Последний тракт

— Скоро сделаем остановку, — сказал Тоби, вглядываясь в лобовое стекло. — «Последний тракт».
— Что? — не понял я.
— «Последний тракт», — повторил он. — Название здешнего постоялого двора, трактира или просто харчевни. Впрочем, ту убогую избушку, которую мы скоро увидим, ты сможешь отнести к любому из этих заведений. Раньше по этой дороге ездили в десятки раз чаще. А каково пробираться по ней сейчас — сам видишь. Унылые, однообразные пейзажи. Вот и поставили когда-то придорожный пункт отдыха, чтобы путники могли размять ноги, подкрепиться, а если прижмёт — и переночевать.
— И там до сих пор кто-то есть?
— Есть, — кивнул Тоби. — Один человек. Дед Адам. Сколько знаю этот маршрут, столько он там и живёт.
   Накануне отправления Тоби обмолвился, что колесит по здешним местам уже двадцать лет.
— А если ему нужно отлучиться? Ну, скажем, в отпуск? Кто вместо него остаётся?
— Никто, — хмыкнул Тоби. — Никуда этот старик не ездит. Бобыль. Харчи ему шофёры подбрасывают. Раньше управление дорог выделяло какое-то снабжение — были заинтересованы в сохранении тракта. А сейчас… Если раз в день проедет машина — уже удача. А то и по неделям ни души.
— А если еда кончится? Или занедужит?
   Тоби промолчал. Лао сделал вид, будто разговор его не касается, хотя наверняка знал этого деда — он ведь не первый раз шёл на Сунгар.
   За окном вездехода мелькали сосны. Здесь они росли невысокие, редкие, окружённые чахлой свитой кустарников. Чем дальше мы продвигались, тем более убогим и мёртвым выглядел лес. А через двести километров закончатся и дорога, и деревья. Край света.
   Неожиданно Лао негромко продекламировал:
— «Теперь один старик седой, развалин страж полуживой, людьми и смертию забыт, сметает пыль с могильных плит…»
   Я изумлённо уставился на бригадира. Полагал, что он чистый технарь до мозга костей, а он, оказывается, балуется поэзией.
— Что это? — Стихи из девятнадцатого века.
— Этот поэт бывал в наших краях?
   Мой вопрос искренне развеселил Лао.
— Вряд ли. Но стихи к месту. На окраине тракта есть маленькое кладбище. В этих глухих углах испокон веков обитали те, у кого не осталось ни дома, ни семьи. Жили как попало и помирали, где придётся. Тех, что находили неподалёку, дед на своём погосте и хоронил.
   Откуда за сотни километров от обитаемых посёлков могли взяться беспризорные люди без документов, родных и друзей, я решительно не понимал. Но этот далёкий от цивилизации край всегда жил по своим, неписаным законам.
   Вскоре за очередным изгибом дороги открылся вид на почерневший от времени, покосившийся бревенчатый дом. К его стене был прикреплен высоченный шест с антенной на конце. За домом угадывалась просторная утрамбованная площадка под навесом, на которую мы и заехали. Нас встретил громкий, заливистый лай двух крупных псов.
   Тоби достал из багажника увесистую картонную коробку и призывно мотнул головой, уверенно шагая к крыльцу. Мы поспешили за ним, стараясь держаться след в след. Собаки знали Тоби, но как они отнесутся к чужакам — бог весть.
Единственная лампочка, питавшаяся от солнечной батареи на крыше, давала тусклый, неверный свет. Мне потребовалось время, чтобы разглядеть скудное убранство. Большой дощатый стол, широкие лавки, массивная печь посреди комнаты. Угол правее печи был занавешен плотной грязной тканью, в далёком прошлом служившей обычной портьерой. В дальнем левом углу сиротливо высился окованный сундук.
Занавеска заколыхалась. Из-под неё показалась сначала одна нога, обутая в меховой унт, затем другая. Штора отодвинулась, и перед нами предстал дед Адам.
На вид ему можно было лет сто. Потемневшее, иссечённое морщинами лицо, узловатые скрюченные пальцы, выцветшие глаза, бесцветные волосы и клочковатая седая борода.
— Приветствуем тебя, дед, — громко произнёс Тоби и после короткой паузы добавил: — Что-то ты выглядишь неважно. Не прихворал ли? Мы тут гостинцев тебе привезли.
