Сны Сергея

Сон первый. Я «музей»

...Постепенно глаза привыкают к темноте. Ещё не вижу, но понимаю, что не один. Среди своих. Шум доспехов. Мы спускаемся по лестнице вниз, в подземелье. Наш замок осаждён. Враг одолевает и уже вот-вот может прорвать оборону.
Здесь, внизу, происходит последнее совещание, военный совет. Единственный для нас выход — раскрыть древнюю тайну подземного хода и сделать из него подкоп в стан врага. Времени нет, но и суеты нет. Все действуют слаженно. Растёт ощущение единства, силы и правды. В мерцании жёлто-красного света факелов камни подземного хода словно оживают. Они громким эхом усиливают шум доспехов и оружия, заглушая все остальные звуки, мысли и чувства. Свод становится ниже, а в вокруг темнее.
Мы останавливаемся. Это подземный зал, где можно последний раз проверить доспехи и оружие перед решительной схваткой. Смертельной схваткой. От этого повышается адреналин, а грудь распирает от предстоящего подвига. Каждый готовится по-своему. Все молчат. И в этой сосредоточенной тишине вдруг откуда-то доносится приглушённый шум, какие-то чуждые, посторонние звуки. Мы все замираем. Я уже не слышу, но чувствую, как от глухих низких ударов содрогается земля. Я вижу, как в темноте начинаю трескаться камни в кладке стены. Всё становится ясно: осаждающие сами ведут подкоп. Скоро они будут здесь.
Мы накрепко закрываем окованные металлом дубовые двери в коридор, ведущий дальше из этого зала. Они задержат врага не на долго, но уменьшат их натиск. Мы опускаем прочные металлические решётки. Уже скоро враг окажется здесь и упрётся в эти решётки и наши пики. Ну же! Мы готовы его встретить.
Вот земля дрогнула последний раз, и наступила тишина. Одна огромная извилистая черная тень промелькнула по стене и коснулась двери. И в тот же момент повсюду с оглушающим лязгом разразился бой.
Я не понимаю, но уже не ощущаю себя одним из рыцарей, сражающихся в подземном зале. Сознание словно отделяется охватывает разом всю картину боя. Сквозь постепенно растворяющуюся пелену я вижу весь замок, словно слоёный пирог. Враг нападает одновременно на всех ярусах подземелья. На каждом этаже у дверей, через которые прорывается враг, идёт жестокий бой. И вот на самом нижнем уровне, там, где был я, враг наносит обманный удар мечом, и я вижу, как защитник медленно начинает оседать на пол. Словно в замедленной съёмке я вижу, как вражеские воины уже готовы растоптать поверженного защитника и прорваться в замок. Они уже предвкушают победу. Но выше, на трёх других ярусах, заранее подготовившиеся к нападению защитники легко разбивают врага. Стальная лавина рыцарей спускается вниз и довершает разгром. Полная победа! Становится нестерпимо холодно, силы уходят, сознание угасает, и всё погружается в кромешную тьму.
Почему я в кандалах? Я раб, пленник? Нас много. Мы бредём по пыльной дороге под конвоем воинов в чёрном, как те, нападавшие. Не понимаю… Я был тем последним защитником, на нижнем ярусе при штурме? Меня взяли в плен? Но мы же победили! Почему я ничего не помню?
Вроде бы ещё день, светло, но всё, что вижу это дорога под ногами, по бокам другие закованные пленники, впереди такие же спины и головы. Я оказываюсь перед воротами. Здесь конвоиры передают нас другим. Успеваю окинуть взглядом стену. Она кажется бесконечной, что в обе стороны, что ввысь. Вместе с другими захожу или нас заводят внутрь. Никаких факелов или другого освещения. Слева вдоль стены угадываются настилы, образующие несколько этажей. Они проходят по всему периметру, но теряются в непроглядной тьме. Всюду на настилах стоят рабы, прикованные к стене странным образом. Внутри только ноги в оковах и спины. Их головы и руки высунуты наружу сквозь маленькие оконца-бойницы, через которые дневной свет и проникает внутрь, превращая непроницаемый мрак в сумерки, и тускло освещая спины рабов. Снаружи их руки распластаны горизонтально вдоль стены и прикованы к ней. Впрочем, оковы скорее поддерживают руки, чем сковывают их. Понимаю, что не могу этого видеть, но я это откуда-то знаю, как будто кто-то мысленно мне всё это объясняет и показывает. Словно мне объясняют правила поведения здесь.
Мы останавливаемся. Все дырки в стене заняты. Нас, новую партию, некуда поставить. Свободных мест нет. Но растерянность наших сопровождающих длится лишь долю мгновения.
Я почему-то стою первым. Голова готова взорваться. Я удивлён, поражён и страшно возмущён собственным поведением. Я не могу понять, почему так быстро смирился? Ещё не давно, я готов был броситься в бой, не боясь смерти. Что случилось? Почему я так легко покорился врагам? Почему веду себя как покорный раб?
Тем временем наши хозяева позвали врача. Он входит, в белом халате и белой шапочке, через те же ворота. Надсмотрщик молча указывает ему на человека в стене. Врач подходит к нему и останавливается. Он смотрит на него, затем подходит вплотную, вонзает тому в спину нож и начинает вскрывать. Видно лишь чёрное, уже сгнившее мясо. Мёртвому узнику расковывают кандалы на ногах, подхватывают за ноги и сбрасывают вниз наружу. Меня охватывает отвращение. Не в силах смотреть на это мерзкое зрелище, я отворачиваюсь. Место уже свободно, место для меня, но не это место. Сюда почему-то переводят узника от другого окна-бойницы. Он занимает место сброшенного мертвеца, а я должен занять его место.
По крутой каменной лестнице карабкаюсь в сумраке вдоль стены на самый верхний настил. Моё место самое крайнее слева. Снова я крайний в ряду. Меня хотят приковать, но кандалы слишком малы для моих ног. Мне делают поблажку и лишь указывают делать как все. С уже погасшим внутренним возмущением я покорно просовываю руки и голову наружу.
Всё внутри замирает. Меня поражает громадная разница между высотой, на которую я только что карабкался по настилам внутри, и той высотой, что открылась мне теперь снаружи. Это невозможно! Сражавшиеся руки, израненное тело, уставшие от долгой дороги ноги становятся лёгкими и почти невесомыми. Даже душа, которая должна страдать, хочет петь от восторга. Как же здесь хорошо! После жестокого сражения в дрожащем свете факелов в подземелье, карабканья в полутьме с яруса на ярус в этой тюрьме-крепости вдруг чистое и бесконечно высокое голубое небо, яркая зелёная трава, серые горы вдоль всей линии горизонта, а за ними растворяющиеся в серо-голубой дымке вторая и третья цепь гор. Столько света! простора! красок! Руки, распластанное вдоль стены, ощущаются расправленными крыльями. Только ради этого, совершенно нового взгляда на мир стоило жить. Теперь и умереть не жалко. Восторг в душе сменяют блаженство и благодарная покорность. Стена, сквозь которую я появился в этот мир, и впервые увидел его, поистине огромна. Ровными рядами торчат из неё головы и руки других узников. От открывшейся высоты и бескрайнего простора просто захватывает дух.
От цепи гор на горизонте сквозь зелёную равнину ведёт дорога. Я ещё не вижу, не могу её видеть, но просто знаю, что она есть. Глаза опускаются вниз на огромный камень в основании моего окна. Взгляд медленно скользит ниже по неровным запылённым камням. Камни становятся всё меньше и меньше, пока не утрачивают своих очертаний, превращаясь просто в светло-серую стену. И там, где стена упирается в яркую зеленю травы, я вижу дорогу. Должно быть в этом месте в стене есть ворота. Около них вдоль дороги беззаботно прогуливаются богатые мои новые хозяева. Не только знать, но и их слуги – они все теперь для меня победители и хозяева. Какие же они все крошечные!
