de omnibus dubitandum 49. 488

ЧАСТЬ СТО ДВАДЦАТАЯ (1716-1718)

Глава 49.488. Я ХОТЬ И ЦАРЬ, А НА РУКАХ У МЕНЯ МОЗОЛИ…
    
    Это было в дни, когда якобы вернувшийся (фантазиями лукавых романовских фальсификаторов и их верных последователей современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности - Л.С.) из заграничного бегства Алексей на Верховном Суде в аудиенц-зале кричал в лицо царю: "Велик ты, Пётр, да тяжёленек, злодей, убийца и антихрист! Проклянёт бог Россию за тебя!" - в дни, когда древняя, в горлатной шапке, в охабне, разбойничья, раскольничья, бородатая Русь лицом к лицу стала перед царём, проклиная его проклятием сына.

    В эти дни в Питербурх со всех сторон государства везли в кибитках, гнали по трактам увязанных в колодки по двое, по трое - десятками, сотнями, тысячами свидетелей, участников, их родственников, их свойственников, их друзей и врагов, виновников "слова и дела" государева.

    Давно и досыта набиты тюрьмы, а очные ставки всё умножают очные ставки, и в застенках не хватает верёвок и топоров. Запамятованное одним, скрытое болью, когда пилилась нога, или всё тело, вытянутое дыбой, готово было лопнуть, как перезвеневшая струна, - вспоминается другим и третьим и десятым - на дыбе, на огне, на виселице, под взмахом топора, который ещё осмеливается блестеть на солнце.

    И вот первого снова вздымают на дыбу, и по спине его, прорванной клочьями загнившего мяса, снова хлещет верёвка, вырывая новое признание - о четвёртом, о пятом, о шестом.

    А пятый, задавленный петлёй, ведёт на плаху седьмого, а шестой, взятый в кнуты, обзывает новых пятнадцать. Двадцатую фамилию прошептали синие, скоробленные губы умирающего. И двадцать первую! И ещё одну! И ещё! Кого же? Врага, с которым давние счёты. Личного своего обидчика, - пусть и он изведает силу царёва кнута. А может быть, соседа? Даже близкого. Но чтобы отпустили хоть сейчас! Хоть на сегодня! Хоть на минуту! Нет! Никому пощады нет! Всех сюда! Жену, брата, сестру, вчерашнюю любовницу, всех, кто видел, кто слышал, кто не осмелился видеть и слышать, всех, кто посмел догадаться и кто догадаться не посмел. В застенок! Да постойте же! Ни капли не осталось сознания, кровь выцежена из этих обвисших освежеванными тушами тел, смертью схвачены их глаза - и сами они не знают, что говорят. Постойте же! Шатается застенок, дыба устала, кровавым потом вспотели палачи, кидают в угол измочалившуюся верёвку, кидают в угол иступившийся топор.

    А люди всё идут и идут на муку. И жизнь всё идёт и идёт, не узнавая сегодня тех, кто был ей нужен вчера. От друзей царевича Алексея простёрся кровавый след до собственных друзей императора, до князя Якова Долгорукова, до графа Бориса Шереметева, до Баура, до неудачливого навигатора Голицына, до Стефана Яворского, до Иова Новгородского, - да что Стефан и Иов, если сам князь-папа Ромодановский (по версии Александра Касаткина, родной отец клона лжеПетра [Исаакия (Фридриха Петера Гогенцоллерна)], сам светлейший Меньшиков - брошены на подозрение.
   
    ...Проснувшись в четвёртом часу утра (см. на фото средневековая кровать в замке*), когда дрянненький питербурхский рассвет, которому, казалось, никогда и не родить дня, обмазал молочным киселём окна, клон лжеПетра [Исаакий (Фридрих Петер Гогенцоллерн) – Л.С.] опухшими и со сна простодушно-добрыми глазами с минуту смотрел на узорчатые городки муравленой, с утра жарко натопленной печи. В нос шибало гуляфною водкой, какую подливали в печь для духу, на языке налип колтун после вчерашнего канупера и "большого орла", хваченного на ассамблее у Алексашки, а тесноватый, в затейливо голубую кромку ночной колпак слез на бровь и натёр лоб до боли.