Старик сидел на краю деревянного лежака у печи и смотрел на нас тяжело, насупленно.
— Чего припёрлись? — Его голос был слабым, скрипучим. Мы расслышали его лишь потому, что в избе стояла мёртвая тишина.
— В Сунгар едем, — отозвался Лао.
— А-а… Ну, раз в Сунгар, тогда ладно. Располагайтесь. Ежели приготовить чего хотите — сами хозяйничайте. Дрова за домом. А я… — Старик потянулся обратно на лежак.
   Тоби подскочил, помогая ему устроиться.
— Врача надо вызывать, — вполголоса бросил Лао. — Он же еле дышит.
— Я тебе покажу врача! — неожиданно резко донеслось из-за занавески. — Своих не узнаешь! — Прости, дедушка, но выглядишь ты так, что…
— Что в гроб краше кладут? Это хотел сказать? — проскрипел Адам. — Гроб готов. Хороший, из лиственницы. В сарае стоит, что за домом. Зайдёшь — от двери сразу направо. Могилу я тоже выкопал, ветками прикрыл, чтоб не засыпало. Как помру — похороните. Только крест не ставьте. Не по мне это…
   Лао повернулся ко мне и тихо скомандовал:
— Вернись в вездеход, свяжись с посёлком. Пусть высылают электролёт с медиком. Срочно.
   Он говорил едва слышно, но дед уловил суть.
— Сказал же — сидеть смирно! — оборвал старик. — Какой ещё врач? Час мой пришёл. Священника бы надо по-хорошему, да я в бога не верю. Нету его. Баста.
— Чаю тебе сделать?
   Дед не ответил.
— Принеси дрова, — Лао требовательно посмотрел на меня. — Надо протопить дом.
В избушке действительно сквозило сыростью, хотя на дворе стояла весна. Но я быстро сообразил: бригадиру просто нужно отослать меня, чтобы посекретничать с Тоби. Спорить не стал — печь всё равно топить надо, да и Лао здесь главный.
   Я не ошибся. Когда я вернулся с огромной охапкой поленьев, Лао и Тоби сидели у стола и приглушённо спорили. Я бесцеремонно примостился рядом — нечего разводить тайны.
— Врач его первым делом отсюда заберёт, — доказывал Тоби. — Здесь же грязь, сырость. А для него расстаться с этим углом — верная смерть. Он тут лет тридцать живёт, не меньше. Сросся с брёвнами, они теперь одно целое.
— Он не понимает своего состояния, — хмурился Лао. — Какая бы скотская жизнь у него тут ни была, это всё равно жизнь. Если ему полегчает, сам же потом спасибо скажет. А если посмотреть с другой стороны... не факт, что медицина поможет. Зато совесть наша будет чиста — сделали всё, что могли.
Они продолжали взвешивать аргументы, а я молча слушал.
— Ты сам-то что думаешь? — неожиданно спросил Лао, уставившись на меня.
   Я растерялся, не зная, чью сторону принять.
— Печь разжигай, мыслитель, — фыркнул Тоби. — Справишься?
И за кого они меня держат? За ребёнка?
   Через час обстановка изменилась. В избе разлилось живое тепло, старый чайник запел свою весёлую песню, а Тоби вовсю уговаривал старика поесть.
— Супчику горячего сделать? — вкрадчиво ворковал он. — У нас концентрат куриный есть — пальчики оближешь.
— Ты бы лучше собак покормил, — донеслось с лежака. — Они третий день на подножном корму. Вчера, кажись, зайца изловили…
   Тоби всё же умудрился скормить деду домашний творожный блинчик и напоить его горячим крепким чаем.
— Ничего не случится, если мы прибудем в Сунгар на день позже, — неожиданно резюмировал Лао. — Дотянет дед до утра — вызову доктора. Нельзя его бросать в таком виде.
— Я проверил записи на терминале, — поделился позже Тоби. — Предыдущая машина проходила здесь пять дней назад. Дед тогда был ещё на ногах, более-менее держался.
   Весь вечер меня изнутри грызла липкая мысль: если старик останется здесь, его ждёт тихая, безвестная кончина. Умрёт на своей лавке и будет лежать, пока на него не наткнутся — через неделю, а то и месяц. В затяжные дожди колею так размывает, что и на вездеходе не пробиться. А с другой стороны — какая разница, как уходить? Всё это глупые условности. В казенном морга или в пустом доме — один чёрт.
