Треть Артека с бардами

О том, как я получил заветную путёвку в Артек, я уже рассказал в байке “Хочу в Артек!”.  В этой истории я расскажу о своих воспоминаниях о долгой дороге в Артек и о том, что там со мной произошло. Почему рассказ про треть Артека? А это автор заманивает вас дочитать рассказ до конца. Ибо ответ на этот вопрос  невозможен без его прочтения полностью.

***

Перелицованный пиджак

И вот, долгожданное известие пришло. Я еду наконец-то в Артек!
Я, понятное дело, был вне себя от радости, а вот Мама забеспокоилась и захлопотала. А беспокоил её очень важный для неё  вопрос -  в чём я поеду в Артек? Шутка ли, ведь повезут детей из Алтая через всю страну. Даже в Москве её сын окажется!
Сама Мама до этого за всю свою жизнь всего несколько  раз выезжала из Павловска. Пару раз в Барнаул на базар, продавать забитую (т.е. зарезанную и приготовленную к продаже кусками) свинью. Да ещё один раз она была в гостях у старшего сына в соседнем Кузбассе.
И хотя в стране уже было налажено железнодорожное и сообщение и Аэрофлот совершал полёты между крупными городами, для нашей семьи, как и для большинства граждан СССР, железнодорожные путешествия, не говоря об авиационных, были неподъёмно дороги.
К тому же родители за десять лет до этого построили дом и влезли в большие долги. Их небольшие зарплаты почти полностью уходили на их погашение.
До описываемых событий вопросы с моей одеждой решались очень просто. Мама, как могла, подновляла и перешивала вещи, оставшиеся от выросших из них старших братьев. Для меня это был своего рода шик. Я добровольно ни за что бы не поменял старую застиранную рубашку, в которой когда-то ходил мой старший брат, на новую, купленную в магазине.
То, что в такой одежде надо было ходить в школу, меня тоже нисколько не смущало. Даже наоборот, я видел в этом определённое преимущество. В игре или стычке с пацанами оторвал карман или дырку в штанине поимел - всегда можно свалить на старый материал. А если одежда новая, сделать это куда сложнее…

В конце-концов, после её многочисленных хлопот, сложных дипломатических переговоров с соседкой, работавшей на складе Райпотребсоюза (Районной Потребительской Кооперации, существовала тогда такая форма торговли) мне были справлены (т.е. куплены) обновки, которые руками сделать было нельзя - новое зимнее пальто, новые зимние ботинки и шапка. А под них - перешитые мамой и выглядевшие после этого почти как новые штаны старшего брата и перелицованный (т.е. перевернутый внутренней стороной ткани наружу) пиджак. В перелицовке помогла моя тётя, работавшая швеёй.

Смена-6

И как вершина этого великолепия, мою экипировку завершал фотоаппарат Смена-6!
Его забыл в родительском доме приезжавший в отпуск старший брат-шахтёр, слишком сильно выпивший с друзьями перед отъездов назад к себе в Кузбасс.
Немного разозлённая на него Мама приняла решение, что этот сложный и дорогой аппарат можно доверить младшему сыну-подростку, раз уж его в Артек зовут.
Это сейчас умные смартфоны сами, после вашего нажатия, настраивают все параметры и записывают в свою память изображение, которое зачастую выглядит лучше оригинала. С тогдашними фотоаппаратами всё было по-другому. Они были не для нынешних слабаков!
Чтобы получить качественный снимок, надо было перед окончательным нажатием на механическую кнопку правильным образом покрутить три колёсика на фотоаппарате, установив тем самым расстояние до предмета, выдержку и диафрагму. И если вам повезло с плёнкой и она запечатлела-таки ваш снимок, оставалось сделать ещё много магических операций с применением химикалий со сложными названиями и специальных приборов по «проявлению» плёнки, т.е. превращению её в негатив и последующей печати собственно снимков.
Ничего этого я не знал и не умел, поскольку моя практика фотодела ограничилась до тех пор одним-единственным нажатием на кнопку уже установленного братом фотоаппарата. Но не бела! Мир не без добрых людей. Мама попросила соседа-фотолюбителя растолковать мне правила пользования сложным прибором.
Он с удовольствием это проделал, подверг меня строгому экзамену, остался доволен его результатами и даже пообещал проявить по моему приезду плёнку и напечатать фотографии. Если, конечно, они у меня получатся.
Забегая вперёд скажу, что к моему удивлению и радости примерно половина моих снимков получилась. Остальные получились нерезкими, видимо детская рука дрожала. И уж совсем обидно, что три или четыре кадра оказались на плёнке абсолютно чёрными, поскольку как раз на Красной площади в Москве я забыл перед съёмкой снять крышечку с объектива фотоаппарата…

