Моя бабушка Аделя Вайнберг

    Из скудной коллекции фотографий родителей моего отца (что и понятно: фотографировали тогда редко, и только в фотоателье, в семьях фотоаппаратов, как сейчас, не было!) сохранился всего лишь один портрет бабушки Адели, мамы моего отца.
   Хотя я никогда её не видела (она умерла незадолго до моего рождения), бабушка всегда была мне родным и близким человеком. И всё это, благодаря рассказам её сына, всегда с любовью и нежностью, почти с благоговением, вспоминавшего ту, которая подарила ему жизнь.
 Конечно, большую роль в моём отношении к бабушке Адели играло и моё имя, которое досталось мне от неё в наследство вместе с крохотным бриллиантиком единственной уцелевшей её серёжки. Как рассказывал мне отец, вторую серьгу у неё сорвали с уха на базаре... И моё детское воображение живо рисовало ужасную картину. Базарчик, недалеко от нашего дома, на Шемахинке. Моя бабушка Аделя идёт с корзинкой на согнутой руке между длинных рядов лавок с зеленью, картошкой, яблоками... И вдруг, какой-то разбойник с чёрными усами (непременное украшение восточного мужчины), внешне ничем не отличающийся от остальных покупателей и продавцов на залитом солнцем большом пространстве, где кругом шумит и галдит пёстро одетая разноязычная толпа, подбегает к моей бабушке и резким неожиданным движением срывает с уха бедной женщины крошечную серёжку. Боль невыносимая, кровь, страх... Была ли она тогда одна? И некому было её защитить, успокоить? Догнать обидчика, вора, наказать?
   Не знаю. На этом этом эпизоде воспоминания моего отца обрывались. И начинались другие.
 Моё заочное знакомство с бабушкой собиралось по крупицам.
   
                Моя бабушка Аделя Моисеевна Горфинкель

 Спасаясь от Кишинёвского погрома (1903г.), моя бабушка, в семнадцать лет, уехала в интернациональный Баку. Там уже жили три её сестры и пять братьев. Первое время она жила у братьев, но невестки её не жаловали. Наверно, ещё и попрекали куском хлеба. Вряд ли она работала. Разве что только бонной, учительницей детей. Ведь образование у неё было только гимназическое. Университет, как я уже рассказывала, ей не удалось закончить. Память моего отца не сохранила подробностей из её рассказов о своей жизни. И нам приходится о многом догадываться, строить предположения.
   
   Отец вспоминал, как мама рассказывала ему, совсем ещё мальчику, об ужасе, ворвавшемся в мирные тихие дома кишинёвских евреев. В то время в Кишинёве была большая еврейская община. Почти больше половины всех жителей небольшого, в 60 (108-?) тысяч людей города, были евреи. Они занимались торговлей, мелким производством, банковским делом. Было множество синагог и общественных зданий. Всё это было разрушено местными и приезжими громилами. Бабушка убегала под градом камней, которые бросали в неё мальчишки.
   
   Папа рассказывает, а я пытаюсь представить себе молодую девушку в длинном платье по тогдашней моде. Жгуче-чёрные пышные вьющиеся волосы разделены на прямой пробор и забраны вверх, в причёску, открывающую милое лицо с большими печальными глазами. Чуточку нависшие над глазами круглые брови, удлинённый нос. Еле заметная улыбка, как на портрете Джоконды. Такая она на карточке, единственной уцелевшей после нашего отъезда в Америку. Позже мы сделали портрет по этой фотографии и теперь он висит на стене прямо над компьютером, за которым я печатаю эти строки.
   
   Листая электронные страницы, я нашла справку о злодеянии, которое потрясло мир и навсегда вошло в историю под названием Кишинёвского погрома, хотя и до него, и после, было множество других погромов. (Pogrom - организованная резня, первоначально - евреев в России). Погром в Одессе
   
   Назревала первая революция. Нужно было дать повод накалённой межнациональной розни, чтобы разрядить обстановку. И такой повод нашёлся. В конце марта 1903 года, перед еврейской пасхой, в посёлке Дубоссары, недалеко от Кишинёва, исчез, а потом был найден убитым христианский мальчик. Позже выяснилось, что он был убит родственниками. Но в газетке "Бессарабец" начались печататься статейки, что это, мол, дело рук евреев, которым нужна кровь младенца для мацы. Старое, как мир, обвинение. Но как всегда сыграло свою роль безотказно.
   Погром начался 6 апреля 1903 года, в последний день еврейской пасхи и накануне русской пасхи. Кроме местного населения в погроме участвовали специально приехавшие для этого дела несколько сот подонков из других городов и селений. 49 евреев было тогда убито и более 500 ранено. Без крова осталось две тысячи семей. Тихие мирные евреи оказались без кулаков... Но кровавый урок научил их, что нельзя не сопротивляться. И в последующие погромы, а их ещё было не мало, жертв среди евреев уже было меньше, зато среди погромщиков число жертв значительно возросло.
   