   На ночлег мы устроились прямо на полу. Я уже собирался залезть в спальник, как Лао поманил меня пальцем.
— Подежурь у постели деда, — тихо шепнул он. — Мало ли что. Ночь разделим на троих. Твоя смена первая, до часу. Потом разбудишь меня.
   За грязной занавеской скрывалась крошечная спаленка. Вплотную к лежаку стоял хлипкий табурет с недопитым стаканом чая. Я примостился рядом на старом стуле со сломанной спинкой.
— Вы как закопаете меня... собак заберите. Пропадут они тут одни, — тихо, не открывая глаз, произнёс дед.
— Ты, дедушка, помирать не торопись, — ответил я, стараясь подражать уверенной манере Тоби. — Кто знает, что там, за чертой? Обратной-то дороги нет.
— Был я там... Тьма там кромешная, — глухо выдохнул старик.
— Как это — «был»? — не понял я. Адам промолчал.
— Дедушка, а давно вы здесь осели? — осторожно спросил я, пытаясь приподнять завесу тайны. На ответ особо не рассчитывал, но старик неожиданно отозвался.
— Тридцать лет точно. А может, и все тридцать пять. Потерял я счёт годам.
— А как сюда попали?
   Дед снова замолчал. Я уже готов был смириться с тем, что эту тайну он унесёт с собой в могилу, как вдруг из темноты донеслось:
— Ты когда-нибудь слышал про «Рыцарей свободы»?
— Да, мы проходили это в школе. И пару фильмов я видел.
— Я был одним из них…
   Я ошарашенно уставился на него. Этот немощный старик со скрипучим голосом никак не вязался с образом фанатиков, едва не повернувших историю вспять.  Впрочем, тридцать пять лет назад он был совсем другим. Но «Рыцарей свободы» либо планомерно уничтожили, либо они вымерли сами: после тех нейрохимических пертурбаций, превращавших людей в этих самых «рыцарей», долго не жили.
— Я был молод, глуп, — словно через силу выдавливал слова Адам. — Семья наша страшно бедствовала, вот я и поддался на уговоры. Разве мы понимали, что скрывалось за той словесной шелухой, которую на нас обрушивали? «Строители будущего»... «Надежда мира»... «Люди новой генерации»...  Пункты вербовки выглядели как сказка. Заработки обещали такие, о каких мы и мечтать не смели. Потом начались лекции, изнурительная физподготовка, закаливание. И прививки. Мы-то думали, это для укрепления здоровья, защиты от инфекций и для роста мускулов.
   Старик тяжело вздохнул, его пальцы судорожно сжали край одеяла.
— И как-то незаметно, шаг за шагом, мы начали мыслить иначе. Вдруг стало кристально ясно: самое главное — это приказ. А на остальное — плевать. Нас дико радовало, что мы не несём никакой ответственности за то, что делаем. Мы научились безошибочно делить мир на «своих» и «чужих». Если кто-то из наших попадал в беду, мы бросались на выручку, сметая всё на своем пути. Мир стал предельно простым. По закону любое действие против нас считалось преступлением. Мы же принципиально не могли совершить преступление, поскольку находились под приказом. Вышел, например, циркуляр, разрешающий один раз ударить того, кто посмотрит на нас косо. И мы били. Били так, что люди теряли сознание. Мне было плевать, кто передо мной — мужчина, женщина, старик или ребёнок. Я точно знал: даже если сделаю человека калекой, мне ничего не будет. Мы упивались своей значимостью. Тем, что при нашем появлении люди боялись поднять глаза, ускоряли шаг или просто спасались бегством. Ты не представляешь, скольких я искалечил и забил насмерть…
   Он умолк. Я смотрел на него, не мигая, не зная, верить услышанному или нет.
