Комната

1 Доктора приносят холод

 Доктор вошёл в квартиру - насупившийся, сосредоточенный и властный, как хозяин положения. Без малейших сомнений не разулся, неумело украдкой озираясь отстранил Илью с прохода, и прошёл в комнату. Илье ничего не оставалось, кроме как двинутся следом.
 Так и не проронив дежурного «скорую вызывали?», доктор уселся в кресло и расселся в нём. Илья ожидал, что доктор будет брезгливо оглядываться – всё-таки ужасно запущенной стала квартира за время недуга, но тот сосредоточенно доставал из чемоданчика шприц. Однако, вместо облегчения, случился один из тех приступов стыда, которые вынуждают молодых людей, слабо представляющих себе, как работают социальные взаимодействия, обращать всеобщее внимание на свои промахи, на которые никто не собирался обращать это самое своё драгоценное внимания в ином случае. Отдавая себе отчёт в глупости предательски созревшей фразы, Илья прошептал непослушными губами:
  - У меня не прибрано…
 - Да-да-да, - ответил доктор, явно не слушая.
 Илья сел напротив доктора, ожидая развития событий. Сейчас он спросит, на что я жалуюсь, потому что диспетчеры никогда не передают им подробностей вызовы, а я снова буду путаться в словах, и на его лице появится эта усталость, какая всегда бывает у моих собеседников. Лучше бы я добрался до больницы, собрался бы с силами – не умираю же, наверняка у скорой есть сотни более важных вызовов.
 Размышления прервал доктор, шумно вздохнув, закрыв на несколько секунд глаза.
 - Руку, - сказал он повелительным голосом.
 К удивлению Ильи, доктор без расспросов, без замеров температуры и давления, сделал укол. Видимо, всё-таки диспетчеры начали передавать бригадам подробности звонка. Но почему он такой напряжённый, практикант, что ли? Возможно, он впервые ставит укол без присмотра старших? Или я снова ищу в других ту неуверенность, которой поражён сам?
 Подозрения, однако окрепли, потому что сделав укол, и убрав в пакетики шприц с маркировкой 14-1-26, и ампулу с маркировкой 10-15-12-1, доктор переменился в лице. Расцвёл, заулыбался.
 - А что это у вас так грязно, - спросил он с такой интонацией, словно ничего в мире не любил пуще запущенных комнат.
 - У меня не прибрано… - совсем уже жалко повторил Илья, и тут же, проклиная себя начал что-то бормотать, изрядно привирая, про то, что это от болезни он запустил дом, что обычно всё чисто…
 - Да вы не волнуйтесь так, - доктор весело подмигнул, - главное сейчас ложитесь, и в ближайшие дни соблюдайте постельный режим. А что это вы руку растираете? Болючий укольчик, да? Ну, ничего, главное ведь – чтобы помогло, верно?
 - Да-да, - спохватился Илья, переставая растирать руку. Ощущение было такое, словно игла проткнула кость – тупая такая боль.
 - Значит, постельный режим, - поднялся доктор, - никуда, слышите, никуда без необходимости не выходите. Без необходимости – вы поняли? Ни-ку-да, слышали? Режим!
 - Так мне тогда больничный…
 - Да-да, конечно, я всё передам, потом у участкового заберёте.
 Сказал, и, едва ли не пританцовывая, двинулся на выход. Илья закрыл за ним дверь, прислушиваясь к боли в руке, и побрёл пить чай. Очень хотелось чаю – горячего, густого, казалось, выпей кружечку, и сразу станет легче и кашель пройдёт и температура нормализуется.
 Чайник закипал целую вечность. Илья смотрел на чайник, на почти неподвижную секундную стрелку настенных часов, и с каждым мгновением всё больше чувствовал себя усталым и сонным. Вдруг он понял, что уже не хочет чая. Он когда-то, в прошлом – целую жизнь назад - хотел чая, да, но теперь просто цепляется за призрак ушедшего чувства, а ведь ещё надо добраться до постели. Оставив пронзительно шумящий чайник в самом центре вечности, он принялся перебирать непослушными ногами по полу. Мир качался перед глазами и то становился приглушённо-тёмным, то ослепительно светлым. Рука особенно место укола, пульсировала в такт миру. Илья смутно чувствовал как кожа покрывается потом, как пот капает, нет,  льётся на пол. Наконец, оказался в дверях комнаты, и, не удержавшись, разрыдался. Становилось холодно, кожа покрывалась пупырышками. Кровать была так далеко – немыслимо требовать от настолько уставшего человека добраться до неё, но что мне остаётся? Постояв немного, слегка справившись с рыданием, сделал немыслимый шаг. И ещё. И ещё. И сколько не счесть.
  Наконец добрался до кровати, и принялся кутаться, кутаться, кутаться в одеяло. Но всё время почему-то правая нога оказывалась на воздухе. Даже и под одеялом было холодно, а уж на воздухе… Воздух обжигал нечеловеческим холодом открытого космоса, такой должно быть в стороне Плутона, но непослушное одеяло никак не укрывало ногу…
 Забылся беспокойным, чутким сном, то и дело ворочаясь, болезненно морщась на шум, доносящийся с летней улицы. 
    