*) Автор с ником MACHUTKA_ALFI в своей статье на ЖЖ "Английский дом. Интимная история (Люси Уорсли)", пишет, - в Средневековье все домочадцы спали с одной кровати (так было теплее!) Вообще не было личного пространства в то время у людей.
«В Средние века не существовало особых комнат для сна. В каждом доме имелось жилое помещение, где хозяева отдыхали: ели, читали, принимали гостей – одним словом, проводили там все свое время. Тогда никому и в голову не могло прийти, что можно спать отдельно от всех остальных, на собственной кровати»
«Даже роды на протяжении веков проходили в присутствии зрителей. Лишь в XIX веке спальня стала помещением, закрытым от посторонних и предназначенным исключительно для сна, занятий сексом, рождения на свет младенцев и отхода в мир иной. Наконец в XX веке последние два действа переместились из спален в медицинские учреждения»

«Средневековый дом феодала (см. фото) – единственный на всю округу очаг культуры и надежное укрытие – был чем-то вроде школы-пансиона, где росли и воспитывались бывшие обитатели убогих лачуг из окрестных селений. Днем они прислуживали своим хозяевам, ночью – спали на полу в их жилищах. Многие из тех, кто работал при замке, ночевали прямо на своих рабочих местах: прачки – в прачечной, привратники – в сторожках, повара – возле кухонной печи. Согласно записям в домовых книгах эпохи Тюдоров, в имении Саттон-Плейс в графстве Суррей поварята спали в одной комнате с хозяйским шутом. Обитатель средневекового дома делил постель с множеством других домочадцев. В книгах часто пишут, что люди Средневековья не имели представления о личном жизненном пространстве. В отличие от нас, люди Средних веков большую часть времени проводили на виду у всех»

Редко-редко они уединялись: «Они все-таки время от времени пользовались случаем и уединялись: хозяин дома и его жена скрывались за пологом на своем супружеском ложе, влюбленные в теплые майские дни убегали в лес, верующие приходили в часовню молиться в одиночестве»

Как устроена была кровать: «Большинству людей эпохи Средневековья кроватью служил тюфяк, набитый сеном или соломой. Тюфяки шили из тика – грубой полосатой материи, из которой и сегодня шьют матрасы. Для обозначения матраса также употреблялось слово palliasse (от фр. paille – солома). Около 1452 года Джон Расселл в своей «Книге по воспитанию» объяснял, как устроить постель размером 3;2 метра для нескольких человек. По его словам, следует собрать «мусор» (конечно, имеются в виду опавшие листья, а не пакеты из-под чипсов) и набить им матрас. Затем набивку надо как можно ровнее распределить по всему матрасу, «убрав большие комки. Каждый простой матрас необходимо «умело утрамбовать… согнав комки к краям». Судя по описанию, не самая удобная постель, но, наверное, все-таки более мягкая, чем пол. На одной большой кровати устраивалось сразу несколько человек – это было нормально, и никто не возражал: тепло и безопасно. Французский разговорник для средневековых путешественников включал следующие полезные выражения: «С тобой неудобно спать», «Ты тянешь на себя все одеяло», «Ты пихаешься во сне»». Поэтому привычка Петра брать в постель своего ординарца, не выглядела в то время чем-то предосудительным...

А в семьях укладывались так: «Старшая сестра – у стены, наиболее удаленной от двери, затем по старшинству все остальные сестры, затем мать, отец и сыновья от младшего к старшему, затем чужие люди, будь то бродячий торговец, портной или нищий». Получалось, что незамужних девиц предусмотрительно клали как можно дальше от неженатых мужчин, а супруги, муж и жена, лежали вместе посередине. А вот знаменитое описание постели для прислуги в елизаветинскую эпоху, представленное Уильямом Харрисоном: «…Хорошо еще, если им было чем укрыться, потому что чаще они спали на голых тюфяках, из которых торчала солома, коловшая тело». Однако к его словам следует отнестись скептически, потому что Харрисон не приветствовал комфорт. Он сетовал на то, что англичане превращаются в неженок, пекущихся об излишних удобствах. Подушки, говорил он, прежде «клали лишь в постель роженицам». Как же изменились времена, если даже мужчины хотят спать на подушках, не довольствуясь «справным гладким бревном под головой»!»...