Вокруг стоит такая тишина, что я слышу, как далеко-далеко внизу переговариваются. Я различаю женские голоса и пытаюсь найти, кто говорит. Слышу чьи-то слова о красивом лице и понимаю, что кто-то указывает рукой наверх, на стену, на… меня. Сквозь эту невозможную даль я вдруг вижу Её, вижу её лицо. Она смотрит прямо мне в глаза. Она осмелилась улыбнуться побеждённому врагу, пленнику, своему рабу. Они уходят. Я вижу, как Она в сопровождении своих служанок или подружек подходит к воротам и пропадает из поля рения. Время идёт, но меня всё не покидает видение её лица и устремлённых на меня глаз. Я вижу лица той девушки и показавших ей меня служанок совсем близко, словно они передо мной. Это видение не отпускает меня. Слёзы счастья наворачиваются на глаза. Я не хочу в этой жизни видеть больше ничего. Я это уже видел. Чувство благодарности судьбе наполняет меня всего.
К действительности меня возвращает грубый окрик сзади. Видение исчезает, и оказывается, что уже ночь. С того места, где сквозь узкое оконце в верхнем ярусе я высунут наружу и распят, видно, как освещены слева башни нашей исполинской тюрьмы-крепости. Свет не доходит до земли. Не видно той ярко-зелёной равнины, с которой победители разглядывали пленных. Внизу непроглядная черная бездна, и лишь ощущается огромная высота и грандиозность этой страшной постройки.
Снова следует звериный окрик надсмотрщика: «Почему не осветил башню?!»
Я? Я ничего не понимаю. Почему я? Я должен был осветить эту башню? Но ведь не я стою ближе к ней? Справа, между мной и башней, стоят ещё несколько человек. Почему же я? И как я могу осветить? Чем? Что я могу сделать?
Но что стоят объяснения раба? Я вижу, как взлетает вверх плеть, и меня охватывает непреодолимый страх, что сейчас, вот сейчас я буду запорот насмерть, за что? Почему теперь, когда я испытал блаженство и своими глазами видел счастье, я должен безвинно умереть? Постепенно во мне начинает появляться догадка, что в словах надсмотрщика есть логика: в отличие от всех других, мои ноги не прикованы, а руки я легко могу вынуть сам из кандалов на стене.
Надсмотрщик чувствует перемену во мне и снова делает поблажку. Он улыбается, как будто именно этого и добивался – того, чтобы я понял. Я не вижу спиной, но чувствую, что его глаза смотрят даже чуть виновато, и лишь для проформы он бьёт меня бичом. Оказывается, это не так больно, как я ожидал. Но после второго удара по спине сознание покидает меня и всё снова погружается в непроглядный мрак.
Когда я прихожу в себя, то оказываюсь уже не в стене на верхних ярусах, а внутри крепости, на внутренней площадке. Вокруг становится чуть светлее. Мрак отступил. Видны все стены, лестницы, башни. Все постройки при этом освещении оказываются светло-бежевого цвета. Всё имеет предпраздничный вид. Я никак не могу понять, отчего стало светлее: от проникающего снаружи через пустые окна дневного света или от царящей вокруг радости и какого-то необыкновенного духовного подъёма.
Из ближайшей башни ко мне направляется надзиратель. Теперь он одет в блестящие праздничные доспехи, и на лице его тоже сияет улыбка. Он протягивает мне огромное знамя. Я хочу вывесить его через бойницу наружу по случаю праздника, значения которого сам все ещё никак не могу понять. Надзиратель, а в моём сознании он все ещё остаётся надзирателем, передумывает и останавливает меня. В знамени присутствует имперский красный цвет. Лучше его не вывешивать. Лучше мне оставаться здесь и просто держать его расправленным в руках.
И вдруг моё сознание поражает мысль, что я больше не раб и не пленник. Мне даровали свободу. Я свободен не только от цепей и оков, но какой-то внутренней, истинной свободой. И именно поэтому меня освободили. Я свободен и горд. Я радуюсь вместе со всеми, хотя так и не знаю, что же случилось, и никак не могу понять, что происходит вокруг. Я только ощущаю себя причастным ко всему происходящему, единым со всеми этими людьми.
Вслед за моим бывшим надзирателем из нарядно оформленной башни выходят на площадь всё новые и новые люди: представители знатнейших родов, самые влиятельные особы. Постепенно они заполняют все пространство внутреннего двора. Моё присутствие играет какую-то важную роль во всём этом, но мне никто ничего не объяснил, и я сам не могу понять, что за роль мне отведена, почему именно мне дали это огромное ярко-красное знамя и поставили с ним посередине площади. Людей уже собралось очень много, и все чего-то ждут. Или кого-то.
Входят ещё две молоденькие девушки. Вроде бы они должны быть мне знакомы. Одеты они чуть иначе, чем остальные, не так нарядно и празднично. Я не сомневаюсь, что уже видел их. Они сразу же начинают расспрашивать каждого встречного, где здесь музей, и все отвечают им с глубоким почтением. Что-то начинает проясняться в моем мозгу, и я тянусь вперёд в страхе, что они не заметят меня и пройдут мимо. Но вот вслед за ними из башни на площадь выходит третья девушка. Я сразу же узнаю её. Эта изысканно одетая дама изумительной чистоты и почти моего роста — Она. Её прекрасные огромные глаза полны счастья. Она интуитивно направляется в мою сторону, но ещё не видит меня.
Пальцы мои разжимаются, и я выпускаю знамя из рук. Я рванулся вперёд. Безмолвно я кричу ей что есть сил, ей и только ей: «Я музей! Вот музей! Вот я! Это я! Я!» Все расступаются, и вот я уже смотрю в её глаза. Я чувствую её близость, ощущаю её радость и от этого сам радуюсь ещё больше.
Она берет меня за руку и увлекает за собой в башню, из которой только что вышла. Снова наступает полная темнота. Но это уже не та темнота, что прежде, не мрак. Нет в ней ни опасности, ни тревоги, ни ощущения чего-то величественного. Ничего нет. Я только чувствую её руку в своей, вижу слегка освещённое её лицо. Мои ноги сами спускаются по ступенькам куда-то вниз в этой черной башне. Я не знаю, куда она меня ведёт, но полностью ей доверяю. Мы долго спускаемся, и я по-прежнему не вижу ничего, кроме её лица.
И вот мы выходим из этой темноты. Все кругом залито нежным, сладким светом. Я только теперь вижу, что на мне уже не лохмотья пленника, и даже не знатный средневековый наряд, а современный новенький, безупречно подогнанный и отглаженный торжественный костюм. На равнине, которую я видел сверху залитой зеленью, теперь лежит ослепительно чистый белый снег. Нет ни единого дуновения ветерка. Всё вокруг замерло. Я держу Её за плечи, смотрю в глаза и чувствую, что несказанно счастлив. Мне радостно, что я вырвался из темноты, что оказался в другом мире, что я теперь с ней.
Сознание отделяется от меня и медленно поднимается вверх. Я уже вижу нас. Рядом стоит аккуратный и очень уютный домик, наш домик. Около него, чуть правее, стоит красный двухместный спортивный автомобиль, тоже новый и очень красивый. А вокруг ни души. Только я и моё счастье.


Сон второй. Дорога

Я в своей старой квартире, в нашей комнате… Странное ощущение. Я же знаю, что не живу там уже более тридцати лет, да и дома уже несколько лет как нет. Но это она — та самая комната. Небольшая, квадратная, с высоким потолком, окном почти во всю стену и дверью напротив. Ни самого окна — двойной деревянной рамы, стёкол, — ни того, что за окном, я не вижу. Я просто знаю, что оно там есть. Оттуда исходит ровный белый свет, как днём в слегка облачную погоду. Этот свет освещает всё внутри. Посередине, как в старые добрые времена, стоит наш старенький, но прочный обеденный стол, квадратный, тёмно-коричневый, на мощных ножках. Кроме него никакой другой мебели нет.
