Ленинград 1920-1930-х годов в восприятии Е. Л. Шва

                Ленинград 1920-1930-х годов
                в восприятии Е. Л. Шварца
                Статья 2

   В предыдущей статье описывались впечатления Шварца от Петрограда, жителем которого он стал в 1921 году, когда в стране начинался нэп, когда умер Блок, был расстрелян Гумилев, круг литературных единомышленников стал называться «Серапионовыми братьями», петроградцами еще были Горький, Ходасевич, Мандельштам, А. Грин, Ремизов, Замятин, Вс. Иванов, Г. Иванов, Адамович, И. Одоевцева; когда город, потерявший половину жителей, был пустынен и прекрасен,  и Ахматова писала:
                И так близко подходит чудесное
                К развалившимся грязным домам...
  Если начало 1920-х гг. Шварц определил как «трудное», «голодное», но «здоровое» время , то  вторая половина десятилетия была иной, хотя литературная жизнь оставалась еще относительно свободной: существовало частное издательство «Радуга» (1922-1930), куда рекомендовал начинающего писателя Маршак, и знаменитые детские журналы – «Воробей» (1923-24), «Новый Робинзон» (1924-25), «Еж» (1928-35), «Чиж» (1930-41), – где печатался Шварц.
  Дирекция «Радуги» помещалась «на Стремянной, в квартире владельца, Льва Моисеевича Клячко, – как всегда топографически точен Шварц. – В ожидании денег сидели мы в проходной комнате» (II, 69, 70).  Там бывали Маршак, К.И. Чуковский и Н.К. Чуковский; «тощий, добродушный, чахлый, вечно выпивший Андреев» ; Яков Годин , который «жил где-то в деревне, ходил в сапогах»; Ауслендер, «седой, рыхлый, едва передвигающий ногами» , Мандельштам – «озабоченный, худенький, как цыпленок,  все вздергивающий голову в ответ своим мыслям, внушающий уважение» (II, 70). Благодаря «Радуге», семье Шварца «впервые с приезда жить <…> в Ленинграде стало полегче» (II, 70).
 Но главным ленинградским адресом Евгения Львовича в 1925-31 гг. стал  Невский, 28 – Дом Книги, на пятом этаже которого находился Детский отдел Госиздата. Большая часть жизни Шварца, редактора и автора, сосредоточилась здесь, и была она малоденежной и веселой. «Сейчас трудно представить, как мы были веселы <…> Веселы иной раз до глупости, до безумия, до вдохновения...» (II, 132), – писал он в 1952 г., а в 1955 г., описывая «пустоту и тишину» Детиздата, находящегося уже на набережной Кутузова, вспоминал «оживление детиздатовское и госиздатовское, с авторами и художниками в коридорах, словно в клубе» . О вдохновенном веселье Детиздата конца 1920-х, в том числе и о Шварце, написано у  многих мемуаристов .
  Работа же под руководством Маршака шла самозабвенно: «...тесная кучка людей <…> окружая письменный стол в левом углу комнаты  <…> титанически, надрываясь, напрягая все силы, сооружала – не могу найти другого слова – очередной номер тоненького детского журнала...» (II, 126).
 Здесь печатались К. Чуковский, Б. Житков, Д.Хармс, А. Введенский, Н. Заболоцкий, В. Бианки, иллюстрации создавали П.И. Соколов, Е. Чарушин, В. Лебедев, А. Пахомов, В. Конашевич, Н. Тырса и другие, редактором работал Н. Олейников, секретарем – И. Андронников; по словам Шварца, «в Доме книги, как в Ноевом ковчеге, спасались от потопа и люди, и звери» (ТК, 191), – они и населяют Ленинград, описанный Шварцем, рассказавшем о многих из них подробно.
  С работой в издательстве были связаны поездки в знаменитую типографию «Печатный Двор», вспоминающиеся Шварцу  «полными воображаемого счастья» (II, 100). Он называет даже номер трамвая – двенадцатый, отмечает «у Геслеровского переулка, непривычные дома Петроградской стороны», и подробно описывает «обаяние типографии»: «офсет, показавшийся <…> чудом» (II, 101), литографию, где работали художники, верстку, где старые наборщики объясняли, чем плохи «московская верстка», нарушающая «все традиции» (II, 103; и здесь существовали московская и ленинградская школы!), машинное отделение с мастерами, «строгими и сосредоточенными, словно доктора», цинкографию, где «в ваннах с кислотой безмолвно доспевали клише» (II, 104). «Печатный Двор» – это отделанный прекрасный очерк.
  По дороге пешком домой – рынок «с вывеской «Дерябкинский рынок открыт целый день», и Шварц отмечает, что «вывеска в стихах и размер этот идет к темному, тесному рынку» , у ворот которого «стоят неподвижно среди потока домохозяек некие люди, ожидающие, что счастье <…> свалится им в руки». Это или инвалиды, к вечеру дождавшиеся своего алкогольного «игрушечного оловянного воображаемого счастья», или «мордастые, обрюзглые, тихие парни, махнувшие рукой решительно на все»  (II, 105). Все они тоже замечены писателем.
