***

Намедни поставил Витька 20-литровый бак рябиновой бражки. Любовно проверял её каждый день и грозно охранял от жены Нюрки. Бодяга настаивалась уже две недели, как тут повариха с рыбацкого стана вздумала рожать! Надо было срочно везти её в посёлок. И как назло, никого в тот день на заливе не было! Только Витькина лодка одиноко бултыхалась у берега. Ай! Делать нечего, поехал. А Нюрка в это время притащила в дом солдатиков с ближайшей заставы и выхлебала с ними весь бак. Весело было, но, когда последняя кружка противно шкрябнула по дну, Нюрка опомнилась: «Витёк скоро приедет! А бражку-то выпили! Что делать?» Закинули в бак дрожжи, сахар, залили водой, и удрали кто куда. Солдатики на заставу, Нюрка с Нинкой в посёлок по заброшенной лесной дороге, пока Витёк не приехал.

Вот же курва! — кричал Витя, ударяя кулаками по деревьям.
— Курва! Курва! Курва! — и рвал на куски густые чёрные бороды мха, плотным слоем разросшиеся на сухих ветках лиственниц. Те в ответ скрипели и обсыпали его тонкими мягкими иголками, а то и сухими ветками. Иголки облепляли волосы, падали за шиворот, кололись, но не приносили особых неудобств. Витька чувствовал только слепую ярость.
— А вы чего уши развесили, шпионы чёртовы? — закричал он и стал яростно топтать грибы, большими семьями разросшиеся вдоль тропинки. Бабушка говорила, что черти подслушивают людей, выставляя из-под земли уши. Витька был атеистом и не верил в бабушкины суеверия, но сегодня поверил.
— Ууу, чертяки! Мало того, что жизнь портите, так ещё и дразнитесь! —закричал он и пошёл топтать другие грибы.
В это время жена его, Нюрка с сестрой Нинкой сидели на рынке и продавали чимпо, сморщенный сивучёвый член, одиноко лежащий посреди огромного стола. Перед побегом из дома Нюрка стянула его с верёвочки в коридоре и сунула в карман. Авось, пригодится. Старики сушили их и делали из них настойки, либо продавали за хорошие деньги заезжим японцам.
Народу на рынке было много, но все проходили мимо и кучковались напротив, у лавки их старшей сестры Клавы. Та, вся красная и потная от жары, сидела, обмахиваясь картонкой, и, положив на стол прямо между вёдрами с морошкой и голубикой свои огромные груди, как-будто бы и их тоже продавала. Дядьки со двора ближайшего дома, бросив шахматы да карты на скамейках, вертелись вокруг неё с масляными глазками, сыпя направо и налево остротами да анекдотами.
Ближе к обеду солнце зашло с другой стороны и стало нещадно палить по маленьким худеньким женщинам. Казалось, что вот-вот они сами высохнут и лягут на стол, рядом с сушёным сивучёвым хозяйством.
— Ууу, жаба! Муж в тайге, а она и довольная, разложила дойки по всему столу и радуется! Тьфу! Чтоб они у ней отсохли! — плевалась Нюрка.
На днях они разругались с сестрой Клавой в пух и прах. Ревнивая Нюрка была — просто страсть, а Клава уж больно раскованная, при любом удобном случае выпячивала свою грудь перед Витьком.
— Да ладно тебе, Нюрок! — успокаивала её Нинка — Ты же знаешь, она эти уши спаниеля в трубочку закатывает, чтобы в лифчик запихнуть! Ахаххахахах! — и громко заржала, напугав до смерти одного из Клавкиных обольстителей.
— Как же нам продать это чудо скукоженное? Никто даже не видит его! Выпить страсть как охота! — вздохнула Нюра.
— Ой, не говори, Нюрок! Были б у нас с тобой дыни как у этой жабы, мы б уже целый грузовик стручков понапродавали!
— Эй, парень! — окликнула Нюрка бредущего мимо студента — Э-эй! Глухой что ль!?
— Кто? Я? - подпрыгнул идущий мимо паренёк в очках с толстой оправой и прищурившись стал озираться по сторонам.