Какое-то двоякое ощущение: вроде бы комната пуста и в то же время в ней почти нет свободного места. Как в лесу…
Возможно, это оттого, что на краю стола, слева от меня, в горшках-вазах стоят зелёные вьющиеся комнатные растения. Они поднимаются куда-то вверх, к потолку (самого потолка я не вижу), а потом спускаются и вьются вдоль стен. На стенах вместо обоев прямо по штукатурке идёт какой-то тонкий орнамент, и стены словно растворяются в этой зелени, раздвигаются, уходят за горизонт. Я знаю, что они есть, но я их не вижу. Может, это потому, что взгляду просто не за что зацепиться на этих стенах?
Что я здесь делаю? Зачем я здесь? Почему? Со мной две женщины. Я их сюда привёл. Я? Зачем? Я не чувствую своего возраста и не могу понять, что это — прошлое, будущее или параллельная реальность?
Я прохожу и встаю между окном и столом, лицом к двери. Молодая девушка — я не вижу её, но знаю, что она молода и привлекательна, что я её знаю и когда-то безуспешно ухаживал за ней, — стоит где-то рядом со мной. Лишь на мгновение мелькнул в контровом свете окна её очень знакомый силуэт, и она исчезла из поля моего зрения где-то справа за моей спиной. Я только чувствую её присутствие, чувствую, как оно волнует меня.
Вторая женщина гораздо старше. Она тоже вне поля моего зрения, но слева, где-то у самой оконной стены, за реденькой живой изгородью из комнатных вьющихся растений. Я не видел даже её силуэта. Я только слышу её голос, до боли знакомый, доброжелательный голос пожилой интеллигентной женщины.
Женщины стоят за моей спиной и тихо разговаривают между собой. Я не разбираю слов, но понимаю, что они говорят о новом кино.
На противоположной стене, занимая почти всё пространство слева от двери, висит современный огромный плоский телевизор. Поднимающиеся от стола и вьющиеся растения мешают мне разглядеть, что именно там, на экране, но мне это и не очень интересно. Я пытаюсь понять, как могли здесь оказаться эти женщины? Я понимаю, что это сон. Но они никогда здесь не были. Они не могут увидеть эту комнату во сне. Они не могут оказаться во сне вместе со мной в этой комнате. Как такое возможно? И зачем мы здесь? Я не знаю. Я не могу найти ответа на свои вопросы и начинаю прислушиваться к разговору.
— А вы этого фильма не видели? — спрашивает девушка. — Мне он особенно нравится, и музыка…
Слышу, как начинает звучать музыка — мягкий рок. Такой не должен раздражать пожилых людей, хотя это явно рок-музыка. Звучит электрогитара. Каждый её звук, каждый её аккорд осязаем. Он словно вспыхивает перед глазами огромной золотой нотой, постепенно растворяющейся в воздухе и сменяющейся новой. Мне музыка нравится, хотя кажется недостаточно жёсткой и тяжёлой, чересчур мягкой и не слишком резкой. Но мелодия приятная. Это что-то новое. Я не могу узнать ни мелодии, ни группы. Но мне нравится. Мне очень хочется, чтобы и пожилой даме понравилась то, что нравится девушке.
— А мне нравится эта музыка, — слышу я одобрительный голос пожилой интеллигентки после некоторой паузы. Мне становится очень приятно, что эта музыка нравится всем нам. Это ощущение, словно теплом, разливается по всему телу.
Я понимаю, что фильм показывают по телевизору, который мне не столько загораживают, сколько просто мешают разглядеть растения. Мне становится интересно. Я тоже хочу это видеть и чуть сдвигаюсь в сторону.
Мне видно весь широкий экран, но я не могу понять, что там. Так бывает, когда смотрел на что-то вблизи или просто в себя и вдруг резко перевёл глаза вдаль — требуется время, чтобы навести глаза на резкость. Только почему-то сейчас это происходит гораздо медленнее.
Вижу на экране какое-то розовое копошащееся месиво, а посередине стоит чуть более тёмный непонятный силуэт.
Чувствую, как постепенно начинает меняться музыка, становясь гораздо более резкой и агрессивной. По-прежнему отчётливо слышу только электрогитару. Она продолжает ту же тему, только чуть быстрее, громче и резче. Остальные инструменты звучат, словно приглушённые звуковым туманом, не различимые по отдельности, но создающие нарастающий, усиливающий напряжение фон. Вместе с более резким звучанием постепенно появляются и какие-то резкие очертания, отдельные штрихи в розовом месиве. Это кости! Черепа и кости! Месиво копошащихся маленьких розовых скелетов. Маленьких по сравнению со стоящим посередине экрана силуэтом. Теперь я отчётливо вижу огромный неподвижный скелет с тёмно-синей, почти чёрной банданой на черепе и длинным чёрным плащом за спиной, просвечивающим сквозь голые рёбра.
Вместе с резким и громким гитарным риффом на экране вспыхивает молния, и все эти кости обретают плоть. Всю площадь экрана занимают остриженные до кожи постоянно двигающиеся розово-серые тела собак и кошек, нещадно грызущих друг друга, откусывающих хвосты, лапы, головы целиком и тут же с ужасающим хрустом перемалывающих их своими на удивление прочными зубами.
Музыка, давно уже переставшая быть мягким мелодичным роком, ясно и безо всякого сомнения указывает, что за всем этим страшным взаимным пожиранием и самоуничтожением стоит находящийся в центре монстр. Его фигура, стоящая на переднем плане, не за, а перед всем этим кошмаром, становится ещё значимее, весомее, больше. Он тоже обретает плоть и даже одежду. Он красив, чуть насмешливо, но не зло улыбается, открыто смотрит с экрана телевизора. В его лице нет ни жестокости, ни злости, ни усталости, а лишь жажда понимания. Своими невинными глазами он пытается заглянуть мне в глаза и проникнуть внутрь, в душу. Это настоящее чудовище, монстр! По его злой воле на заднем плане происходит вся эта грызня. От его «невинного» взгляда с улыбкой и его неподвижности становится ещё более жутко и мерзко.
По мере угасания вспышки молнии собаки с кошками снова превращаются в копошащееся месиво розовых скелетов и отдельных костей. Монстр тоже начинает утрачивать свою плоть, но чуть медленнее. Он и сам постепенно превращается в розовый скелет, но теперь с каким-то красным, цвета адского пламени, оттенком. Нет, сам цвет не меняется, но он как будто чуть светится теперь изнутри, или наоборот, подсвечивается откуда-то сзади этим зловещим красным светом. Он стоит прямо на границе экрана, словно происходящее за его спиной не имеет к нему отношения. Своей неподвижностью, резко контрастирующей с беспорядочным движением не всегда чётко угадываемых костей, черепов и скелетов, он пытается показать свою непричастность. Чуть подвижны только его лицо, нехотя исчезающая улыбка и пронзительно смотрящие на меня глаза, которые «растворяются» последними, превращаясь в чёрные глазницы, словно пытающиеся теперь всосать меня внутрь своей пустотой.
Музыки практически уже почти не слышно. Её ужас и действо как будто полностью перешли в зрительные образы. Если в самом начале она передавала основной смысл, а «картинка» была лишь иллюстрацией, то теперь именно глаза воспринимают смысл происходящего, а слух лишь добавляет некоторый фон, удерживая связь с тем, что было в самом начале.
Копошащаяся и самопожирающая масса постепенно сокращается, образуя внутри себя точечные очаги чёрных пустот, которые понемногу растут, очищая экран. Вот скелет, который во время вспышки был бульмастифом, с хрустом отхватывает почти всю заднюю лапу у уже трёхлапого кота, но тот на двух оставшихся лапах — передней и задней — отскакивает в сторону. Бульмастиф и не пытается его догнать, добить. Он наклоняется, хватает безжизненно валяющийся собачий череп и с хрустом перемалывает его своими челюстями, потом второй, третий. Они вообще ни за кем не гоняются, не преследуют, а только крутятся вокруг себя, извиваются, пытаясь увернуться от одних укусов и схватить то, что в пределах досягаемости. Другой собачий скелет, только что методично, кость за костью, поедавший кота чуть левее, теперь оказался рядом и тут же ухватил за заднюю лапу бульмастифа. Тот даже не стал отбиваться, а просто отскочил чуть влево и степенно, медленно пошёл в сторону.