«Если верить словам одного из персонажей Тобайаса Смоллетта, в георгианский период на великосветском балу в Бате стоял нестерпимый смрад: «Вообразите себе букет ароматов, испускаемых гнилыми зубами, больными легкими, брожением в кишках, потными ногами, подмышками, мокнущими язвами и прочими выделениями»[56]. В 1750 году Джон Уилкс отмечал: «Женщины нашего острова никогда не моют благородные части своего тела». В XVIII веке лорд Джон Харви, описывая придворных, толпившихся в жаркой комнате королевского дворца, уточнял: «Как всегда, обливаются вонючим потом».Как ни странно, снова стать убежденными поклонниками мытья британцев подвигла религия. Методист Джон Уэсли внушал прихожанам, что опрятность сродни благочестию»

«До появления ванны со сливом (это произошло в 1860-е) слугам состоятельных господ викторианской эпохи приходилось работать в поте лица: греть воду, а потом разносить, порой расплескивая, по комнатам, которые, строго говоря, не были оборудованы для мытья. Труд домашней прислуги ценился относительно дешево, и англичане не спешили проводить водопровод на верхние этажи своих жилищ.Чтобы наполнить стандартную ванну водой на 15 сантиметров, требовалось 45 литров воды (то есть 45 килограммов). В городских домах воду обычно поднимали вручную из полуподвального этажа. Потом грязную воду так же вручную сносили вниз»

«Начиная с 1860-х в домах, на втором этаже, начинают появляться ванные комнаты с водопроводом, и обычай таскать воду ведрами уходит в прошлое»
«Как и купание в ванной, мытье головы не приветствовалось на протяжении двух столетий, начиная с 1550 года. Врачи того времени крайне отрицательно относились к «мытью головы в холодной воде, особенно зимой». О том же говорил и Рэндл Холм, перечисляя обязанности цирюльника XVII века: помимо всего прочего, тот должен был «протирать волосы салфеткой, промокая пот и грязь». XVII век стал эпохой париков. Мужские парики впервые появились в Лондоне в 1660-е годы. Моду на них завел Карл II, вернувшийся на английский престол из Франции. Пока Карл находился в изгнании во Франции, он носил парик. Сэмюэл Пипс поначалу с подозрением отнесся к новому веянию, потом засомневался и наконец четырьмя годами позже расщедрился на собственный парик. Объяснил он свой поступок так: «Очень уж много сил приходилось тратить на то, чтобы содержать в чистоте свои волосы»

А куда ходили в туалет? «Слуги низшего ранга во дворце Хэмптон-Корт справляли нужду в огромном общественном туалете, называемом Общий нужник, или Великий дом облегчения. Он был рассчитан на четырнадцать человек. Из этого гигантского сооружения экскременты поступали в резервуар, омываемый водами крепостного рва. Резервуар источал жуткое зловоние, и его часто приходилось чистить вручную. Несчастных слуг, исполнявших эту обязанность, называли «говночистами». Правда, многие при дворе ленились ходить в общественный туалет, предпочитая мочиться в камины или справляя нужду в коридорах. Во дворце работали сотни слуг мужского пола, и туалетов на всех не хватало. Иногда, тщетно пытаясь улучшить санитарное состояние дворца, его управители мелом чертили на стенах христианские кресты в надежде, что слуги побоятся осквернять религиозный символ. Особым распоряжением было запрещено мочиться в кухонные очаги (видимо, это была распространенная привычка)»
«Многие горожане справляли нужду прямо на улице не только в эпоху Средневековья. Живший в XVII веке Сэмюэл Пипс был с женой в театре, когда у нее прихватило живот, и ему пришлось вместе с ней «выйти на Линкольнс-Инн, и там, присев в уголке, она сделала свое дело». Столетием позже Казанова, посетив Лондон, был немало удивлен, лицезрея в Сент-Джеймсском парке «задницы тех, кто в кустах отдавал дань природе».»

