Премьера в театре боли

    Очередная ленивая зарисовка.

    Положим, в одной вымышленной стране и в её вымышленном городке, в котором, столь же вымышлено проживают и делают это одновременно, такие персонажи, как Луиза Туманова, Клара Изольдич, Марианна Никакойлова, Сара Грут, Жанна Ивушкина, Ли Чаньчунь и Рита Самойлова (а еще многие другие столь же несуществующие личности), имелся один таинственный театр.
    Ни по своему внутреннему устройству, ни по внешней конструкции он ничуть не отличался от всех других аналогичных и малопосещаемых театров, однако ж, одно весомое отличие у него имелось. И это – задумка злого гения (нового режиссера-постановщика, стремящегося завлечь капризного зрителя, такого, как я): происходящее на сцене должно было быть плотно сплетенным с реальными действиями. То есть, постановка не была просто актерской игрой, точнее, была, но имела важное условие – если смерть прописана герою (не имеет значения, какого плана) – она происходила прямо на глазах у публики (ничего о том не ведающей) и по-настоящему, точно по сценарию.
     Соглашусь, постановщик в этом театре тот еще двинутый на голову тип, но и это тоже не так важно, как важно главное – увидеть хоть один его спектакль вживую. Думаю, это того стоит.
     Попробуем вообразить то, что он хочет нам продемонстрировать в этот первый (и последний раз) во всей красе. За основу им взята некая выдуманная история с элементами реальных событий из восточного или азиатского прошлого, в котором некогда существовал прототип данного театра, но в нем ставились отнюдь не сценки и спектакли, в нем – на публике жили отверженные обществом люди.
     Кого бы в этот список отверженных включить? Разумеется, по моей скверной логике, сюда идеально подходят (а на кого ж еще захочет капризный люд прийти и посмотреть) девушки с низкой социальной ответственностью из каких-нибудь кварталов, типа красных фонарей. А чтобы усугубить и вызвать больше ненависти к данному заведению и его хозяевам, добавим этим поистине несчастным девушкам какие-либо физические или иные изъяны. Допустим, у кого-то слепота, у кого-то отклонения в психике, у кого-то сбои в развитии. Кто-то – хромает, у других – дефекты слуха и речи. А кто-то просто пьяница, так как вечно спаивали,чтобы беспрепятственно использовать…
     Дабы разбавить эту ауру безысходности и уныния, перейдем к представлению этих несчастных девиц. Итак, немая – Луиза Туманова, ей лучше молчать, так что, этой злой грубиянке и нахалке вполне подходит сей изъян. Хромая – ну, тут только Сара Грут соответствует, значит, ей ею и быть. Глухая – Жанна Ивушкина, ведь всё равно она только и делает, что всюду притворяется глухим и равнодушным к окружающим и окружающему миру человеком. Со сдвигом по фазе (ой, как это грубо!) или буйнопомешанная будет Клара Изольдич, очень непривычно будет увидеть этого серьезного и рассудительного человека умалишенным, вот и мы посмотрим. Алкоголичка – мисс Ли Чаньчунь, обворожительная китайская девушка, или же отвязный старший лейтенант в свой части (с ней еще предстоит познакомиться в будущем, если уже не свершилось знакомство). Тупая (ох, еще грубее, чем было выше!) – Марианна Никакойлова (выбор пал на неё от безысходности, она очень даже умная). Слепая – Рита Самойлова, капитан из той же военной части, откуда будет красотка мисс Ли. Восьмую, так и быть, вообразите себе сами со всеми её пороками.
      Помимо этих девиц прямо на сцене и в этом театре жил персонал. Персонал важен - они обслуживали частых посетителей за столиками вокруг, да и других любителей, наведывающихся поглядеть на жалкий танец нескольких девиц, пока другие «здоровые леди» заведения выполняли иные обязанности: разносили еду и напитки, развлекали и вели беседы с теми, кто готов был за это заплатить.
      Описанные мною девушки появляются на маленькой сцене заведения ближе к полуночи. Как обычно, зажигался тусклый свет в затемненных углах, и являлась первой взору где-то сонных, а где-то нетрезвых, посетителей в традиционном корейском наряде времён Корё, девушка, по виду которой уже ясно – она недалекого ума – Марианна Никакойлова. В руках у неё два сложенных веера, которые она с величайшим изумлением на глупеньком лице разглядывает, переводя наивный и плывущий взор с них куда-то влево, будто ищет подсказки, будто они ей в новинку, будто не знакомы и чужды.