Снова сверкает молния. Понимаю, что должен был услышать звук гитарного аккорда, но лишь тщетно вслушиваюсь в тишину. На экране при этой вспышке чёрная пустота превращается в сочную зелень травы, занимающую уже почти весь экран. Редкие валяющиеся отдельные черепа превращаются в камни. От всей копошащейся на экране массы остаётся лишь три движущихся пятна — две собаки и кот. Одна собака свернулась калачиком и мирно укладывается спать посередине левой половины экрана. Бульмастиф продолжает своё степенное, ленивое движение снизу от центра куда-то направо, вглубь лужайки. У него, как у укушенной варёной куриной ножки, надкушена правая задняя ляжка. Он совсем не выказывает боли, нет ни малейшей капли крови. Рана словно давно зажила, просто нет куска плоти. Ещё правее, на двух оставшихся левых лапах стоит, спокойно удерживая равновесие, изуродованный, но живой кот с матёрой крупной головой и надкусанными в драке ушами. Он покрыт густой короткой шерстью, окрашивающей его тёмно-серыми полосами. Да и собаки тоже теперь «нормальные», а не остриженные розово-серые уродцы. Почти идиллическая картина красивой зелёной лужайки, перед которой прямо посередине экрана, почти во всю его высоту, по-прежнему неподвижно стоит, широко и приветливо улыбается красавец-пират, ещё мгновение назад бывший вселяющим ужас монстром. Его глаза тоже улыбаются мне с мягкой снисходительностью, мол, почему ты мне не верил, ведь всё хорошо, видишь?
Я чувствую какой-то обман, подвох, силюсь его разгадать, но не могу. Я просто не верю, но даже не понимаю, чему именно. Экран начинает постепенно гаснуть. Я понимаю, что уже не успею, а потом могу так никогда и не узнать, в чём же был обман, и главное, в чём же был смысл этого фильма, этого ролика, этого музыкального клипа, этого послания мне. Мне передали что-то очень важное, а я не в силах это понять. Всё — экран погас, я не успел.
— А мне понравился этот фильм, — тут же снова слышу я голос пожилой интеллигентной женщины, не оставляющий мне времени на последующие раздумья. — И музыка понравилась.
— А следующий будет ещё лучше. Сейчас увидите. Мне он ещё больше нравится, по смыслу. Не столько сам фильм, музыка, а его идея. Люди на самом деле не рождаются от людей, не являются их творениями. Они, скорее, похожи на растения… А их жизнь — это дорога. На самом деле каждый человек идёт по своей дороге — не блуждает в потёмках, не идёт куда хочет, а следует дороге…
Не давая договорить, снова вспыхивает экран. Крупным планом на нём лежит тёмно-серая, как после дождя, но совершенно сухая асфальтовая дорога, идеальная, с чёткой белой разметкой посередине. За дорогой бескрайнее поле, густо засаженное вперемешку уже колосящейся, но ещё зеленоватой, а не ярко-жёлтой пшеницей и подсолнухами с ярко-зелёными стеблями, но ещё не слишком большими цветками.
Вслед за картинкой из тишины начинает проявляться тихая приятная музыка. Её почти не слышно. Она похожа на музыку для медитаций, но ни мелодии, ни отдельных звуков и инструментов не разобрать. Это — музыка-настроение, музыка-состояние. Она льётся прямо в душу, как бы минуя слух. Но не она — главное.
Камера ведёт съёмку снизу, от самой дороги, медленно перемещаясь право, так что пшеница и подсолнухи словно упираются в небо у верхней границы экрана и медленно, не сливаясь в единую смазанную картину, уплывают влево. Стебли еле-еле колышутся, словно от небольшого ветерка, но его совсем не слышно. Как бы подтверждая догадку о лёгком ветерке, над дорогой появляются сдуваемые с пшеничных колосьев чешуйки, шелушки, какие-то «усики» и «волосики», золотистая невесомая пыльца. Всё это, подобно снежинкам, очень медленно движется вместе с камерой вдоль дороги, постепенно опускаясь ближе к дорожному полотну, но так и не касаясь его.
Среди этих пылинок, чешуек и «волосков» в кадре появляется несколько маленьких зелёных горошин. Прямо на глазах они сначала начинают немного увеличиваться в размере, а потом и прорастать, превращаясь очень быстро в зелёные трилистники. Их по-прежнему несёт вдоль дороги, только «облако» постепенно редеет, количество прорастающих горошин и уже развёрнутых трилистников уменьшается.
— Их жизнь — дорога, — вновь слышу я приятный голос девушки. — Их путь всё время только по дороге и только вперёд, постепенно взрослея, развиваясь…
Когда я слышу этот голос, я ничего не вижу, а когда зрение возвращается ко мне, трилистников, которые ветер несёт вдоль дороги, на экране остаётся только три, как и нас. Больше от «облака» ничего не осталось. Наверное, у других — другая дорога.
Трилистники медленно несёт вдоль дороги. Они понемногу растут. На одном листочке у каждого из них начинают проступать какие-то очертания. Постепенно угадываются глаза, брови, рот — у каждого появляется своё лицо. Трилистники принимают вид крохотных зелёных человечков, которых продолжает нести вперёд вдоль проходящей через поле дороги. Эта дорога на экране телевизора словно упирается в дверь комнаты, в которой мы находимся.
Ракурс экранной картинки начинает меняться. Камера словно слегка приподнимается над дорогой, наезжает на неё и теперь показывает не сбоку, а вдоль неё, вперёд, как бы глазами этих зелёных человечков. Они похожи на нас. Они — это мы. Мы слились с ними и оказались на дороге. А дорога проходит через дверь, и нас вдоль неё выносит за пределы комнаты.
На мгновение захватывает дух и в глазах темнеет, словно мы все несёмся в вагончике на американских горках, круто ныряющем вниз с самой верхней точки. Через мгновение скорость замедляется, к глазам возвращается способность видеть. Перед нами всё та же тёмно-серая дорога с прерывистой белой полосой посередине.
Мы не едем и не идём — мы скользим над дорогой, не касаясь её. Я не вижу женщин. Они снова, как и в комнате, где-то за моей спиной, вне поля моего зрения. Молодой голос снова поясняет суть происходящего и продолжает развивать идею жизни как дороги. Я не слышу слов, только голоса. До меня доходит лишь общий смысл, но я не различаю слов, только понимаю, о чём они говорят, чувствую, что они понимают друг друга. А я нет.
Пытаясь постичь суть понятной обеим женщинам, но ускользающей от меня идеи, я начинаю смотреть по сторонам. Пейзаж заметно изменился. Никакого поля нет и в помине. По обе стороны от дороги мелькают различные постройки, преимущественно в серо-коричневых тонах. Я пытаюсь понять, что это и где мы. Хочется увидеть больше. Я словно поднимаюсь вверх и продолжаю двигаться вдоль дороги на достаточно большой скорости. Нет, я знаю, что мы втроём продолжаем оставаться на дороге, что обе женщины рядом со мной, просто я вижу всё не своими глазами, а со стороны, сверху.
Постройки достаточно большие, но преимущественно невысокие. В одних угадываются офисные здания, в других — городские многоярусные парковки. Очень похоже на небольшой жаркий городок. Я вижу только ближайшие к дороге здания, но откуда-то знаю: других домов нет. Мне не видно, что там дальше, но я знаю, что дома стоят только вдоль дороги.
Что-то опять не так. Мне что-то не нравится. Я чего-то не понимаю. Между зданиями светло-серый бетон или ярко-зелёная трава. Нет ни одного дерева. Вокруг идеальная чистота. Слишком чисто. Нет ни мусора, ни мусорных урн или баков. Никакой грязи. Никаких признаков человека. За всё время не попалась ни одна встречная или попутная машина, ни один прохожий, ни одно живое существо. Всё безжизненно. Громадные мёртвые декорации. Для чего? Внутри начинает зарождаться ещё не паника, но непонятная тревога.