  Вообще, описывая вторую половину 1920-х и 1930-е годы, Шварц больше рассказывает о людях, чем собственно о городе. Правда, по-прежнему указывает адреса квартир и районы все еще не до конца знакомого города, но меньше задерживает взгляд на пейзажах. Стаж ленинградской жизни увеличился.
  В 1926-27 гг. Шварц делал детские передачи на радио «на улице Герцена, во дворе» (II, 141), а весной 1927 г. сблизился с актерами ТЮЗа – Л.Ф. Макарьевым и В.А. Зандберг и, как всегда, уточнил: «Они жили тогда на углу Аптекарского переулка и улицы Желябова», – а потом объяснил свое тогдашнее состояние: «Я, страдая своей вечной болезнью – манией ничтожества, смотрел на новую среду театральную, точнее тюзовскую, с уважением»  (II, 108). Сама же среда и ее деятели – А.А. Брянцев, Б.В. Зон, Л.Ф. Макарьев – описаны чрезвычайно критично. Кстати, и в связи с художественными вкусами: «Дом этот строил Гваренги», – так сказал мне Макарьев, потом Елагина  <…> потом Зандберг. И я испытал чувство раздражения <…> Я не любил, не выносил тогда разговоры о том, кто что построил и что какого стиля. Самоуверенные пижоны, знавшие все это, казались мне народом мертвым. Ничего не понимающим в старом, раз не увидали нового. Нового в искусстве» (ТК, 297-298). Замечание объясняет отсутствие в мемуарах городских пейзажей, тогда как театральная среда органично влилась в «портрет» Ленинграда конца 20-х-30-х гг.
  1929 год стал и для Шварца «годом великого перелома»: в апреле родилась дочь Наташа, занявшая огромное место в его душе и жизни, в сентябре на премьере пьесы «Ундервуд» в ТЮЗе (в постановке Б. Зона) он «первый раз в жизни испытал, что такое успех» (II, 140), большая любовь к Екатерине Ивановне Зильбер (Обух) привела к уходу из первой семьи – «И унесли меня события тогдашних дней прочь от дома 74...» (на Невском – Е.Р.; II, 178).
  Перебрался Шварц не далеко, в район Песков (до революции чиновничий и мещанский по преимуществу) – новый для него: «Окрестности моего дома были теперь совсем другие. Советские – бывшие Рождественские. Греческая церковь . Маленькие кинематографы. Греческая улица . Мальцевский рынок . Сквер на Греческой, по дороге к нему» (II, 178). Адрес – «угол 7-й Советской и Суворовского проспекта» (II, 179). Кстати, недалеко, на Греческом пр., 15, жили тогда Тыняновы и Каверины.
  Создавался новый дом трудно: комната съемная – «в самом первом этаже, гости стучали прямо в окна», время безденежное и «с каждым днем <…> тяжелее отношения со старым домом» (II, 178). Зато чувства к дому изменились, и это слово стало часто появляться в записях: «До тех дней я боялся дома, а тут стал любить его. Убегать домой, а не из дому» (II, 179).
  Историческое время, между тем, менялось: «Двадцатые годы, боевые, переходили в тридцатые. Как будто более спокойные» (II, 108; «как будто», сказанное в 1953 г., пытается, вероятно, восстановить тогдашние представления).  Быт описан конспективно: «Время бедное – конец 29-го, 30-й год. Коллективизация. Магазины опустели. Хлеб выдавали по карточкам. Серые книжки, похожие на теперешние сберегательные. Талоны не вырезались – ставился штамп на данное число. Мясо, все больше фарш, покупали мы на рынке ...» (II, 179), «часто исчезали папиросы» (ТК, 178), – зато обитатели и «просторная, темная, нечистая квартира» в Песках (II,180), где прошло два года жизни Шварцев,  – внимательно и подробно.
  «Существовал» в доме «парадный вход, вечно запертый, чуть ли не с семнадцатого года. Но ходили мы все черным, из-под тоннеля ворот, прямо через кухню» (II, 180) – такое расположение сохранялось долго (и не только в Ленинграде, но и в Москве,  что и увековечено Ильфом и Петровым в «12 стульях» ). Так же, как неработающие  плиты: «Печь в кухне, как и во всех квартирах, находилась как бы в параличе после революции. Дров было недостаточно в городе даже во времена нэпа, а в тридцатых годах и совсем поприжало. Там горели керосинки, тоже обиженные, заброшенные, с подтеками...» (II, 181). И крысы еще не покинули захваченный ими город: «Они бегали по всей квартире, как равноправные жильцы. Воду пили из бака в уборной. Собирались там компанией, как бабы у колодца. Входя в уборную, приходилось стучать и кричать, после чего они неторопливо спускались по трубам и удалялись потайными ходами» (там же).