2) Отражения не врут.

Илья стоял в ванной и разглядывал в зеркале своё обнажённое… нет, всего лишь голое отражение. Тело моё, тело, где твоя красота. Ты же ещё совсем недавно было пусть не накачанным и мускулистым, но рельефным,  даже пресс был. Обрюзгшее моё тело, что с тобой стало. Память услужливо помещала в холодный прямоугольник зеркала то самое тело из прошлого, но память бессильна перед фактами, и отражение снова паршивело.
 Через лицо проходила навязчивая трещинка.
 Место укола чесалось и зудело.
 Илья бессильно оглядывал красные пятнышки, покрывающие ноги и живот. Без мысли попытался стряхнуть одно – безуспешно. Косился на душ. От одной мысли о контакте с водой, к горлу подступали спазмы. Казалось, если бы не пропал аппетит – если бы он ел сегодня хоть что-то, тут же бы и вырвало.
 Заставил себя. Влез в душ.
 Вода была какая-то шершавая, и стоило закрыть глаза, как начинало казаться… переставало казаться, и  становилось очевидно, что в воде что-то ползает. Совсем рядом ползает что-то – почти касаясь его тела. Что-то безопасное, но отвратительное.
  Вода была какая-то шершавая, и либо слишком холодная, либо слишком горячая, сколько ты не крути кран. Вода была какая-то шершавая и пятнышки на коже начинало тут же оглушительно щипать от контакта с этой водой. Вода была какая-то шершавая и так теперь будет всегда.
 После душа ступни резанул холодный пол, и что-то внутри оглушительно закричало. Илья, не одеваясь, побрёл к кровати, чтобы рухнуть и уснуть.

3) Мухи что-то знают, но ты не умеешь их слушать.
 
  Воняло. Воняло оглушительно, воняло беспрекословно, воняло отовсюду. Мир покрылся беспросветной вонью – мир протух, протух давно и бесповоротно. Вонь сквозила сквозь тягучий, утомительный сон. Вонь и смрад.
  И всё время какая-то муха жужжала над самым ухом – настырно, как пьяный собеседник, не понимающий, что тебе уже пора. А ты не умеешь прервать его жужжащий монолог, который давно уже не слушаешь.
 Когда открыл глаза, больно резанул свет.
 По комнате действительно кружило несколько крупных мух, но как-то бороться с ними не хватало ни сил, ни мотивации. Пусть себе кружат пока что. Может быть, если отвернуться и закрыть глаза, они пропадут сами собой.
Место укола распухло и побаливало.

4) Эти мухи – они и не мухи, кажется.
 