— Послушай, — прерываю я разговор женщин и обращаюсь к молодой девушке, — что-то в твоей идее, в этой теории не так… Ну, допустим, идея о дороге красива и даже в чём-то логична. И две полосы… Пока растём и развиваемся, мы движемся по одной полосе дороги, а потом, когда уже начинаем стареть и отсчитывать свою жизнь в обратном направлении, то и двигаться будем, наверное, по встречной полосе. Может быть… Не знаю, но могу это допустить, хотя… Почему мы совсем одни на этой дороге? Потому что это наш путь, наша дорога? Наша? Вместе? До конца?
Ответа нет. Почему мне не отвечают? Неужели для них, несмотря на их разницу в возрасте, всё настолько очевидно, что все мои вопросы выглядят глупыми и не достойными ответа? Или я не слышу ответа? Но почему? Я гашу в себе своё нетерпение и поднимающуюся тревогу.
Так и не дождавшись, не получив никакого ответа, снова обращаюсь к спутницам, просто рассуждая вслух и не очень-то надеясь на их ответ, объяснения или помощь:
— Ни одного перекрёстка на дороге. Или каждый видит только свою дорогу, а на своей дороге никаких разветвлений и перекрёстков не бывает? Мы их просто не видим? Нет у нас никакого выбора? Свобода выбора — самообман? Нет никакой свободы? Мы можем расти быстрее или медленнее, можем двигаться быстрее или медленнее, но мы не можем свернуть с предначертанной нам дороги?
И опять никакого ответа, ни слова, ни намёка о том, прав я или нет. Словно они одобряют мои вопросы, довольны тем, что я их себе задаю, и хотят, чтобы я шёл дальше, вперёд, до верного ответа. Сам. Или они не к ответам хотят меня привести, а завести куда-то? Снова внутри волной прокатывается тревога.
Но меня действительно беспокоит, волнует и не нравится не столько эта идея, сколько ощущение подвоха, обмана. Я знаю, что нас по-прежнему трое, но я никого не вижу и не слышу. Я даже не вижу, как выгляжу сам со стороны, хотя всё так же смотрю откуда-то сверху на мелькающие вдоль дороги дома.
— Послушай, — снова обращаюсь я к невидимо присутствующей девушке, — ну не может так быть! Все эти офисы, парковки и другие здания… Ведь если мы действительно другой природы, если мы рождаемся не от людей, если плотское в нас не главное, если нам суждено двигаться только по дороге, если эта дорога наша и только наша, то для кого тогда все эти здания? Они же не могут быть просто так. Для чего они тут стоят? Кто их здесь поставил? Зачем? Не хватает чего-то… Что-то неправильно… Что-то не так…
Не успеваю я договорить сам и услышать никакого ответа или объяснения, как дорога сворачивает влево. Первый за всё время поворот! Здания так и продолжают дальше стоять двумя неплотными рядами, уходя вперёд, насколько видит глаз, но там, впереди, дороги между ними уже нет. Или её не видно? Наша дорога снова сворачивает влево, прямо в один из невысоких (этажа четыре, не больше) серо-коричневых гаражей-парковок, только почему-то мы идём не наверх, а начинаем по широкой спирали спускаться вниз.
Сразу становится чуть темнее, но всё ещё хорошо видно. Правда, и смотреть-то особо не на что — только голые стены плавно опускающегося вниз въезда. Разделительная полоса на дороге исчезла, да двум машинам тут и не разъехаться. Исчезли и хоть какие-то краски. Всё вокруг стало серым — темно-серая дорога, чуть более светлые стены. Никаких окон, никаких ламп и фонарей, ни сверху, ни на стенах нет, но всё ещё достаточно светло, чтобы различать путь.
Очень медленно мы движемся вперёд. Дорога-спираль закручивается налево. По мере продвижения становится темнее. Это странно. Когда летом входишь с освещённой солнцем улицы в помещение, всегда поначалу кажется темно, но постепенно глаза привыкают. А здесь со временем остатки света словно угасают. Это беспокоит. Меня постепенно начинает охватывать какая-то смутная тревога и нетерпение. Появляется предчувствие чего-то плохого. Понимаю, что до конца дороги ещё очень далеко. Возникает подозрение, что никакого пути назад оттуда не будет. Я не хочу дальше. Я не хочу опускаться ещё глубже.
Вот, наконец, спираль завершает очередной левый разворот на сто восемьдесят градусов, и видно, что дальше дорога идёт прямо, прямо и по-прежнему чуть вниз. Ровно на столько, на сколько это видно, пока дорога не растворяется впереди в темной пустоте. Ровный серый свет идёт ниоткуда. Всё серо и темно. Впереди на дороге глаза различают какой-то огромный прямоугольный контейнер или ящик. Если бы это действительно был гараж или парковка, то машине его не объехать, а человек спокойно может обойти его и справа, и слева. Как он здесь оказался на нашей дороге? Для чего он здесь? Я совсем не хочу идти дальше. Внутри прокатывается волна протеста, но я с ней справляюсь. Чем глубже вниз, под землю, тем темнее. Там нет света, красок, там ничего интересного. Чувство протеста вырастает настолько, что я не могу идти дальше. Поравнявшись с этим огромным деревянным ящиком, я останавливаюсь, а моё зрение, «камера» продолжает двигаться дальше, вместе с обогнавшей меня молодой девушкой, ещё дальше, чуть поднимается вверх и разворачивается. Теперь я вижу всё уже со стороны.
Я вижу нас. Точнее, я вижу идущую вдоль ящика девушку и себя, остановившегося у противоположного края этого, не выше нашего роста, но длинного ящика или контейнера. Мы, как и всё вокруг, какие-то тёмно-серые, бесцветные, как тени, но не плоские, а объёмные, живые. Мы не маленькие растительные человечки, мы — нормальные, обычные люди, просто в темноте. Мне так кажется.
Камера приближается к девушке, и даёт мне возможность рассмотреть её получше. Она доходит или доплывает до противоположного края ящика и, останавливаясь, медленно поворачивается ко мне. Камера тоже перемещается, удерживая её лицо в центре кадра, и снова возвращается в мои глаза.
Наконец я вижу её лицо. Оно становится светлее, словно на него, и только на него, откуда-то падает неведомый слабый свет. Я знал, что это она, хотя и не видел её лица. Я это чувствовал, а теперь я это вижу. Её глаза и улыбку ни с чем нельзя спутать.
Словно в замедленном повторе, я снова и снова вижу, как она останавливается у противоположного края, поворачиваясь ко мне лицом, и протягивает руку. Она ждёт меня… Мне это приятно. Мне очень приятно. Я почти счастлив, но я не хочу, просто не могу идти дальше. Чувствую, как улыбаюсь ей в ответ.
— А может, хватит? Пойдём наверх?
Она в ответ лукаво улыбается.
— Уже хочешь обратно? Хочешь так быстро начать стариться?
— Мне не нравится здесь. Мне здесь не по себе. Я не хочу опускаться ниже.
— Но ведь ты хотел, но пока так и не смог ничего понять. Пойдём дальше, иначе не поймёшь. Неужели тебе не хочется?
— Давайте, пойдём дальше, — слышу я вливающийся в наш диалог добрый просительный голос незримо присутствующей пожилой интеллигентной женщины. Я не вижу её. Я ни разу так и не видел ни её лица, ни силуэта, но у меня нет никаких сомнений, что я знаю, кто она. Я слышу доброту и тепло в её голосе, чувствую, что им обеим хочется идти дальше, но они не хотят или почему-то не могут идти без меня. Опять я чувствую какой-то подвох. Я понимаю, что я им нужен, чтобы идти дальше, но они это почему-то от меня скрывают. От этой мысли волна протеста накатывает снова. Я туда не хочу. Предчувствие чего-то нехорошего усиливается. Всё внутри противится идти дальше. Но я им нужен. Мне становится неловко и неудобно перед ними. Начинаю искать предлог, чтобы перевести разговор в другое русло и не отказывать им, если они попросят идти дальше.