— Ну не я же! — вздохнула Нюра — Ну наклонись пониже, дылда, скажу что!
Паренёк наклонился, и Нюра, выпучив глаза, вкрадчиво спросила: тебе член надо?
Парень отшатнулся:
— Какой ещё член, тётя?
— Какой, какой, сивучёвый!
— Да ты не понял, — подошла с другой стороны Нина, — сушёный он! Настойку из него сделаешь, и будет — во! — и, приложив левую руку к сгибу локтя, поднесла крепко сжатый кулак к носу очкарика: — как у моржа! Купи хоть за сотню, а? Похмелиться нам бы...
— Настойку? — перешёл на фальцет паренёк — Одурели совсем от жары? — и, покрутив пальцем у виска, исчез в толпе, собравшейся у лавки и сгорбишейся над жёлтой, сморщенной заготовкой для чудодейственного эликсира.
— Нюрка совсем допилась! Уже чимпошки продаёт! — засмеялась в голос Клава, и толпа живо подхватила её заливистый грудной смех. Нюрка покраснела:
— А ну, живо пошли отсюдова! Не будет вам никаких настоек! Мужу своему оставлю! А ты, спаниель несчастная, — ткнув в грудь Клавы пальцем, процедила сквозь зубы — завидуй!
И, схватив пригоршню малины из её ведра, ушла, гордо подняв голову. Нинка засеменила следом.
А Витька тем временем, умаявшись пинать грибы, шёл в сторону посёлка.
Эх, не хотел он жениться на Нюре, да друзья настояли. Дескать, хорошая девка, шустрая. С ней и на рыбалку, и на охоту, и выпить можно. Огонь, а не девка! Что правда, то правда… И, сдавшись под натиском доводов, предложил Витёк Нюрке прогуляться до ближайшего оврага, где они, недолго думая, и поженились.
В начале семейной жизни Витька даже был счастлив, но спустя некоторое время оказалось, что Нюрочка пьёт крепко, с царским размахом, гораздо больше него самого! Вчера вообще полный бак браги выпила. А потом удрала, да ещё и прихватила с собой кое-что! Эх, завтра японец приезжает... Что делать?
Жена его в это время с сестрой наскребли таки на бутылку дешёвого портвейна и поплелись на ближайшую горушку, где, сев в зарослях багульника, открыли бутылку.
— Мда... — тяжко вздохнула Нинка, отхлебнув из горла глоток и закусив малиной — маловато будет. Так есть охота! С утра маковой росинки во рту не было! — Дай хоть член твой пожую - и потянулась к Нюркиному карману.
— Ага, щас! — закричала Нюра, вцепившись мёртвой хваткой за карман — нажуёшь тут, а мне продать его надо! Вид товарный нужен, понимаешь, дура? И вообще, своё иметь надо!
— Ну так мой дурень на охоту не ходит! Это твой мастак! А мой тракторист! Ну и что, что мусор возит, зато он добрый, не то, что твой, фингалы тебе набивает!
— Зато твоего недавно бомжи побили за банки трёхлитровые!
— Откуда ж я знала, что он их на свалке собирать будет? Там, оказывается, свои собиратели есть...
— А где он их возьмёт? Нинка, скажешь тоже! Чай не в огороде растут! — и возмущённо произнесла — Вот козлы! За какие-то баночки так избить человека! Сколько он уже в больнице лежит? Пару дней? А, ну ладно, пусть полежит еще. Отдохнёт хоть от твоей стряпни. — А потом тихо спросила: — слушай, а дашь пару баночек? Мне б икры ещё накатать на зиму...
— А пожевать дашь? — хитро прищурившись, спросила Нинка.
— Да ну тебя! — всплеснула руками Нюрка и вдруг вскочила на ноги и предложила: — Слушай, а пошли-ка к ребятам-погранцам? Может, они эту штуку хреновую купят? Они, небось, такие и не видывали никогда! — И пустилась в пляс.

Эх, раз, ещё раз!
Ещё много-много раз!
Уууух!

Витя уже подходил к посёлку. Осталось обойти старое кладбище, и он уже почти обошёл его, как услышал мужские голоса и громкий женский смех.