— А потом меня отправили на фронт, — продолжил старик. — Не передовым бойцом, а в заградотряд. Официально это называлось «Группа поддержки наступательных операций». Располагались мы обычно в паре сотен метров позади линии окопов. Выбираешь точку с хорошим обзором, маскируешься. Выдали шикарную снайперскую винтовку: сорок пятый калибр, пламегаситель, двенадцатикратная оптика, лазерная подсветка, баллистический корректор. Лежишь и наблюдаешь, кто как наступает. Вижу, к примеру, какой-нибудь хлюпик развернулся и пополз назад — сдрейфил. Я — щёлк! Пуля прямо перед его носом, по фонтанчику земли видно. Если голова на плечах есть — тут же развернётся и продолжит атаку. Ну а если упрямится — вторым выстрелом наповал. Чтобы другим неповадно было. Так в уставе прописано. Или другое: забился кто-то в воронку, сжался в комок, думает отсидеться. Щёлк — обдал его землёй. До них сразу доходило, откуда бьют. Как зайчики выскакивали. Но попадались и упорные: прыг — и в соседнюю воронку. И давай ногу бинтовать, будто ранило. Я быстро научился отличать настоящую кровь от симуляции. Щёлк — и нет симулянта. Меня за эти успехи медалью наградили …
   Адам снова замолчал и потянулся к стакану. Я подскочил, помог поднести стекло к его сухим губам. Дед сделал жадный глоток.
— Что я творил… если всё записывать, бумага почернеет. Как-то ворвались в дом, а там две девицы, смазливые такие. Захотелось побаловаться. Присматриваюсь — смотрят косо. Ага, значит, мне развязаны руки. Командую: «Раздевайтесь!» Одна вспыхнула и прямо в лицо мне: «Не дождёшься!» Ну, не разденешься — значит, не разденешься уже никогда. Выхватываю пистолет — хороший у меня был, двадцать второй калибр, ствол удлинённый для прицельной стрельбы, — и щёлк ей прямо в лоб. Вторая завопила, но мигом поняла, что её ждёт, если не подчиниться. Получил я, что хотел. А потом вспомнил другой приказ: тщательно маскировать подобные происшествия. Говорю ей: «Одевайся, я тебе через минуту приз за послушание принесу». Поверила, дура. Спустился к машине, взял гранату. Поднимаюсь, заглядываю — оделась. Значит, пора. Сдёргиваю чеку, швыряю в комнату, захлопываю дверь и отскакиваю на лестницу — за шесть секунд спрятаться можно. И всё. Свидетелей нет.
   Дед затих, тяжело, со свистом дыша. Слова давались ему с колоссальным трудом.   А я сидел словно загипнотизированный. Я знал об этой войне из хроник, но из уст живого очевидца те плоские ужасы вдруг обрели пугающий, осязаемый объём.
— Как же вы спаслись?
— Бросили нас в прорыв. А эти «рыцари»... они ведь только против своих безоружных хороши. Думать-то нас отучили, вот и угодили в глухую засаду. Очнулся в госпитале. Голова чугунная, от подушки не оторвать. Но именно через это ранение ко мне начала возвращаться память. Понимаешь, «Рыцари свободы» ведь почти не помнят, что было вчера. Словно всё происходило не с тобой, а в дурном кино. И чувств никаких. Только холодная схема: приказ, приказ, приказ. А тут во мне живое стало пробуждаться. И вдруг доходит: приказы-то бывают разные — праведные и людоедские. В тот момент для меня это стало открытием, будто Колумб Америку разглядел. Дальше — больше. Стал во всех деталях вспоминать, что вытворял. Мурашки по коже. Днём ещё крепился, а по ночам спать не мог. Приходить они ко мне стали. Все, кого мучил, бил, расстреливал. Никакие колеса не помогали. Перестал день от ночи отличать, бредил. Врач сказал — контузия тяжелейшая, надо в спецпсихбольницу оформлять. Это…
— Совесть проснулась, — неуверенно подсказал я. Дед никак не отреагировал.
— Направление мне на руки дали, ехать самому разрешили. Этим я и воспользовался — рванул так, что пятки засверкали. Где поездом, где попутками. Бежал, сам не зная куда. От себя ведь не убежишь. Вот так и осел здесь. Сказал, что контуженый, в городах жить не могу. Дорога тогда ещё была живая, транспорт шёл плотно, а сторожить этот Богом забытый тракт никто не рвался — дичь кругом. Вот меня и взяли без лишних вопросов, а свои документы я ещё по пути в болото выкинул. С тех пор тут и кукую. Мужества не хватило вовремя удавиться…
   Его голос мелко задрожал.
— Дед, но ведь тебя туда обманом заманили, — горячо зашептал я. — Человеческой сути против воли лишили! За что ты себя так казнишь?