Я всё-таки двигаюсь с места и вдоль длинного ящика начинаю приближаться к девушке, чьё лицо по-прежнему обращено ко мне и теперь радостно улыбается.
— А почему ты отказываешься сдать экзамен? Так ты не хочешь возвращаться, не хочешь наверх, чтобы не сдавать?
Я всё ближе и ближе к ней. Я уже протягиваю руку, чтобы коснуться её руки, предчувствую тепло её пальцев, но предчувствие не сбывается. Она естественным движением опускает свою руку и, придерживая ей полу своей одежды, словно вальсируя, поворачивается вокруг и отодвигается от меня. Она по-прежнему смотрит мне в глаза и улыбается. Игриво наклонив голову, она делает ещё один плавный оборот и заворачивает за угол деревянного ящика. Я следую за ней. Она остановилась — я тоже.
— А вдруг я не сдам экзамен?
— Ну что ты? Как ты можешь сомневаться? Это же твоя идея. Никто, кроме тебя, лучше знать этого не может. Это же твоё. Ты не можешь не сдать.
— Я не сомневаюсь в том, что я это знаю, — я словно читаю эти её мысли, а вслух она говорит, — но ведь это экзамен и не от меня одной всё зависит. Только представь, что будет, если я не сдам? Я не могу не сдать. Мне нельзя. Ты-то знаешь. Я не могу рисковать.
— Давайте, пойдём дальше, — снова я слышу откуда-то сзади добрый и такой просящий голос пожилой женщины.
Но ноги мои не идут. Я не могу двинуться вниз. Я не хочу идти дальше. Я вижу её, я стою рядом с ней. Я больше никуда не хочу. Она всё время была где-то за моей спиной. Я не видел её. Я знал, я чувствовал, что она рядом, но не видел. А теперь вижу. Она передо мной. Я уже не думаю ни о пути вниз, ни о возвращении наверх — я думаю только о ней. Я не хочу вниз, не хочу никуда. Если мы снова куда-нибудь пойдём, то я перестану видеть её лицо, а я не хочу, не хочу! Это нежелание растёт во мне, закипает, взрывается и… я просыпаюсь.


Сон третий. Чужая свадьба

Я среди гостей на свадьбе. Обстановка напоминает смесь каких-то до боли знакомых, но не узнаваемых сцен из американских фильмов. Здесь много людей. Все очень прилично, даже торжественно и нарядно одеты. Женщины преимущественно в белых, светло-розовых и светло-салатовых длинных платьях, многие в шляпках. Мужчины в строгих костюмах. Почему-то преобладают коричневые оттенки, хотя, возможно, так просто кажется из-за освещения. Всё происходит не под открытым небом, а в каком-то помещении — о нём я скажу чуть позже.
Это не моё место, не мой город, не моё общество. Лица вокруг совершенно незнакомые. Я здесь никого не знаю. Я не знаю ни невесту, ни жениха, хотя, возможно, что жениха всё-таки раньше встречал. Внутри какое-то расплывчатое ощущение, что он мне не совсем незнаком. Он, безусловно, не является ни моим другом, ни просто близким приятелем, но я что-то о нём знаю. Кажется, о нём идёт слава, как об очень влюбчивом человеке, поэтому о нём знают все, и я тоже. Возможно, я даже и сам что-то лично знаю о каких-то его похождениях.
Я на свадьбе, на чужой свадьбе. На мгновение закрадывается мысль, что я могу видеть всё это на каком-то экране или мониторе, как какой-то репортаж с места событий. Судя по тому, что и как я вижу, можно предположить, что кто-то снимает фильм на память для жениха и невесты или делает какой-то репортаж отсюда, ну или, наконец, протоколирует всё для какого-то архива. Для всего этого не очень большого сообщества и жених, и невеста — люди знаковые, и их свадьба является Событием, достойным местного архива. Да, это именно так, потому что здесь, в этом зале таких же зрителей, не имеющих прямого отношения ни к жениху, ни к невесте, большинство. Но я же чувствую, что я всё-таки здесь, а не перед каким-то экраном, хоть и вижу всё как бы со стороны. Может быть, я это всё и снимаю?
Я не знаю, что это за помещение. Самое первое ощущение, возможно, чисто ассоциативное со словом «свадьба», что это какой-то храм. Хотя откуда я так уверен, что это именно свадьба? Но никаких привычных рядов деревянных кресел здесь нет. Проход посередине есть, а рядов с креслами нет. Вообще сам зал ни на католический, ни на православный храм не похож и не содержит ни икон, ни распятий, ни крестов, по крайней мере, в пределах моего взгляда как бы через окуляр камеры, направленной на основное действие, а всё остальное охватывающего лишь периферийным зрением. Взгляд ни разу не поднимается вверх к самому потолку и не оглядывается по сторонам или назад. И всё-таки не покидает какое-то ощущение, что это торжество происходил не то в храме, не то в суде, другими словами, в очень значимом для всех собравшихся людей зале. Может быть, это местная мэрия? Зал не слишком большой и практически полностью заполнен нарядными гостями, ожидающими начала этой церемонии, оставившими свободным только центральный проход для торжественного входа жениха и невесты. Вдоль стен он достаточно нарядно убран белыми цветами и лентами, хорошо освещён, и похоже, что это естественный свет из окон, а не электрическое освещение. Я всё это вижу, как раз проходя по центральному проходу от входных дверей вперёд, к тому, что я назвал сценой.
Это главное место в зале залито светом так, что ничего, что находится за ним, не видно: ни стен, ни окон — ничего. Дальше смотреть и не требуется. В самом центре стоит… нечто, напоминающее кафедру или трибуну для выступлений и в то же время имеющее в этом зале такое же значение, как алтарь в храме. С учётом предстоящего события аналогия с алтарём вполне уместна, но чисто внешне это нечто скорее напоминает аналой, только развёрнутый в противоположную от зрителей сторону. Он, если его называть аналоем, тоже накрыт белым нарядным кружевным покрывалом, а перед ним и по бокам в больших вазах стоят большие белые цветы.
Рядом с этим аналоем, для меня, как для зрителя, справа от него и чуть-чуть за ним, нет, я лучше буду это нечто дальше всё-таки называть кафедрой, стоит невеста в очень красивом и самом нарядном в этом зале белом платье. Платье не просто очень красивое и нарядное, но торжественное, длинное, до самого пола. Она сама считается самой красивой местной девушкой, к тому же из весьма влиятельной и значимой здесь семьи. По молодости она не идеальна в своём поведении, но за её красоту и обаяние, а негласно, учитывая при этом её происхождение и положение в обществе, её, в крайнем случае, слегка журят, но всегда прощают.
Я никогда раньше с ней не встречался, не знаю её, знаю только о ней, как и любой другой местный обыватель. Её лица я не вижу, только молодую стройную фигуру, красивое кружевное платье, открытые руки, сомкнутые в нетерпении от ожидания жениха. Где-то там же, рядом с невестой, присутствует и церемониймейстер. Поставленным и официальным голосом он объявляет, чего публике ждать в ближайшую минуту. Ни его лица, ни даже его фигуры, лишь части которой периодически мелькают в глубине за кафедрой, практически не видно, хотя сам он видит всё и всех не только в самом зале и уверенно руководит всем происходящим даже за его пределами.
Весь зал наполнен ожиданием, не переходящим в нетерпение, а полным благочестия и понимания важности момента. Лишь некоторые из присутствующих очень тихим шёпотом разговаривают между собой, но их голосов всё равно не слышно за белым шумом шевелящихся одежд.
Наконец появляется безупречно одетый жених в белой накрахмаленной рубашке и тёмно-коричневом костюме, пиджак которого скроен на манер смокинга, а в петлице такой же белый цветок, какими украшен весь зал.