   Тот печально знаменитый Кишинёвский погром продолжался два дня. Всего два дня - и история круто взяла новый поворот. С этого дня началась еврейская эмиграция. А выдающийся еврейский поэт Хаим-Нахман Бялик навсегда запечатлел кровавые события в своих стихах "Сказание о погроме"
   
   ...Встань и пройди по городу резни,
и тронь своей рукой, и закрепи во взорах
присохший на стволах, и камнях, и заборах
остылый мозг и кровь комками: то - они.

...спроси, и проплывут перед тобой картины:
набитый пухом из распоротой перины
распоротый живот - и гвоздь в ноздре живой;
с пробитым теменем повешенные люди;
зарезанные мать и с ней, к остылой груди
прильнувший губками ребёнок, - и другой,
другой, разорванный с последним криком "мама" -
и вот он - глядит недвижно, молча, прямо
в мои глаза и ждёт ответа от меня.

И загляни ты в погреб ледяной,
где весь табун во тьме сырого свода
позорил жён из твоего народа -
по семеро, по семеро с одной.
Над дочерью свершалось семь насилий -
и рядом мать хрипела под скотом;
бесчестили пред тем, как их убили,
и в самый миг убийства, и потом...
   
   Да, моей бабушке повезло остаться в живых. А что стало с родителями бабушки - неизвестно. Погибли они, или выжили? Память моего отца не сохранила воспоминаний... (Уже много позже, после его смерти, я нашла сведения в Интернете, что отец и дед погибли во время погрома.) Зато папа хорошо помнил, что в Баку жили пять братьев и три сестры Адели Моисеевны, с которыми его отец и мать довольно тесно общались.
   На мой вопрос, почему все они оказались в Баку, последовал исчерпывающий ответ. В Баку было безопаснее для евреев в то время. К тому же маленький провинциальный городок Кишинёв не давал возможностей выйти из рутины бедного существования и раскрыться талантам, которыми несомненно были одарены эти люди.

 Один из братьев моей бабушки, Самуил, был талантливый музыкант. Но родители не хотели, чтобы музыка стала его профессией. Среди евреев более популярна была мечта о том, чтобы их дети стали врачами, или юристами. И тогда юноша бежал в Варшаву.  Там у него и его жены, 8 декабря 1919 года, родился сын, будущий композитор Мечислав(Моисей)Вайнберг - названный так, очевидно, в честь дедушки Моше. Позже родилась дочь Эстер. Всех их, за исключением Мечислава, ждала трагическая судьба: гибель в концентрационном лагере Травники.

 Мой папа очень хорошо помнит, как его мать рассказывала о своём самом чудесном событии в жизни, как она гостила у брата в Варшаве. Жена Самуила была пианисткой. Сам он в Варшаве устроился в еврейский театр - скрипачом и дирижёром оркестра. А в свободное от работы время обучал маленького сына игре на пианино (дочь тоже стала музыкантом). Сын ещё в раннем детстве поражал своими способностями. Он схватывал уроки музыки буквально на лету. Его первое сольное выступление состоялось в десять лет. Он уже тогда принимал участие в театральных спектаклях, как пианист. А в 12 лет Мечислав поступает в Варшавскую консерваторию по классу фортепиано.
 Однако, вряд ли моей бабушке довелось встретиться с гениальным ребёнком. Ведь он родился в 1919 году, в Варшаве, а в 1921 у бабушки Адели в Баку родился первый ребёнок, мой отец, которого она, как и брат Самуил, назвала в честь своего отца Моше (Моисеем).   И так уж сложилось, что никогда больше она не видела своего брата и его семью.

 В Баку кто-то из родных познакомил её с моим дедом, вдовцом, с тремя взрослыми детьми от первого брака. Да и бабушка была уже не первой молодости. Ей исполнилось тридцать четыре года. Была она тихая, спокойная женщина. Любила музыку, книги. Соседи потом рассказывали мне, как она чистила картошку на ужин и, не теряя времени на скучное занятие, читала книгу. Я так и представляю её в нашей крошечной кухне в старом доме, в который наша семья переехала после смерти дедушки Яши. Моя бабушка сидит на стуле, в руке блестит ножик, с которого лохмотьями опадает кожура картошки, а глаза бегают по строчкам неведомой мне книги...
Бабушка водила своего первенца - моего отца - с малых лет в оперу. И именно от неё, своей любимой мамы, мой папа унаследовал страстную любовь к книгам и опере, которая по  наследству передалась и мне.

 Бедняжке не довелось увидеть женитьбу своих двух сыновей. У неё было больное сердце. И она скончалась, не дождавшись конца войны, 23 мая 1944 года.