 У всей еды тухлый вкус, и вода тухлая, и воздух спёртый, и кожа как будто и не кожа вовсе, а наждачка, надетая впопыхах наизнанку.
 Свет слишком яркий и мучительно жгучий – давит фотонами – давит беззлобно, невольно но неумолимо.
 И столько мух… Они собираются под потолком в странные склизкие бугорки, и замирают так. Бугорки эти норовят заполнить собой весь потолок, и – если так пойдёт и дальше, уже через день всё будет кончено.
 Апатия.
 Просто лежать под одеялом, выбираясь лишь по самой крайней необходимости.
 И стены – стены покрыты пушком мха. Мох рябит и будто бы шевелится.
 Место укола нарывает и гноится.

5) Притаились на том конце провода
 
Откуда в мочевом пузыре и кишечнике всё время что-то берётся – когда я ел, когда я пил, и снова и снова ползу до унитаза и обратно – и уже давно не могу проделать этот путь без передышки.  Путь длинною в несколько мушиных песен, дощатый пол кусается занозами, а я уже и не вынимаю их Кажется – память такая мутная, было дело что я обмочился по дороге, но даже если и так, что с того? Мох уже ощутимых размеров – и единственное, что осталось приятного в безнадёжно прогнившем наждачно смердящем мире – трогать его. Кажется, он даже мурчит.
 Пить хочется – но пить эту воду немыслимо. Одна только мысль – и рвотные спазмы.
 Есть хочется – но пихать в себя что-то отвратительно на уровне замысла. Одна только мысль – и рвотные спазмы.
 Правда или сон или померещилось, что я множество раз снова звонил в скорую? Отвечал густой поповский бас нараспев – заверял что я уже почти выздоровел. Если правда – скверно, я ведь всё равно не смогу открыть дверь. Он просил меня не бросать трубку, и сначала читал что-то про асфальтовую белку, которая потерялась в желчных болотах и искала маму – там были такие смешные рифмы, но я ни единой не помню, и мат на мате но трогательно до слёз. И мелодия – мелодия с цветом и запахом – последним в прогнившем насквозь мире не затхлым запахом. Вот бы знать ноты и записать – хоть кровью, я расцарапал в кровь руку, и начал что-то чертить на свободном от мха куске стены, но получился овал и стрелка изнури овала вверх. А после мелодии – шум помех – таких приятных и умиротворяющих, что я пританцовывал и потягушничал и засыпал.
 Так было ли это?
 Мухи в бугорках срастаются между собой, и с них свисают проводки щупалец.
 Из места укола торчат волоски, вызывая дополнительное раздражение.
 
6 Она могла тебя вывести, но ты не справился.


Пытался вспомнить мамино лицо и лицо этой…  Этой… Бегал ещё за ней… Получилось у нас или нет? И эти… Сидели с которыми – играли на гитарах, занимали и отдавали и не отдавали и прощали и не прощали.. Ни одного лица, никаких подробностей. Детства и след простыл – держится пока собранная кем-то… кем-то кто был добрый трезвый и бил стёкла пьяный… кому вырезали гортань, но он всё равно пил и умер от рака в муках… кем бы он не был, он собрал машинку скорой помощи, и она, одинокая катается в памяти среди рябящего конгломерата пустоты, и дрожит от страха. Я хочу её согреть, но для этого надо вспомнить что-то ещё. Может я читал? Смотрел? Или слушал? А вот работа же… Пусто, машинка, хорошая моя, прости. Машинка деревянная, пока я отвлёкся, кто-то нарисовал на ней несколько болючих ожогов. Она безмолвно безрото кричит деревянным ужасом, и снова не то в пустоту, не от пустоты – наутёк, кубарем – на все случаи и цели у неё один маршрут. Качаю её в руках, но она покрывается пустотой изнутри и исчезает. Она… А, машинка же. Она? Ну, машина. Она? Машина, МАшина, мужчина, пружина... Нет, не пружина. Мужчина, пучина... Заблудился. Надо вернуться: мужчина, МАшина, Машина. Она? Машина, МАшина, мужчина, миксер, мусор... Мусор? Миксер, мусор, морок... Да, верно иду, ищу что за Он, и иду верно. Миксер, мусор, морок...молоко... Ай, нет... Морок, мусор, миксер, вот тут постоять, подумать. Так, я забыл что за он. Он покрылся изнутри и исчез, а мог меня спасти. Или я спасти мог? Мог... Мог... Хорошее слово, но только намекающее... Так спасти я его, или он - меня? Точно было бы спасение, это главное. Где я? Я вот где, миксер, мусор, морок... молох... Мох! Он - мох! Я нашёл тебя из пустоты, мох!
 Мох мурчит и я забываюсь, мы оба в истоме в пароксизме слияния – я и он. Мох концентрируется на стене в виде такого символа: овал и стрелка изнури овала вверх. Что-то не припомню, но знакомое.
 Щупальца с потолков висят уже на полкомнаты, и с них течёт зеленоватая жижа. Однажды я упал в неё с кровати и теперь знаю что ей можно дышать.
 Всё место вокруг… Всё вот это место – оно в крупных волосках и рука распухла и болит.