Верхняя полка

В Артек мы ехали поездом. Поездка заняла целую неделю. Сначала мы ехали четыре дня до Москвы. А там мы пересели на поезд до Симферополя. В Москве мы пробыли, ожидая пересадки на поезд, почти сутки. Мы посмотрели Московское метро, Красную Площадь и Мавзолей. Правда внутрь мы не заходили и лежавшего там Ленина не видели.
В нашей делегации  было примерно пятнадцать детей и две учительницы, которые были таким образом награждены за их хорошую работу.
Ехали мы всё время в плацкартных вагонах. По проходу ходили подвыпившие дембеля, командировочные и цыгане. Сопровождавшие детей учительницы очень опасались, что кто-нибудь из этой публики что-нибудь у нас украдет.
Во всех поездах (два поезда в Артек и потом два обратно) мне доставались места на верхних полках. Днём я преимущественно лежал ней и смотрел смотрел на пробегающие за окном просторы казавшейся бесконечной Родины. А ночью тревожно спал, опасаясь, что поезд резко затормозит и я свалюсь с полки вниз.

Санобработка

В Артек нас привезли глубокой ночью. Покидая поезд, мы, включая сопровождающих детей учительниц инстинктивно оделись в зимнюю одежду. А в Крыму, несмотря на ночь, было тепло. Очень тепло. В автобусе, который нас вёз с Симферопольского вокзала в лагерь, я хоть и снял пальто и шапку, но ноги в шерстяных носках и зимних ботинках, да и остальные, экипированные по-зимнему части тела нещадно потели.
По прибытию в лагерь нас отвели в здание «санобработки».
Перед этим нам дали минутку попрощаться с сопровождающими нас учительницами и, разумеется, направили мальчиков и девочек в разные двери.
В здании «санобработки» нам велели снять всю одежду и помыться с мылом под душем. Я, весь облитый своим потом, сделал это с огромным удовольствием. Да и под душем я мылся первый раз в жизни. В Павловске я мылся либо в соседской (своей у нас тогда не было), либо в поселковой бане. Но ни там ни там душа не было. Я знал о его существовании только из кинофильмов.
Нашу одежду у нас забрали. Всю. И вообще всё забрали. Включая мой фотоаппарат. В конце смены мне его вернули, как и одежду, постиранную и поглаженную.
Взамен изъятой одежды каждому из нас выдали два комплекта формы - парадную и повседневную и велели одеться в повседневную. На этом процедура «санобработки» закончилась и нас вывели на улицу.

Рай - это всё же Юг

Буквально через пару дней я услышу песню (как выяснилось позже - Кушнера и Берковского) «Рай - это всё же Юг». Но в тот момент, когда я вышел из здания на террасу, вокруг которой нависали в темноте фонарей пальмы, которые я видел впервые в жизни, где вдали загадочно светилось море, отражая звёзды над ним, когда я вдохнул этот неповторимый аромат Чёрного моря, я подумал, что я действительно попал в рай.

Но из этого романтического настроения меня быстро вывел строгий голос вожатой.
Она провела перекличку. После этого к стоявшей группе алтайских пионеров из темноты выдвинулось несколько молодых женщин, даже девушек студенческого вида. Одна из них подошла ко мне и протянула руку. Это был для меня очень неожиданный жест. В Павловске учителя и вообще взрослые никогда не здоровались с нами за руку. Я протянул свою в ответ. Пожав её он сказала: «Кто ты - я знаю. А я - Валя, твоя вожатая. Иди за мной. Не споткнись. Тут ступеньки и кое-где темновато».

Она отвела меня к красивому зданию, где на первом этаже располагалась палата для мальчиков из её отряда. Одна стена палаты была полностью стеклянная и это гигантское окно выходило на зовущее своим простором море. Валя показала мне мою кровать и сказала, что вставать завтра рано, так что мне надо поскорее заснуть. Упрашивать меня об этом не было нужно. Только устроившись в кровати, я уснул как убитый.