Жених с невестой обмениваются знаками, показывая, как они рады происходящему. Церемониймейстер делает публике знак, и весь зал замирает. В полной тишине звучит чётко поставленный голос, спрашивающий у всех собравшихся, есть ли что-то, что может воспрепятствовать заключению этого союза. Весь зал своим мягким гулом, без истерик и отдельных выкриков, а также мимикой и жестами показывает, что жених не достоин этой невесты, что он грешен и виноват перед ней.
Церемониймейстер, словно именно такого ответа и ожидал, соглашается и вопрошает зал, что же делать, если они любят друг друга и хотят быть вместе? Всё это похоже на какой-то уже не раз свершавшийся у всех на глазах обряд, потому что все заранее знают, что будет дальше, всё происходит чинно, по давно заведённому порядку. Виновного нужно наказать — это очевидно. Прямо тут же, у кафедры, на глазах у всех собравшихся, жениху задирают фрак, приспускают брюки и начинают бить по заднице не то ремнём, не то розгами. Я нахожусь в зале и на таком расстоянии со своим зрением разглядеть, чем именно его секут, никак не могу, но, признаюсь, не очень-то и стараюсь это сделать.
После, уж не знаю, ритуального или настоящего наказания жениху помогают поправить одежду и возвращаются к продолжению торжественной церемонии. Под одобрительные знаки зала церемониймейстер объявляет, что справедливость восстановлена и теперь эти двое могут стать мужем и женой.
К удивлению для меня, и похоже, что только для меня одного, никто не выносит венчальных венцов, подобных тем, что используют в церкви, молодожёны не обнимаются и не обмениваются поцелуями и кольцами. Мне не понятно, почему за этими словами не следует ни одно из известных мне действ. Я рассеянно вожу взглядом по закоулкам сцены, мельком оглядываю самые дальние концы зала в надежде, что откуда-то вот-вот вынесут кольца, венцы или какие-то другие атрибуты супружеской жизни. Взгляд постоянно возвращается на сцену, чтобы не пропустить самого важного. Пока я безуспешно ищу хоть что-то мне знакомое и понятное, невеста, которая всё это время стояла справа от кафедры, заходит за неё, как будто хочет обратиться к собравшимся со своими словами то ли благодарности за то, что собрались здесь, то ли со словами выражения собственного счастья. Именно так я понимаю это перемещение. Но ни того, ни другого не происходит. Вместо этого жених подходит к ней сзади, приподнимает подол платья и совершает обряд, выполняя свой супружеский долг перед всей собравшейся публикой, свидетельствующей, что после этого действа они действительно стали мужем и женой.
Люди расходятся, чтобы позволить, наконец, накрыть здесь же свадебные столы, а невеста с женихом уходят привести себя в порядок.
Я в какой-то небольшой комнатке буквально за стеной от того большого зала, где всё только что происходило. Не видно окон, стоит полумрак, как будто где-то неярко горят свечи, которые не попадают в поле моего зрения. Передо мной небольшой круглый кофейный столик, какие в Париже летом выносят посетителям кафе прямо на тротуары. Напротив меня, чуть справа, на чёрном кожаном диванчике сидит невеста. Она выглядит немного подавленной, но я списываю это на тожественность и особенность этого дня. Мы с ней пьём кофе и просто разговариваем в ожидании, когда всех позовут на официальное продолжение мероприятия. Она наклонила голову вниз, как будто чего-то стесняется или стыдится, словно понимая, что я впервые в своей жизни видел такое. Ей неловко именно передо мной.
Я впервые смутно вижу её лицо, но совсем не вижу опущенных вниз глаз. Вроде бы ничего красивого в ней нет. И почему только там, в зале, у меня было ощущение, что её считают самой красивой девушкой? Я и не пытаюсь это разглядеть, а просто из вежливости развлекаю даму разговором, пока её жених ещё не подошёл. Я вспоминаю, что это свадьба, и говорю что-то о том, как она, должно быть, сегодня счастлива. Она на мгновение ещё больше опускает плечи вниз, а потом словно отшатывается, вжимаясь в спинку дивана. Я физически чувствую, как ей становится обидно. В такой день он заставляет себя ждать. Уже наверняка всё накрыто и готово к продолжению, уже она успела привести себя в порядок, а он, наверное, или курит со своими приятелями, или пиво из банки с ними потягивает, совмещая свадьбу с мальчишником. А она одна - в такой день. Я вспоминаю эту церемонию бракосочетания, вроде бы и привычную для всех вокруг и даже в каком-то смысле естественную, но действительно впервые мною увиденную. Её… у всех на глазах. Становится её жалко, хочется её утешить и посочувствовать.
Я вслух как бы соглашаюсь с тем, что её жених излишне долго заставляет себя ждать, и подобно церемониймейстеру в общем зале, начинаю ей говорить о том, что должно вот-вот произойти. Я говорю: «Сейчас он подойдёт и, конечно же, скажет: «Милая моя, если бы ты только знала, как бесконечно я счастлив! Как же я тебя люблю! Я люблю тебя больше всех на свете! Отныне и навеки ты моя единственная, самая желанная и самая родная женщина…»
В этот момент и в самом деле приоткрывается дверь и входит… Я даже точно не знаю, кто это. Это церемониально одетый высокий стройный пожилой человек. Я бы сказал, что это и есть церемониймейстер, только переодетый в другой наряд. Я полагаю, что он пришёл позвать невесту к гостям. И по одежде, и по осанке, и по манерам это именно он. Я уверен, что он собирает потерявшихся гостей и сам пришёл за невестой, потому что жених, наверное, понимая, что опаздывает, прошёл прямо к гостям, не зайдя сюда. Но он почему-то обращается не к ней, а ко мне, и делает это так, будто он мне наставник или даже отец, хотя ничего похожего на моего настоящего отца в нём нет. Своим лицом, которое я только теперь могу разглядеть, он очень похож на отца Леонардо да Винчи из сериала «Демоны да Винчи». Брови его на мгновение удивлённо взлетают вверх, но он очень быстро берёт себя в руки. Он старается не дать голосу выдать его истинные чувства, но по его напряжённому лицу и почти стиснутым зубам я понимаю, что он очень возмущён моим поведением: «Ты что делаешь? Зачем тебе эта…» — он не договаривает, но я так и слышу не сказанные им слова: «Дрянь, которую только что в присутствии всех поимели». Я искренне не понимаю ни его вопроса, ни его возмущения. Я пытаюсь как бы спросить в ответ: «Нужна мне? Почему мне? При чём здесь я? Какая связь? Она чужая невеста. Мы же с ней просто разговариваем…»
Я даже не успеваю произнести всех этих скопившихся на языке слов, потому что именно в этот момент невеста в каком-то полном отчаяния порыве вскакивает с дивана, изгибается всем телом, поворачиваясь в сторону церемониймейстера, — и тут я впервые так чётко и ясно на фоне комнатного полумрака вижу в свете из приоткрытой двери её классический, как у античной скульптуры, профиль, вижу огромные и почему-то налившиеся слезами глаза и уже начавшие растекаться от этого тёмно-синие тени под ними — обращается к нему дрожащим голосом: «Ну что вы делаете?! Неужели нельзя было хоть немного подождать?! Неужели нельзя было не вмешиваться?! Ведь это единственный и неповторимый день во всей моей жизни! Его больше никогда не будет! Никогда! Те слова, что я должна была только что услышать, мне больше не произнесут! Они бы остались со мной до конца моих дней и были бы моим единственным спасением, единственным утешением и источником радости и света в самые сложные и чёрные дни! А вы?! Зачем вы лишили меня этих слов?! За что?!»
Только теперь до меня начинает доходить смысл и адресованного мне вопроса, и возмущения «наставника». Только теперь я вдруг, но очень, очень медленно начинаю понимать, что эта чужая невеста и совершенно не знакомая до сей поры мне девушка мои слова, произносимые мной как бы от имени её жениха, воспринимала как мои собственные (а они, быть может, и были мои собственные, которые я в своё время произносил или хотел бы произнести своей невесте, а теперь просто вспомнил и повторил), будто бы искренне и чистосердечно обращённые именно к ней.