7) Вот так славная идиллия, чего же ты боялся!?

 Жижа наполнила всю комнату, мох вскрыл стены и наружу полезли весело плавать куски бетона и обоев, провода и свиные рожицы розеток. Батарея пустилась в пляс, телевизор лопнул, телефон лопнул, компьютер лопнул – теперь они все плавают туда-сюда и знакомятся – клавиши, провода совсем разных приборов, осколки экранов, бетон, обои и я. Хрюшиное лицо розетки льнёт ко мне и мы гуляем между щупалец, играем там в прятки. Хочется выдавить окно – но что-то знает – нельзя. Приплыл душ и долго извинялся за неправильную воду, хотя я сразу простил, едва завидев его виноватое лицо.  Доски отрываются от пола и кружат грациозными скатами, они находят меня по занозам и мы вместе смеёмся – я им как брат.  Щупальца съели люстру, и пришлось в труху измельчить мебель – но став трухой она раскаялась и при каждом удобном случае образует смутно знакомый символ - овал и стрелка изнури овала вверх.
А то место на руке - кануло в забытьи за ненадобностью.

 8) Каков ты теперь?

 Я огромный – я размером со всю комнату и меня тянет вверх…  Мешают только стены как скорлупа...

 9) .

  Огромный  и тянет. Мешают.  Огромный  и тянет. Мешают. Сжаться, разжаться, Сжаться, разжаться, надавить! Сжаться, разжаться, Сжаться, разжаться, надавить!