Сплошное разочарование

А утром начались разочарования. Природа вокруг и здания Артека были абсолютно шикарными. Но вот погода была не очень. Конечно, это были не снег и холод, которые я оставил в далёкой Сибири. Но тут, при голубом небе, неожиданно налетал ветер с дождём, и нас загоняли в помещение.
К тому же, это было учебное время и до обеда нам надо было посещать местную школу. Правда домашних заданий не задавали.
Остаток дня был плотно заполнен разными, не всегда интересными мне занятиями, типа репетиции к празднику песни и строя. Ходить можно только  по асфальтированным дорожкам, ни на пальмы ни на ближайшие горки залезать было нельзя. При встрече с пионервожатыми требовалось приветствовать их пионерским салютом, хотя называть можно было по именам и обращаться на ты.
C другими членами отряда мои отношения не заклеились. Я всегда был человеком весьма замкнутым. Мне тогда и сейчас трудно вот просто так взять и заговорить с попутчиками в транспорте или без производственной необходимости проявить инициативу и познакомиться с коллегами по большому проекту или по общему коридору.
Так что с моей стороны инициативы познакомиться не было. С их тоже. Тем более что пацаны были почти все меня крупнее и их было по несколько из одной области или города. Они уже сбились в группки, а я с Алтая был в отряде один. И самое главное: все они, кроме одного, были детьми партийных и хозяйственных руководителей. Это были городские снобы, а от меня за версту несло деревенщиной.
Но мне хватило Сёвы. Сёва был ещё щуплее меня и очень стеснительный. Сёва утверждал, что его отец плавает на подводной лодке помощником капитана и иногда возвращается из походов в его родной город Североморск. А так они живут в основном втроём с мамой и сестрёнкой. С Сёвой мы сошлись сразу.
Но главным разочарованием первого дня было сообщение, что в море искупаться не придётся. Это строго-настрого запрещается. Вместо этого нам дадут один раз искупаться в бассейне с морской водой.

Мореплавание

Это было немыслимо! Быть рядом с Чёрным морем и не искупаться в нём! Как я смогу это объяснить друзьям в Павловске?
Коллектив палаты мальчиков эту тему несправедливости не поддержал. Все пожали плечами: «Раз нельзя, значит нельзя».
Только Сёва неожиданно предложил удрать ночью в «самоволку» и искупаться в море. Благо вон оно, за окном, всего метров двести вниз под горку! Сёву поддержал только я.
Тянуть было некуда. Уже на следующий день должен был прийти шторм, а за ним - похолодание.
Так что уже на вторую ночь пребывания в Артеке мы с Сёвой, убедившись, что лагерь спит, прошмыгнули на улицу и, держась в тени от фонарей, стали пробираться к морю.
Наше ночное купание достойно отдельного рассказа, полного ярких, драматических описаний. Я их опущу. Скажу только, что шторм уже подступал и волна была очень большая. От ударов о прибрежнве камни, на которые нас кидала волна, мы понасадили себе синяков и ран.  Мы чуть не утонули, но всё же выбрались на берег.
Толи нас заложили наши товарищи по палате, толи наше исчезновение вожатые (а их в отряде было две, упомянутая Валя и её напарница Зина) заметили, но на обратном пути мы попали в их руки.
Пообещав принять с нами меры утром, они, сами от пережитого волнения чуть не плача, заставили нас помыться, смыть с себя грязь и морскую соль и крепко обтереться полотенцами. После этого они обработали наши раны зелёнкой и отправили спать, ещё раз пообещав наказать нас утром.
Делать им этого не пришлось. К утру у нас с Сёвой поднялась температура, мы закашляли, и вместо запланированного наказания мы с ним были отправлены в лагерный лазарет.

Лазарет

Сёва пробыл там неделю, а я две. Наверное потому, что весной того же года я переболел воспалением лёгких, попытавшись поплавать на льдине, а результате оказавшись по шею в ледяной воде в двадцати метрах от берега.