— Ты помалкивай, — оборвал он. — Не священник, чтоб мне грехи отпускать. Я тебе это зачем выложил?  Молодой ты ещё. Должен знать: не на всякое преступление есть людской суд. А грех — он и есть грех. У него нет размера, это тебе не рубаха. И смерть его не искупает. А ежели что-то смертью и смывается, так то не грех вовсе был, а обычная грязь. Ты грязи-то не бойся, не испачкавшись по жизни не пройдёшь. Понял?
   Я не стал вникать в его страшную логику, просто кивнул. Дед заметил это и, посчитав, что нравоучение достигло цели, устало закрыл глаза.
— Ты почаще глаза-то закрывай... Закрывай и на мир смотри. Тогда внутреннее зрение откроется. Оно не обманет. Оно чувствует, что… Его бессвязные рассуждения перешли в глухое бормотание. Старик засыпал.
   Я пытался вообразить его молодым, свирепым «рыцарем», но в голову лезли лишь заезженные кадры из военных кинолент.
   Кто-то тяжело опустил руку мне на плечо. Я вздрогнул и обернулся.
— Иди ложись, — тихо сказал Лао. — Мой черёд.
Я забрался в спальный мешок, но сон не шёл. Перед глазами не стояли кошмары ушедшей войны, нет. Я просто пытался понять: человек сам выбирает свою судьбу, или это она безжалостно ломает его под себя?
   Утром меня бесцеремонно растолкал Тоби.
— Вставай. Помоги гроб внести.
Я вскочил, ошалело протирая глаза.
— Чего уставился? Отмаялся старик, — хмуро бросил Тоби. — Лао уже связался с шерифом. Тот дал добро на захоронение.
   В голове глупо промелькнуло стандартное: «Отдал Богу душу». Но, вспомнив ночной разговор, я подумал: может не богу, а чёрту?
   Мы затащили тяжелый гроб в избу и водрузили прямо на обеденный стол. Лао заставил меня до блеска вымыть пол. Затем мы бережно переложили исхудалое тело старика. На левом запястье Лао вдруг заметил странный, глубокий белый рубец.
   Тоби присмотрелся, нахмурился:
— Должно быть, вены когда-то вскрывал.
   День выдался серым, беспросветным, моросил нудный мелкий дождь. Мы отнесли ношу на крошечное кладбище и отыскали скрытую еловыми лапами яму. Судя по свежему срезу земли, вырыта она была совсем недавно.
   Гроб опускали в гробовом молчании, но стоило первым комьям земли ударить по крышке, как псы, державшиеся в некотором отдалении от нас, подняли такой жуткий, надрывный вой, словно оплакивали покойника за весь род человеческий.
   В свежий холмик Лао вогнал грубую палку с дощечкой, на которой ножом было вырезано короткое: «Адам». Ни дат, ни фамилии.
— Не думаю, что его действительно так звали, — не удержался я.
   Тоби глухо кивнул.
— Это имя ему местный шериф приклеил. Не нынешний, а тот, кто тогда был. Прямо сказал: «Догадываюсь, парень, кто ты и откуда прибежал. Но раз ты решил остаться здесь — значит, человек». И нарёк Адамом. На древнем языке это и означает — «человек». Вот так-то.
   Я опасался, что собак придётся силой загонять в кузов, но они, к нашему удивлению, послушно шмыгнули внутрь, едва я распахнул заднюю дверцу вездехода.
— Понимают, твари, — тихо заметил Тоби. — Не хотят оставаться на проклятом месте.
— Проклятом? — обернулся я. Но Тоби развивать тему не стал. Может, он тоже когда-то слышал исповедь деда?
   Перед тем как завести мотор, мы ещё раз молча окинули взглядом опустевшую избу.
   Я забирался в кабину осторожно — предстояло делить тесное сиденье с двумя притихшими псами. Всё было готово к старту, но машина не трогалась. Лао и Тоби молча смотрели друг на друга, словно вели беззвучный, тяжёлый спор.
   Я вопросительно уставился на бригадира.
— Подожди пару минут, — жёстко обронил Лао. — Нужно закончить дело.
   Он решительно вышел наружу, хлопнув дверью, защёлкал замками багажника, достал тяжелую канистру с бензином и твёрдыми шагами направился обратно к дому.