10) Мы внесли лепту

Нам непросто дался этот период, и тебе незачем знать о наших хлопотах. Как Третий обеспечивал уборку двора в любой день кроме среды – по средам улица должна была оставаться не метёной. Как Шестой ночевал в офисе твоего соседа, лишь бы тот слушал по ночам отобранную нами музыку на выбранной нами громкости – чтобы до тебя доходили одобренные нами плодотворные колебания воздуха. К мы тщательно сводили мужчину и женщину чтобы после первого строго дневного секса он больше ей не перезвонил, и она нанесла себе ровно семь порезов в ванной. А ведь он чуть не перезвонил – пришлось срочно помочь ему потерять телефон, и положить в больницу. Больница! А как мы устроили карантин детскому садику возле твоего дома, потому что дети возле тебя в таких количествах, конечно, испортили бы всё.  Как мы держали подростка – другого твоего соседа ровно на грани суицида чтобы он накачивал тебя силой – всё это время держали на тоненькой нитке. Как Двенадцатый до последнего верил в наш провал, но писал кровью фактуры и накладные, сжигал их и пепел пускал тебе по вентиляции. Как зато Первый верил до последнего – не допускали тени сомнения – лично написал под окном ровно в час двадцать отобранной краской признание в любви вашей Кате, так ей и не узнать что это не про неё, и важен не текст, а краска, время и шрифт. Он же кормил в радиусе бродячих собак свежим мясом, и когда у вас во дворе случилась поножовщина – пока мы советовались случайность это или нет,  Первый сделал так, что никто из них не умер. О, что бы началось иначе!
 Да и каждый из нас хорошо поработал.
 Это был сложный период.
 Но он окупился.
 Скорлупа дома хрустнула – и вместе с балконом на землю рухнул с третьего этажа хрущёвской пятиэтажки ты. Не все мы были там – есть дела и в такой миг, нельзя нам расслабляться.
 Воспеваем мы тебя - размером с комнату тело твоё из затвердевшей жижи, а в нём как в студне – ошмётки щупалец, органы случившиеся сплетением проводов, половых досок и труб батареи -   наружу грозно торчат острия осколков экранов. Воспеваем крепкие ноги твои из арматуры и бетона, и твой лик – распухший зелёный лик утопленника ещё не обжившего иное бытие. На лике мхом выведен знак - овал и стрелка изнури овала вверх. Крылья твои сотканы из света, пучки света связаны капроновой нитью. Воспеваем твоё пробуждение – тяжкое, мутное, похмельное – вот ты огляделся мутными глазами на испуганный мир, услышал людской гомон и сирены экстренных служб – там, откуда ты выпал пожар и обваливается дом.  Но ты уже почуял зов и расправил крылья – в первый раз и сразу послушные – тебе не надо учиться летать, ты рождён с этим. И ты вспорхнул – навсегда оторвался от земли и полетел всё выше и выше, вот уже и облака позади, вот и атмосфера, и ты движешься в сторону Плутона – не к Плутону, а просто в его сторону. И дальше ты продолжишь уже без нашего надзора. Но предстоит множество споров – так ли нужен был тебе наш надзор?
Те четверо из нас, что были там – притворяясь бомжом и полицейским,  и молодой мамой и её нездоровым ребёнком, уединились за гаражами, обнялись и долго плакали от счастья.
 Но плакали и остальные – каждый на своём месте – в офисах, магазинах и больницах – каждый на своём месте плакал и каждая плакала.
Но мы знаем счёт времени, и в срок вернулись к работе.
 
11) Разбор полётов.

Человек в строгом костюме и доктор. Офисное здание, среди бесконечного леса. Тихонько поёт граммофон: он знает много песен, и сочиняет новые. Сейчас он поёт: "Есть у Люция мочало, нет у Люция кольца".   
Человек говорит что-то, доктор не разбирает слов, но безошибочно понимает суть. Ёжится, и убирает дрожащую руку за спину. Человек замолкает,  поворачивает к доктору экран монитора – старый, громоздкий экран с заштопанной трещиной. Живая программа щетинится разноцветными цифрами и изображениями насекомых и людей. Доктор бледнеет всё сильней. Вдруг среди изображений мелькает след босой ноги на снегу, помеченный как алое семь. Подпись гласит: Ырфмро нмяэцу. Программа никак не может его поменять. Системный блок недовольно гундит. Наконец, изображение меняется: танцующая пчела, и подпись: лфру змрюд пртъжямг. Потом - древние механические часы, с мясными шестерёнками, и подпись: мояснкротяицц. На секунду появляется чёрный экран, с еле различимым: ср съ лыяурнг. И вскрытая паучница, с проводками внутри, и подписью: Рс пормцэ флугмцнмрэ.
  Человек озабоченно смотрит на экран – а кто скажет, что видел прежде эмоции на его лице?. Доктору становится заметно спокойней. Лицо расплывается в улыбке. Даже под строгим прессом глаз человека доктор, как ни старается, не может с ней совладать.
 - Я же говорил, - произносит он, - в следующий раз обязательно будет лучше!