Эти две недели в лазарете, особенно последняя, когда Сёву признали выздоровевшим и отпустили, мне показались вечностью. В первую неделю, лежа на соседних койках, мы с Сёвой пересказывали друг-другу события наших недолгих к тому времени жизней, анекдоты, прочитанные книги. Рассказы эти прерывались приступами кашля, но они становились всё реже и реже.
Приходила в палату учительница из школы и приносила учебники. Разумеется, именно в эти моменты наш кашель становился особенно сильным. Так что она, сообщив нам, что в каком учебнике надо прочитать к её следующему приходу, к обоюдному удовлетворению обеих сторон педагогического процесса, удалялась.

Каждый день на минутку забегала Валя, наша вожатая. Выяснилось, что из двух вожатых отряда она была старшая, и что ей из-за нас объявили строгий выговор с занесением в трудовую книжку. Что это значит, мы с Сёвой плохо себе представляли, но было понятно, что это что-то очень нехорошее, поскольку Валя была, очевидным образом, на нас очень сердита.
Как нам казалось, именно из-за обиды на нас она с особым смаком «сыпала нам соль на рану», красочно рассказывая, какая интересная жизнь протекает за окнами больницы мимо нас.
Без нас отряд побывал в Севастополе, проплыл на корабле вдоль побережья, залез на знаменитую гору «Медведь“, искупался в бассейне. К пионерам приезжали космонавты. Пионеры отряда посетили настоящий военный корабль. И еще каждый день что-то интересное.
А я со своей двусторонней ангиной и хрипами в лёгких должен весь день валяться на койке или смотреть из окна больничной палаты на море и горы!

После выписки из больницы Сёву, как зачинщика вылазки (соседи по палате всё же рассказали вожатым, как было дело), на совете отряда строго осудили и перевели в другой отряд. А Валя пообещала, что непременно напишет нам обоим в школы о нашем недостойном пионера поведении.

После этого Сёва один раз подбегал под окно палаты, где я уже без него оставался в заточении. Ещё мы  с ним, уже после моего выхода из больницы, пару раз пересекались на дорожках лагеря. Но пути наши разошлись. Мы даже не попрощались друг с другом в суматохе окончания лагерного сезона и не обменялись адресами.

Треть сезона с бардами

Сезон в Артеке длился три недели. Две из них я провёл в больнице. Так что насладиться Артеком мне оставалась одна неделя. Тем не менее, от неё осталось много воспоминаний. Было несколько вылазок в окрестности,  в том числе в горы. К нам приезжали артисты знаменитого Московского Цирка.
Потрясающее впечатление оставила встреча с баскетболистами из сборной СССР, которая тогда была одна из лучших команд мира. На встречу с пионерами приехало несколько баскетболистов и все они были гигантами, ростом выше двух метров. Очень забавно было наблюдать, когда вожатая, ведшая встречу, ходила по сцене на их фоне, сидевших на стульях, но их головы были выше её головы. А мы мелкотня, были им ниже пояса.

Но больше всего мне запомнилось песни. Валины песни.
Выяснилось, что она неплохо играет на шестиструнной гитаре и поёт. Поёт песни, которые я никогда до этого не слышал. И которые меня необычайно волновали, которые я сразу же запоминал.
Оказалось, это вид песнопения называется «песни бардов».

До этого я знал два вида песен.

Первый вид ежедневно насильно вталкивало мне в уши радио, которое в нашем доме работала с утра до вечера. Сейчас я слушаю многие из них с ностальгией, отмечая очень высокий уровень вокалистов, аккомпанемента, а также стихов и музыки. Это были хорошие песни. Но они, после двадцатого прослушивания, настолько приедались, что вызывали своего рода аллергию.

Второй вид песен моего детства составляли блатные песни. Через их криминальную романтику, всех этих Мурок в кожаных тужурках, бедных пареньков и злобных прокуроров, прошли все пацаны моего поколения. По крайней мере в моём родном Павловске. Исполняли их сами пацаны без аккомпанемента или под бренчание расстроенной гитары. В силу их примитивности они мне быстро и давно надоели.

Песни бардов были совсем другими. Они были свежи, ароматны, неповторимы. Их сюжеты и слова, хоть и были иногда непонятны, приоткрывали дверь в новую, взрослую жизнь. Жизнь студентов, учёных, интеллектуалов, геологов, таёжных костров и палаток, рыболовецких сейнеров, вертолётов, надежды и любви. Валя пела их просто, без вокальных изысков и под простенькие гитарные аккорды, но с душой и особой теплотой.