Получается, для Казановы это было ненормально? В Италии эти было не принято?
Бедные слуги!! «каково ей приходится осенью, едва наступят холода: «Я работаю не покладая рук. С тех пор как начали топить камины, времени на отдых не остается совсем. По утрам я встаю в половине шестого или в шесть, а ложусь около полуночи. Устаю так, что плакать хочется».»

«Во времена Тюдоров и Стюартов от четверти до половины населения страны зарабатывало себе на жизнь услужением в чужих домах, и узы, связывавшие хозяина и слугу, представляли собой одну из типовых моделей социальных взаимоотношений. Труд слуги не считался зазорным: слуга находился под покровительством своего господина и пользовался общественным уважением. Он с удовольствием носил герб своего хозяина или плащ определенного цвета, а также форменную одежду, называемую «ливреей» и вместе с постелью и столом предоставлявшуюся ему в дополнение к жалованью. Люди гордились тем, что служат человеку, который в обмен обеспечивает их жизненные потребности. Очевидно, что к началу XX века от подобного отношения к работе слуги не осталось и следа, однако еще в 1900 году
прислуживание в частном доме оставалось основным источником рабочих мест для женщин»

«Если говорить о технических достижениях XX века, то величайшим из них стала вытяжка, позволившая превратить кухню в часть жилого пространства".

    Отхаркнув в угол утреннюю дрянь, клон лжеПетра [Исаакий (Фридрих Петер Гогенцоллерн) – Л.С.] кивком головы обронил колпак и приподнялся на локтях: по утреннему этому его знаку дежурный денщик мчался с рюмкой анисовой, и - царь начинал утро. Но в комнате было тихо, насморочный сквозняк, подувавший от незамазанного окна, колыхал натянутый под потолком тент; ожидая денщика, клон лжеПетра [Исаакий (Фридрих Петер Гогенцоллерн) – Л.С.] поднял глаза на провисшую перину тента, на которой за ночь пробились жёлтые капли испарений, и в момент этот ощутил бередливое, будто от щекотки, беспокойство. Это беспокойство овладевало им всегда, если забывал он о нужном, о чём, проснувшись, надлежало вспомнить в первую же минуту.

    Опершись о кровать, он встал на ноги, пошёл к окну, чуть сгорбившись  - той неправдоподобной, ныряюще-косолапой, на всю ступню походкой чужеземного моряка, какую всю жизнь старался в себе выработать.
   
    Кисельный рассвет вяло растворялся над городом, и сквозь слюду окна новая мостовая казалась в нём наспех размазанной чёрной икрой. Десятка два пленных шведов мели главную першпективу большими, не в рост им, метёлками. У парапета каменной набережной, где в утренне оживающей зыби крутились пришвартованные шлюпки, верейки и ботики, распаковывали ящик с венецианской беседкой из алебастра и мрамора, о которой царь хвастливо сказал на вчерашней ассамблее нагловатому голландскому шкиперу, обыгравшему его в шахматы: "Вот проживу три года - буду иметь сад лучше, чем у французского короля в Версале".

    Из переулка браво выскакала на першпективу коляска с офицером, но того, как шведы стали во фрунт, будто по команде "мушкет на кра-УЛ", поджимая мётлы к животам, царь не заметил: он вспомнил, наконец, то, что обеспокоило его ночью.
   
    - Орлов! - сказал клон лжеПетра [Исаакий (Фридрих Петер Гогенцоллерн) – Л.С.] хрипловатым басом, но в голосе его не прозвучало зова, - так мог бы сказать он всякое другое слово.

    Ожидая, он отошёл к столу, на котором лежали долота, бумаги, клистирная трубка, карандаши, циркули, зубные щипцы, и потянул корректурный газетный лист, который до выпуска обычно подписывал сам.

    Прикрыв рукой чуть-чуть задёргавшийся правый глаз, чтоб не мешал читать, клон лжеПетра [Исаакий (Фридрих Петер Гогенцоллерн) – Л.С.] скользил взглядом по первой странице, прочёл о том, что "на Москве за прошедший месяц родилось мужеска и женска полу триста восемьдесят шесть (386) человек", и что "индейский царь послал в дарах Великому Государю Нашему слона и иных вещей не мало", поправил в слове "Царь" большую букву на маленькую, и опять голосом громким, но без зова, сказал:
   
    - Орлов!
   