— Было у мужика четыре дочки, — говорила Нинка — он им наказывал: не выходить замуж за:
рыбака, потому что он всё время будет пропадать на рыбалке;
оленевода, потому что подолгу будет жить в тайге;
поселкового, потому что будет много пить;
тракториста, потому что будет вечно грязный.
— Ну и? — спросил бравый молодчик — за кого они вышли-то?
— Нюрка за рыбака, — начала сгибать пальцы Нина — Клавка за оленевода, Тоська за поселкового, а я за траакториииста! — закричала Нинка и округа наполнилась диким гоготом.
— Эй, жена рыбака! Поди-ка сюда! — Выскочил из-за кладбищенских ворот Витька и схватил Нюрку за шкирку. — Ты чего это к солдатикам зачастила? А ты, жена тракториста, чего шаришься тут?
— Хочу и шарюсь! Не твоё дело! — встала в позу Нина.
Нюра в это время достала из кармана что-то завёрнутое в платочек и бросила в густые заросли полыни, буйно разросшейся у дороги.
— За этим пришёл? На, забирай, чимпошник несчастный!
Витька встал на четвереньки и пополз в кусты, где плюясь и чертыхаясь стал шарить руками. С трудом найдя маленькое сокровище, сдул с него пылинки, завернул в платочек, и, сунув в карман брюк, понёсся на вокзал встречать дорогого гостя.
Нюрка побежала следом. Солдаты изумлённо глядели им вслед. Из-за забора высунулся сержант и подмигнув Нинке, выдал:
— Вот так, ребятушки, вы поосторожничали бы с местными девками гулять. Видали, как ревнивцы поступают? Отрежут, засушат и в платочек завернут, как амулетик.
Вокзал посёлка Н встретил японца ярким солнцем и пыльным ветром. Песок сразу забил глаза и рот. Постояв с минуту на месте, он покатил свой чемоданчик на колёсиках к зданию вокзала.
Вскоре прикатил на велосипеде Витька и, встретив растерянного японца, повёл его к автобусной остановке.
— Ты, это, — пытался объяснить жестами Витька — садись-ка на автобус и езжай до конечной. До конечной! Последней! Как там её, ван-ту-фри. Фри, фриии! Там тебя моя жена встретит. Такая маленькая, страшненькая. Но ты её не бойся, она добрая — и хмыкнул себе под нос.
Но упрямый японец ни в какую лезть в автобус один не хотел, и Витёк, устав объясняться на пальцах, покорно втащил железного коня в ПАЗик под громкие возгласы вечно недовольных бабулек.
Приехав на конечную, поплелись переулками. У чемодана отвалилось колесо. Но японца это ничуть не смутило. Он вертел головой во все стороны. Потом достал фотоаппарат и стал щёлкать. Дома, мотоциклы, моторные лодки в огородах, собак, лениво валяющихся посреди дороги, детей.
Нюра встретила их у порога, взъерошенная и злая.
— Куда собралась? — Рявкнул Витя. — Опять к своим солдатам?
— Тебе какое дело? Захочу, вон, в Японию уеду! — сказала Нюра и взяла под руки японца.
— Пойдём поженимся?
Тот мило улыбнулся, достал фотоаппарат, вывел Нюру в огород, посадил в кустах картофеля и стал фотографировать. Нюра малость оторопела от такого внимания. Витя тоже. В ярких лучах солнца вдруг оказалось, что Нюра вовсе не страшная, а очень даже милая.
Выдернув Нюру из кустов, Витя быстро рассчитался с гостем и отвёз его на лодке на залив, к знакомой бабушке. В сезон нереста она жила возле моря, в маленьком рыбацком домике, где делала заготовки на зиму.
— Вот тебе шерше-ля-фам! Хоть обфографируйся! — Сказал он японцу, поцеловал бабулю в щёчку и побежал к лодке. Чайки и бакланы летели за ним, и громко кричали: «Кай! Кай! Кай!»
Витька сначала не обращал на них внимания, но вдруг остановился, расхохотался и, сложив ладони рупором, прокричал им:
— Эге-гей! Еду к своей Герде! Кай-кай-кай!