сергей спокойный и мирный, готов вернуться к ней и всё забыть. Только его помани к себе.
    Но тогда, что же получается? Она даст задний ход, а уже не он. И тогда он всегда может ей это припомнить.
    Нет, пусть он сам просит у неё прощения. Она повернулась лицом к стене. Пусть! Он же мужик и должен вымаливать у неё прощение и хорошее её отношение к себе. Это же право только её: как собой распоряжаться!
    Людмила прикрыла глаза. И тут ей вспомнился декабрь семьдесят шестого года. Не только потому, что Туле тогда присвоили звание Города-героя.
    Хотя, и это тоже важно. Но это было, одновременно, и временем их возобновления любовных отношений, после довольно долгой размолвки.
    А затем последовало и неизбежность их свадьбы. В мае того года она навсегда прервала с ним всякие отношения, покинув Крутой Яр и основавшись в Воронеже у своей старшей сестры Лены.
    Собиралась здесь выйти замуж. Но у неё ничего не получалось. И только потом они с Сергеем, каким-то чудом, вновь соединились?
    Людмила этого долго не понимала и сейчас не понимает. Но тем не менее, это были самые счастливые и романтичные их дни.
    Вспомнились ей также и его приезды к ней в гости, в Воронеж, а затем и в Медуны. Как радостно она его тогда встречала.
    Тульские пряники и конфеты в коробках "Птичье молоко", "Белёвская пастила" - это его подарки на столе.
    И сестра её Лена тоже постаралась, достала ему домой дефицитные подарки: творожные сырки в шоколаде. Очень вкусные.
    Сергею они тоже очень понравились. Он был просто от них в восторге. А под самый Новый, 1977 год. Сергей прислал им в Медуны ароматно пахнущие мандарины.
    Целый почтовый ящик. Во время торжеств в Туле их продавали прямо на улице, как и в Москве.
    Она подумала тогда, что теперь там будет снабжение хорошее, как и в столице. Эта перспектива её тоже радовала.
    А каком был тогда Сергей внимательным и услужливым! Стоило было ей только намекнуть ему про самовар, как он тут же нашёл способ оказаться на заводе "Штамп" и приобрести его там.
    Большой и красивый, хотя это было тогда для всех большим дефицитом. А на крышке того самовара выгравировал, что это подарок от него из Тулы.
    Но вот беда! Он свой Крутой Яр никогда не покинет. Никогда! А жить ей здесь теперь никак нельзя. Слишком много случилось позорного, негативного и нехорошего.
    Ничем теперь тот позор и не смыть! А может быть, всё и забудется? Нет, она сама этого не забудет, всё вокруг будет теперь здесь напоминать ей о нём.
    Людмила закрыла глаза, пытаясь уснуть. Но не спалось. Слёзы невольно надвигались на глаза. Не спалось и Сергей. Он теперь думал об отце и маме, о своей дальнейшей жизни.
А.Бочаров.
Фото взято в открытом доступе.
2020.