От понимания того ужаса, насколько неправильно меня поняли, как я теперь буду выглядеть в глазах этой девушки, какую боль я ей причинил, пытаясь своим участием принести ей добро, я широко раскрыл глаза и… проснулся.


Сон четвёртый. Белая ворона

Так часто бывает, что наша память сама, как бы без нашего участия, определяет за нас, что важно, а что нет, что следует запомнить, а что можно забыть, на что не обращать внимание. Так было и в этот раз.
Я видел во сне ворону. Белую. Не её одну, конечно. На самом деле это была лишь вторая половина сна. До этого было что-то важное, но я не понял, что. Было какое-то серьёзное и трудное обсуждение, разговор о чём-то вполне земном и реальном, касающемся меня лично, моей семьи, моих близких. Было принято какое-то значимое решение, но я совершенно не помню, ни что обсуждали, ни что решили. Когда я только проснулся, я что-то смутно помнил, но очень скоро забыл. Совсем. Осталась из всего сна только белая ворона.
* * *
Всё закончилось. Всё решено. Я выхожу открываю дверь и выхожу. Нет ни радости, ни сожаления. Есть решение. Мне надо его выполнить. Хорошо, что обошлось без взаимных оскорблений и повышенных тонов. Меня всё время не покидало ощущение, что разговор может взорваться в любую минуту. Не взорвался. И это хорошо. Теперь я должен идти и выполнить то, что все вместе решили.
Только как я, как мы все здесь оказались? Дом, из которого я только что вышел, напоминает наш дачный домик. И дорожка от двери до калитки такая же. И улица очень похожа. Похожа, но не совсем.
Выхожу с участка, поворачиваю налево и иду к перекрёстку. Иду почему-то слишком медленно. Ещё не вечер, но уже немного смеркается. Похоже на самое начало весны. Снег только начал подтаивать, сереть и оседать. Я один иду по дороге между участками с небольшими домами. Внутри полное ощущение, что это наше садовое товарищество, но куда-то исчезли высокие сплошные заборы. Участки огорожены, скорее, чисто символически, как это было в самом начале, сразу после распределения земли. Без этих заборов везде, сколько хватает глаз, виден сереющий снег. Этот цвет с серо-голубым оттенком преобладает над всеми остальными цветами. Домов в два-три этажа, занимающих по половине садового участка тоже нет. За лишь обозначенными оградами видны простые типичные садовые домики и обычные, скорее, для старой деревни одноэтажные дома-мазанки, которых тут никогда раньше не было. Нет у домов ни мансард, ни балконов, ни причудливых эркеров — самые простые одноэтажные домики. Они даже более белые, чем начавший темнеть тающий снег. Деревьев на участках не так много, и все они стоят голые и черные.
Я обращаю внимание на шум. Это галдят птицы, особенно одна какая-то ворона справа от дороги. Вообще, птиц на удивление много, слишком много. И летают они почему-то совсем не высоко, а всего метрах в двух от земли. Среди них и воробьи, и обычные сизые голуби, но именно ворона почему-то привлекает моё внимание. Она каркает так, словно явно на кого-то нападает. Мне это не нравится. Я иду посмотреть, что там происходит. Перешагиваю кювет, подныриваю под верхнюю жердь ограды и захожу на ближайший участок справа от дороги. Оглядываюсь по сторонам. Обычные шесть соток. Ни дома, ни даже сарая. Вместо символической калитки или ворот просто пустой промежуток в ограде, представляющей собой две жерди – сверху и снизу, кое-как закреплённые между столбами по периметру участка. Сразу замечаю на снегу вблизи ограды мокрую белую ворону. Я первый раз в своей жизни вижу белую ворону, да ещё так близко. Я чувствую, что она слаба, не может улететь, она одна, и её просто заклюют, только потому что она белая. На мгновение вспоминается, как когда-то в Коломенском стая серых ворон раз за разом набрасывалась на одинокую чёрную ворону, почему-то оказавшуюся поблизости, но тогда это было высоко в небе, и я никак не мог вмешаться. Сейчас могу. Я машу руками, отгоняя каркающую серую ворону, но та только взлетает чуть выше, ещё громче каркает и возвращается. Я понимаю, что сейчас будет, и вижу, что с разных сторон начинают слетаться другие вороны.
Птиц и так было много, но теперь становится ещё больше. Я машу руками, громко кричу и топаю ногами, отгоняя их. Они нехотя отлетают подальше. Но не та, что их позвала. Она, наоборот, только смелеет и садится на снег совсем рядом. Я делаю резкое движение в её сторону и топаю ногой. Она взлетает, но совсем немного, не выше моего роста, и снова садится и, продолжая каркать, в перевалочку идёт ещё ближе. Идёт и смотрит на меня, мне в глаза. Я снова топаю ногой. Она опять чуть подлетает вверх и снова садится. Я топаю ещё, но она уже не реагирует, совсем не реагирует, а просто продолжает идти в мою сторону, потому что за мной белая ворона, которую я пытаюсь защитить. Эта серая каркающая ворона ничего не боится и словно не замечает меня, хотя очевидно, что я больше, сильнее и могу быть опасен для неё.
Это игнорирование меня сначала удивляет, но потихоньку начинает пробуждать злость и желание показать вороне, что мной пренебрегать нельзя. А она уже совсем рядом. Она тоже какая-то больная. Мне вдруг становится её жалко. Почему она себя так ведёт? Что с ней? Я не хочу ей навредить, но не знаю, как её отогнать, если она ни на что уже не реагирует. А она продолжает упрямо идти вперёд и практически сама упирается в меня. Не отрывая пятки от снега, я приподнимаю мысок правой ноги и, как мячик, останавливаю её, ожидая, что она от этого вот-вот выскочит из-под ноги и улетит. Но она не улетает! Я начинаю опускать ступню, слегка надавливая на ворону под моей ногой, несильно вдавливая её в снег, но это ничего не даёт.
Я не понимаю, что происходит. Неужели она надеется как-то пройти через меня? Неужели она настолько тупая, чтобы не попытаться хотя бы обойти мою ногу стороной? Что происходит? Я убираю ногу, ожидая, что она может даже подпрыгнет и расправив крылья броситься мне в глаза, но она не подаёт признаков жизни. А рядом с ней полувдавленным в снег вдруг откуда-то оказывается какой-то зверёк, похожий на хамелеона, и он тоже не шевелится. Да и сама ворона почему-то теперь больше похожа не на ворону, а скорее, на больного городского сизого голубя, как будто произошло какое-то превращение. Я судорожно оглядываюсь по сторонам – вокруг никого. Никто никак не смог бы провернуть фокус и подменить ворону на голубя. Непонимание не даёт мне покоя. Мысли лихорадочно мечутся в голове, но разгадки нет.
Мне жаль этого больного сизаря и зверюшку. Я силюсь, но никак не могу понять, как такое могло произойти, что вообще случилось. Я же так и не наступил своим весом на правую ногу. Я не мог, не должен был никого раздавить. Я лишь слегка прижимал к снегу ворону, чтобы она убралась прочь. В небе, хоть пока это ещё и далеко, снова начинают каркать вороны. Они скоро вернутся. Я достаю из снега и отряхиваю от него два неподвижных тельца, укладываю их рядом на каком-то бревне. Может, они ещё придут в себя? А если нет, то пусть вороны, если вернутся, займутся ими, а не белой вороной. Не могу же я здесь находиться вечно и охранять её. Может, она сама всё-таки сообразит убраться отсюда, когда слетятся другие вороны? Я оглядываюсь назад, но белой вороны нигде не видно. Где же она? Кого я тогда пытался защитить? Она же была! Кого, за что и зачем я погубил? Вопросы ещё только начинают обретать какую-то форму и смысл, но от удивления я просыпаюсь.