      А пока она полностью занята их изучением, на сцену под свет из темноты и с другой стороны деревянных решеток бесстрашно выныривает вторая девушка, облаченная в китайский наряд эпохи Тан. Это та, что вечно подшофе – очаровательная Ли Чаньчунь, оттого неконтролируемо веселая и непоседливая, в руке у неё чайная фарфоровая чашечка, которую она, икнув, роняет и разбивает вдребезги. Удивленно похлопав глазами, опускается и принимается разглядывать осколки у своих ног, при этом, оставаясь на одной линии с тупой девицей, искоса поглядывающей на алкоголичку.
      И вот именно в этот момент падения чашки незаметно возникает третья девушка в костюме «аозай» в ярко-красных тонах. Прихрамывая и строго рассматривая двух других, она подошла к ним, позволяя пробиться на добродушное и ничем не примечательное лицо улыбке. Не переставая улыбаться, опустилась подле алкоголички (а она встала и начала с озорством озираться) и протянула руки к осколкам, что бы подобрать их. Ага, вот она, работяга и трудяга – Сара Грут.
      В эти мгновения легко и непринужденно, но явно кем-то, выталкивается на сцену откуда-то сбоку четвертая девушка, обернутая плотно в ткани сине-белых оттенков и на манер индийских барышень – Жанна Ивушкина. Она, невинно хлопая глазами и мотая головой так, словно пытается увидеть, а не услышать, звуки, торопливо приближается (скорее, убегая от того, кто грубо толкал на сцену) к подругам. Наклоняется к хромой, затем присаживается рядом, намереваясь помочь ей с осколками, пока алкоголичка за ними, беспечно и с озорством пристает и пугает официанток, снующих позади них в сторону кухни.
      Пятая девица будто бы вырисовывается из ниоткуда: как только дева в сине-белом сари опускается помогать Саре – глазу зрителей открывается стоящая позади неё помешанная. Буйная, но с виду крайне уравновешенная Клара Изольдич в сером холщовом кимоно, подпоясанном обычной веревкой, и со странным продолговатым музыкальным инструментом в руках. На лице её застыло смешанное выражение, опытному человеку говорившее о помутнении рассудка. Несмотря на это, она вполне здраво и уверенно продвинулась вперед, заняла свою точку по одну линию с другими девушками и присела. Неторопливо расчехлила инструмент, оглядела перешептывающихся посетителей, скользнула взглядом по девицам, в ожидании уставившихся на неё, и принялась играть, извлекая звуки из несчастных двух струн довольно ловко, быстро и умело. А главное – чувственно и завораживающе.
       Петь, похоже, никто из них не собирался, потому-то некоторое время все, кроме неугомонной пьяницы, сидели неподвижно под чарующие звуки незнакомого инструмента. А потом появились, тем самым и приковывая к себе внимание, шестая девушка, ведущая за собой седьмую.
       Под замедляющуюся и оттого заунывную музыку печального струнного инструмента шагала шестая девица в разноцветном и исшитом золотыми узорами тайском наряде – Луиза Туманова, немая, но за неё всё говорило её, богатое мимикой, лицо – на нём сплошное возмущение и недовольство, а еще пара неласковых слов. Вела она за собой под свет на сцену – слепую девушку – Риту Самойлову, державшуюся и этим ориентирующуюся в пространстве, левой рукой за правое плечо Луизы.
       Пусть она и была слепа, но наряд на ней был подобран так, словно она жила в комнате из зеркал, в которые без остановки гляделась несколькими парами глаз. Одета была, как и все, в традиционный наряд: белоснежная японская юката с мелкими цветками цветущей вишни, с фиолетовым поясом оби. Поверх всего этого напялена (будто кем-то и назло), совершенно не подходящая, грубая и плотная черная холщовая накидка. Завершался её образ безупречно белыми носочками и деревянными сандалиями – гэта. И всё бы хорошо, если бы не эта отвратительная, грязно-серая, будто из мешковины, повязка вокруг головы, плотно закрывающая зону глаз и подчеркивающая их отсутствие. Повязка была местами пропитана кровью, а на выбеленном пудрой лице, кое-где по щекам, из-под неё застыли кровяные капельки-росинки.