    Однако в соседних покоях было по-прежнему тихо.
   
    Клон лжеПетра [Исаакий (Фридрих Петер Гогенцоллерн) – Л.С.] швырнул газету на стол: он не любил и не умел терять время, а главное - то, что вспомнил он, не терпело отлагательства: дела о доносах, да разве ещё кораблестроение он не откладывал никогда, полагая, что всё остальное может подождать. И сейчас его сердила не пылкая нерадивость денщика, который, раздев на ночь государя, удрал, должно быть, пьянствовать, а то, что он, Петр [Исаакий (Фридрих Петер Гогенцоллерн) – Л.С.], должен ждать.

    В соседней комнате виновато скрипнула дверь, но, не дожидаясь пока войдут, царь кинулся к постели и сбросил подушку на пол. Под подушку обычно укладывал он на ночь свой сюртук, в карманы которого набивались за день бумаги, донесения, указы, письма. Вытащив сюртук, он обшарил карманы, разыскивая донос Орлова "о слове и деле государевом", какой вчера ночью, раздевая, подал ему Орлов, но доноса в карманах не было. Не иначе - Орлов спохватился и украл свой донос.

    Мундир из руки царя скользнул на пол, а лицо задёргалось в судороге, кривившей всю правую сторону лица, как будто он озорно и страшно подмигивал. В беспамятстве, какое овладевало им в гневе внезапно, как припадок - клон лжеПетра [Исаакий (Фридрих Петер Гогенцоллерн) – Л.С.] шагнул к двери, чтоб пойти самому в караульную, на улицу, в сенат, по пути к доносу, как дверь отворилась, и на пороге обозначился дежурный офицер в зелёном, с красными отворотами, преображенском мундире. Офицер вытаращил от страха ничего не видящие глаза и гулко, как в бочку, отрапортовал, что дежурство денщика Орлова кончилось ночью, когда его величество изволил уснуть, и что посланы караульные, чтоб отыскать и доставить.

    У офицера было белое, будто мукой обсыпанное лицо, а вытаращенные глаза казались вываренными, и, скользнув по ним взглядом, клон лжеПетра [Исаакий (Фридрих Петер Гогенцоллерн) – Л.С.] понял, что невозможно, чтоб желание его не было исполнено, и, от этой мысли успокаиваясь, сказал, почесав под мышкой:
   
    - Сорочьего порошку, рюмку анисовой и рапортовать извольте: кто есть для докладу?
   
    - Князь Голицын пришёл из Голландии, Салтыков Фёдор, герцога голштинского камергер Берхгольц, вашего величества... - с любовной чеканностью, как с детства затверженную молитву рапортовал офицер, расправляя грудь, готовую разорваться от счастливого сознания, что на сегодня грозу как будто проносит мимо.

    Утреннего гнева царя, особенно после ассамблей, боялись как грозы: многим в государстве утренний его кашель стоил головы.
   
    - Постой, постой, - перебил царь, - Голицына впусти, покеда не найдут Орлова, остальным соблюдать силянс...
   
    Офицер подался назад, выпал за дверь, и тотчас, будто он ждал за дверью, в комнату ступил человек лет тридцати-тридцати трёх, щёгольски выбритый, в алонжевом парике копной, в камзоле цвета негустого шоколада и в чёрных шёлковых чулках, заправленных в очень тесные, должно быть, жавшие башмаки.

    Войдя, Голицын подогнул колени, чтоб опуститься на пол, памятуя царский указ о почтении, но клон лжеПетра [Исаакий (Фридрих Петер Гогенцоллерн) – Л.С.] крутым, протыкающим движением большого пальца остановил его, подошёл вплотную, стал поворачивать, вертеть его как манекен, обсматривая со всех сторон: пощупал сукно на новом немецком кафтане, с торчащими, тугими, как стекло, фалдами на проволоках, оправил поплывший на запотевшем темени парик, погладил толстую княжескую ногу, обтянутую в чулок.
   
    - Чулок отменный, - сказал, наконец, государь, - за такие чулки шёлковые аглицкие плачено мною было полвосемь гульдена.
   