Она брала свою гитару в наши походы и пела под неё на привалах. Вечером, перед отходом ко сну, мы собирались в комнате девочек отряда на втором этаже нашего здания и Валя по нашей просьбе пела особо полюбившиеся песни.
Тексты этих песен я, как смог, по памяти записал в свою записную книжечку и привёз их в Павловск. Из-за них я загорелся страстью научиться играть на гитаре, а это повлекло за собой много разного в моей жизни, о чём я частично расскажу в своих дальнейших рассказах.

Мечты и шиши

И вот последний день, последнее собрание отряда.
Мы все более-менее сдружились. Расставаться и уезжать жалко, хотя и по дому все уже соскучились.

И тут Валя предложила: «Ребята, а давайте соберёмся здесь, когда вы окончите десятый класс. Между окончанием экзаменов в десятом классе и началом приёмных экзаменов в ВУЗы у вас будет целый месяц! Можно на недельку-другую сюда, а Гурзуф приехать. Будем жить в палатках на берегу. Здорово ведь!»
Кажется все члены отряда, кроме меня, идеей загорелись и стали обсуждать детали. Валя, заметив, что я в оживлённой дискуссии не участвую, спросила меня:
- Витя, а ты что молчишь? Не хочешь приезжать? Не приедешь к нам?
- Хочу. Но не приеду, - ответил я.
- А почему?
- А на какие шиши, Валя?
Время показало, что я был прав. Приехать всё равно не получилось бы. Правда денег на поездку я к десятому классу заработал более чем достаточно. Но это - совсем другая история. А вот по времени приехать не получилось бы. Экзамены в НГУ, куда я поступил после десятого класса, начинались раньше, чем в других ВУЗах, почти сразу после окончания школьных выпускных экзаменов.

Мудрое правило

Расставание с  Артеком протекало в обратном порядке знакомству с ним. В здании санобработки я сдал артековскую форму и получил свою одежду. Одетый снова в зимние ботинки, штаны и пиджак, с зимним пальто и шапкой в руках я вышел на площадку, где стоял автобус, который должен был отвезти нас на железнодорожный вокзал.
- Витя, постой!, - услышал я знакомый голос. Валя подошла ко мне.
- Ну что, до свидания, мореплаватель, - сказала она.
- До свидания, выдавил я из себя, глядя на неё исподлобья. Думы о письме, которое она напишет в школу и его последствиях нахлынули на меня. Пауза затянулась.
- А ты знаешь, я бы на твоём месте тоже бы не утерпела. Обязательно бы в море искупалась! - вдруг сказала она. - Только бы дождалась, когда на море штиль будет - добавила она, хитро стрельнув глазами. - Не переживай. Не буду я никому писать. Ты сам себя лазаретом наказал! Только ты дома подвигами своими не хвались! Пусть это будет нашей с тобой тайной. Договорились?
- Конечно договорились! - камень упал с моих плеч. Хотелось подпрыгнуть от радости.
- И береги себя, герой! Ведь утонуть мог!
- И ты береги…себя - промямли я.
- Ну беги. Тебя вон уже в автобусе все заждались - сказала она и сделала движение рукой, как бы подталкивая меня к автобусу.

Я побежал к автобусу. Когда я уселся на своё место, Вали уже не было видно.

Дома, в Павловске, я много раз рассказывал про Артек, Юг, Черное Море, пальмы и кипарисы, баскетболистов и космонавтов.  Рассказывал друзьям, родным, родственникам и даже один раз, по просьбе учителей, всей школе на общем собрании.
С каждым рассказом всё более и более привирая, как это тогда было принято в нашей мальчишеской среде.
Но про то, что из трёх недель Артека целых две я провёл в лагерном лазарете, я не упоминал. Даже родителям и первым друзьям. Зачем?

Много позже я узнал, что поступал я так в соответствии с мудрым политическим  правилом, которое бывший немецкий канцлер Гельмут Шмидт сформулировал так: «Политик не должен врать, когда его спрашивают, но и не обязан рассказывать о том, о чём его не спрашивают».
Не исключаю, что и у него в его детстве тоже случилась история, подобная моей.

На снимке: звено (часть) нашего отряда в Артеке. Сидит второй слева - ваш покорный слуга.