       Достигнув крайнюю девушку в ряду на сцене, немая высвободила свое плечо и присела на пол рядом с ней. Косясь на играющую на сямисене подругу, немая достала кисеру и мешочек с табаком, чтобы её набить, но вдруг застыла. Застыла и оглянулась себе за спину, где за ними, слегка растопырив пальцы и немного вытянув вперед себя ладони опущенных рук, шагала на своей деревянной обуви мимо них слепая, прячущая свою повязку и лицо в низко опущенной голове и густых черных волосах.
       Озираясь на неё, прервалась и совсем перестала играть буйная. Она расположила перед собой инструмент на полу и слегка отодвинула его, будто боялась, что кто-то его тронет или заденет, после чего снова повернулась к слепой и замерла, внимательно глядя, словно в ожидании какого-либо знака от неё.
       А слепая девушка маленькими и неуверенными шажками медленно плыла за ними, едва касаясь рукой их волос, собранных в объемные и пышные прически, этим, опять-таки, ориентируясь и помогая себе продвигаться к незримой цели. Миновав трех девушек в ряду, замерла и она на мгновение, затем резко повернулась лицом к публике, при этом продолжая низко опускать голову и прятать лицо в своей распущенной и свисающей до самого пояса шевелюре.
       Зашевелились другие девушки. Тупая передала оба веера пьяной, а она их – хромой. Хромая, прежде вытряхнув из подола осколки чашки и встав, приняла веера и вложила в руки слепой девицы, медленно и верно вклинившейся в их ряд прямо по центру. Этим слепая разделила поровну от себя всех видящих и, получив «подарочки» от тупой, мгновенно раскрыла их в своих руках, прикрыла ими лицо с потеками крови на фарфоровом личике с губами цвета той же крови, после чего полностью выпрямилась.
       Как только она раскрыла расписанные веера и зафиксировала щитом перед лицом, поднялись с пола и вытянулись по струнке в одну линию с ней и остальные девушки. Наравне с этим зазвучала музыка, иная, тоскливая, едва ли ритмичная, но зачаровывающая – нарастая, доносился до слуха мелодичный и тонкий голос девушки, которая не спешила появляться перед зрителями (пусть это будет что-то вроде ****** – «********»). Девушки на сцене старались неспешно двигаться. Двигались не в такт, асинхронно и дергано, чем демонстрировали совершенную дисгармонию. Недолго.
       Вскоре, слепая, что заняла центровую точку и вдруг оказалась ведущей в этом танце и наиболее активной – начала, умеючи пряча лицо то за одним веером, то за другим, руками выделывать такое, что и не верилось, что она – незрячая. То притопывая в такт, то полуприседая с полуоборотов и буквально жонглируя веерами (при этом, продолжая находиться в центре ряда и не сбиваясь с ритма), она попадала любым своим движением в каждый следующий музыкальный или голосовой скачок. Несмотря на сковывающий движения наряд, странную, явно неудобную, обувь и столь существенный изъян – слепоту, девушка грациозно и пластично вписывалась в повышение и понижение тона неизвестной певицы, а мастерство ловких и изящных рук – было и не описать! Телом двигала она плавно, искусно и уверенно, будто с рождения и годами этот танец разучивала. А лицо – на удивление, бесстрастная маска: губы не двигались, ничего на её лице не выдавало испытываемые боль, дискомфорт и волнение.
       Вяло подвижные девицы слева и справа от неё, как и полагалось, с трудом попадали в запланированные синхронные с активной и пластичной слепой танцовщицей движения. Это временами, но в основном, они будто были предоставлены самим себе. Нехотя и почти постоянно, они по очереди оглядывались куда-то назад, но строго не выбивались из этого их ряда. Они словно чего-то выжидали, или кого-то. Может, того, кто внезапно появится и вызволит их из этого театра боли (иначе и не назовешь) – по их лицам видно, что танец не приносит им ничего, кроме боли.
       Да и в целом, очевидно, что танец дается всем сложно: хромая – не может совладать с ногой, глухая – не слышит музыки и совершенно не попадает в ритм, что прекрасно и сама понимает, как и понимает хромая. Немая – явно хочет высказаться и сделать это не очень культурно, но не может, как и не может бросить всё и сбежать. Буйная – едва себя контролирует, с рассудком у неё не в порядке, на подходе очередной приступ – она всё косится на свой музыкальный инструмент, невпопад дергает шеей и как-то дико улыбается. Тупая (она же косая, немного косит левый глаз, но все думают, что она делает это по привычке – отпугивая от себя мужчин) всё пытается затеряться в этом ряду, будто ждет, что кто-то успокоит и утешит тем, что она и так незаметна, что никто не видит ни её, ни её изъяна. Пьяная и не замечает, как она спотыкается, всё время сталкивается с соседками по танцу, ошибается в движениях, а временами останавливается, засмотревшись на муху и забыв о своих действиях. И только слепая продолжает исполнять в точности, как с неё и требуется, свой завораживающий танец с веерами, которые вдруг далеко отбросив, гордо поднимает голову и слегка подпрыгивает, попадая в аналогичное и первое синхронно исполненное движение девушками.