    Но тотчас отскакивая от своих слов будто от бугра, заговорил в упор, дыша на Голицына смрадом сопревшей водки.
   
    - Известны ли вам, князь, статьи, коими по указу нашему 11-го генваря велено было недорослям ехать в европские государства для науки воинских дел?
   
    Удивленный внезапностью вопроса, князь поднял глаза на царя, но, уколовшись на единственный его левый глаз, который как бы смотрел за два, когда лицо клона лжеПетра [Исаакия (Фридриха Петера Гогенцоллерна) – Л.С.] кривилось судорогой, подумал о том, что он пропал и пропал беспощадно.
   
    - Известно, государь.
   
    - А ведомы ли вам чертежи или карты, компасы и прочие морские признаки?
   
    - Ведомы, государь.
   
    - Зер гут, ваше сиятельство, - усмехнулся клон лжеПетра [Исаакий (Фридрих Петер Гогенцоллерн) – Л.С.], - а владеешь ли судном в бою? - голос государя всё повышался, всё рос, чтоб дорасти до пронзительного, бьющегося дисканта. - Искал ли быть на море во время боя? А ежели, не случилось, искал ли с прилежанием, как в то время поступать? Зер, зер, ваше сиятельство, гут, однако не вами ли писано велико желание простым на Московии солдатом быть, понеже все дни живота наукой утрудили?
   
    - Государь! - воскликнул Голицын.
   
    - Постой, если я говорю! Пишешь, что кроме природного языка никакой не можешь знать, и лета ушли от науки, и на море тебе никоторыми силами быть невозможно... А про то ведаешь, что я до юношества не только моря, лужи боялся? Про то ведаешь? - переспросил он, приближая своё лицо, перекошенное судорогой, к перекошенному страхом лицу Голицына. Защищаясь, Голицын поднял руку к горлу, будто сдавила горло петля смешанного с отвращением страха. Он хорошо знал пункты, какие писал царь комиссару князю Львову о 34 недорослях, определенных в "навигацкую науку"; в пунктах этих "безо всякие пощады превеликое бедство" сулилось тем, кто науки не одолеет.
   
    - Государь, - воскликнул Голицын, улавливая, наконец, царскую паузу, - в те дни пришёл я в сомнение и печаль, видел в себе, что положенного курса навигацкой науки не управлю, паче натура моя воистину не может снести мореходства...
   
    Сказав, Голицын посинел от ужаса за произнесённые им слова. Многое прощал Петр [Исаакий (Фридрих Петер Гогенцоллерн) – Л.С.], а боязни к морю не прощал.
   
    - Денщик вашего величества Орлов найден и доставлен в караул, - крикнул с порога дежурный офицер так громко, как, вероятно, вахтенные блуждающих кораблей "кричат землю".
   
    Клон лжеПетра [Исаакий (Фридрих Петер Гогенцоллерн) – Л.С.] усмехнулся - то ли гневным своим мыслям, то ли случаю, миловавшему Голицына, - сказал безразлично:
   
    - Ваше сиятельство, от отцов и дедов титул имеете... Но, ваше сиятельство, помни, - титулы из моих рук даются и за качества, не гусям присущие, кои, как ведомо нам, Рим спасли, за качество, личной, особливой натуре присущее, могу я булочника посадить в сердце выше нерадивого княжеского недоросля... Ступай, ваше сиятельство...
   
    Голицын упал на колени; чёрный шёлковый чулок, неприспособленный к русским законам почитания, треснул по шву. Царь, оборотя руку ладонью, протянул её Голицыну для поцелуя. Коснувшись губами руки, Голицын ощутил твёрдую копытью ладонь с мозолями, пахнувшими табаком, и жёлтые пальцы с обломанными ногтями.
   
    - Видишь, - сказал клон лжеПетра [Исаакий (Фридрих Петер Гогенцоллерн) – Л.С.], - я хоть и царь, а на руках у меня мозоли, а всё оттого, что хочу показать вам пример и хотя бы под старость видеть достойных помощников и слуг отечеству...
   
    И, тотчас забывая о Голицыне, которому он сказал всё, и, переставая его видеть, приказал позвать Орлова.