       Она-то уже знает, как могут наказать за своеволие. Да, уже наказали…
       И вот тут внезапно вырисовываются позади черные силуэты, размахивающие руками и оружием в них, беспощадно вырезая всех посетителей за столиками в заведении и персонал. Отряд наемников (можно вообразить кого угодно, не суть важно: хоть ниндзя, хоть еще кого) уничтожал каждого на своем пути…
       Увлеченно танцующая слепая девушка этого не видит, а хромая – узрев первой и вскричав, пытается сбежать и первой же и падает к ногам немой, до которой успевает добежать. Немая девушка открывает рот, видимо, оповещая остальных, вскрикивает – но звука никакого – следующая жертва она. Пала замертво, успев ухватиться за подол глухой подруги. Но глухая, всматривающаяся в лицо буйной и понимающая, что та что-то кричит, неосознанно выходит вперед неё, заслоняя собой бегущую к сямисэну подругу, за которую и погибает от меча убийцы. Истерично визжа, возмущенная происходящим, бесстрашно бросается с кулаками на её убийцу алкоголичка, тем самым нарываясь на удар мечом, от которого погибает сама.
       Тупая девица всё с той же робкой и блаженной улыбкой на лице вполне осознанно загораживает собой слепую, впрочем, толком не понимая, что отдает свою собственную жизнь. Пораженная ударом ножа в сердце, камнем падает подле слепой она, уже не видя, как та застывает, испуганно прижав руки к груди и будто сжавшись в комок, прислушивается, ничего не видит, но понимает, что она – следующая.
       Взмах катаны, и слепая танцовщица плавно оседает на колени, заваливаясь на тупую девушку так, словно она не умерла, а просто присела отдохнуть с дороги и облокотилась о камень, которым и была подруга. Где-то позади, за стенами, стихает восьмая девица, её чарующее пение на непонятном нам языке и под аккомпанемент струнных и духовых инструментов обрывается – похоже, вырезали вместе с ней и разом и весь невидимый коллектив, который не показывался на сцене, видимо, потому что либо не в состоянии без сторонней помощи выйти на свет, либо их изъяны ужасающи.
       Крики, вопли, стоны и мольбы о пощаде вокруг на фоне, брызги, пятна, лужи, фонтаны и реки крови по стенам, столам, полу. Мечущиеся еще живые люди, мелькающие тени убийц, перевернутые столики, разбитая посуда, разбросанная по полу еда. Мигает свет два раза, гаснет…
       Мигает, загорается и снова гаснет, лишь на миг позволяя разглядеть глазу мелькающие тени и фигуру одиноко стоящей на сцене девушки с музыкальным инструментом в обнимку посреди безжалостно вырезанных несчастных подруг…
       Мигает свет, гаснет свет, и снова вспышка, озаряющая трупы девушек, посетителей, персонала и тех же убийц – всех до одного. Свет становится ярче, чуть ли не до ослепления, позволяя разглядеть обломки сямисэна, девушку подле него, сжимавшую катану, трупы убийц вокруг неё и безумную улыбку. Улыбку, превращающуюся в оскал, следом за которым открывается рот и раздается громкий смех, подобный в этой зловещей тишине раскатам грома.
       Снова мигает свет, снова глаза зрителя (а это, как мы помним, театр в театре, постановка) улавливают, как буйная девица, замахнувшись, бежит и прыгает в зал со сцены. Вновь гаснет свет, и раздаются крики её первых жертв…
       Такой вот последний показ в театре боли, он удался, и надолго запомнится. Только вот больше никто его на сцене не покажет – некому. Никто не придет, после такой-то резни. Да и постановщику не скоро свобода светит, ему долго отбывать свой срок.

        Р.S.

        Нет, жестокости во мне, на самом деле, не так много. Просто, порой кажется, что нечто подобное, заставило бы меня сходить в театр (и не как патологоанатома или судмедэксперта, а как годами скучающего зрителя).

  7.02.2022 – 8.02.2023.