  Обстановка квартиры была «смешанная» – «буржуазная, конца века, с вещами сероватого цвета модерн и прекрасными добротными <…> старинными вещами красного дерева» (там же). У Шварцев же «ничего не было»: «кровать, узкая, девичья <…> шкафчик», позже вспомнившаяся «высокая тумбочка» (II, 222), купленный у хозяев обеденный стол, письменным служил «массивный, розового мрамора стол под умывальный таз» (II, 185), – и эту бедность им давали почувствовать.
  Описав свое обиталище 1929-31 гг. в спокойных тонах мемуариста, Шварц вдруг поминает в связи с обитателями «нечистой квартиры» «мелких бесов»: «Свирепый новый дух еще не пообломал рога предшествующим духам <…> О <…> умирающие дьяволята с тончайшими рожками! На пороге были уже новые дни, год, два, три, и не осталось ни рожек ни ножек от бесов мелких квартирных...» (II, 180, 183). Кстати, создатель романа «Мелкий бес» присутствовал в том Ленинграде, в котором жил Шварц, но Ф. Сологуб «больше пугал, чем привлекал», хотя значительность поэта в «туманной, дымной и вместе с тем недружной, недоверчивой среде» старого Союза писателей (которого Федор Кузьмич был председателем в 1926-27 гг.), также была несомненной: «Шел человек чужой, но поэт, умирающий, но еще живой» (II, 99; два «но» на одну небольшую фразу).
  «Бесы» не покидали старых квартир, и соседи по следующему жилью – на Литейном проспекте, 16 – оказались «еще более любопытные» (II, 186). Художник Калужнин , «чудак от темени до пят», жил в «пыльном логове»: «Пыль, копоть, грудой сваленные холсты. Керосинка. Остатки еды. На мольберте картина, тоже будто написанная пылью и посиневшая от холода» (II, 187-188), и вторая соседка «совсем уж безумная» (II, 188).
  Кухня на новом месте была «все такой же ленинградской, полуобморочной <…> с парализованной плитой» (II, 189), в комнате Шварцев на 4 этаже – «окно с цельным стеклом» и по-прежнему мало мебели. Появился только письменный стол, описанный как живое существо: «Столик был крошечный и имел дурную привычку становиться на колени, роняя на пол рукописи и чернильницу. Передние ножки у него как-то подгибались» (II, 190), – зато за ним были написаны три пьесы Шварца. Бытовая жизнь – как у всех: очереди за керосином «на целый квартал», и нести его надо пешком от Сампсониевского моста, т.к. «на трамвай с керосином не пускали», коммерческие магазины, Торгсин – «зима 32-33 года была нелегка» (II, 236).
  В начале 1930-х гг. Шварц бывал в разных домах, всегда его интересовавших как выражение человеческих характеров и исторического времени. Вот «две комнаты Суетиных», которые «расположены под прямым углом» (ТК, 271), так высоко, что приходилось «отдыхать посреди пути» (II, 178),  в «огромном доме, угол Греческой и Бассейной, дом бывших собственников квартир» (ТК, 270). Здесь «всегда было интересно»: «проповеди» супрематизма, разговоры о Малевиче (его учениками были хозяева – Н.М. Суетин  и А.А. Лепорская ), Шагале, Фальке, Татлине; о психоанализе и вообще о нетрадиционной медицине, не похожей на «законную», которая «суха, холодна и рационалистична вроде академической живописи» (ТК, 271); о литературе – «в те дни еще было ощущение какой-то связи между передним краем литературы, изо и музыки» (ТК, 272). Обстановка не упомянута, но рассказана история дома и его жильцов: «У дома не было владельца. Каждый жилец не нанимал, а покупал квартиру. И многие владельцы квартир, в прошлом люди состоятельные, еше ютились в одной-двух комнатах своих бывших владений <…> В комиссионном магазине  возле <…> до сих пор (в 1955 году – Е.Р.) можно увидеть их фарфоровые чашечки <…> веера, гранатовые браслеты, даже лорнеты на черепаховой палочке...». С хозяевами вещей, «на диво жизнеспособными представителями отживающего мира», разыгрывались в «недрах дома» «удивительные истории» (ТК, 270), две-три из которых приведены.
  Вот «большая и нескладная» квартира Н.П. Акимова и Н.Н. Кошеверовой  на углу Большой и Малой Посадской улиц на Петроградской стороне, отличающаяся теми же ленинградскими особенностями, которым Шварц не переставал удивляться. Во-первых, «подниматься надо было до неправдоподобности высоко» «по лестнице, бывшей черной, узкой и крутой»; во-вторых, расположение: «Попадал ты в кухню <…> Оттуда <…> в коридор, с дверями в другие комнаты, а из коридора – подумать только – в ванную. А из ванной в комнату самого Акимова». Разумеется, возникновение такой странной планировки  связано с историей революционных лет: «Подобная квартира с ванной, разрезающей ее пополам, могла образоваться только в силу многих исторических потрясений и делений, вызванных необходимостью» (ТК, 174-175). Отметил Шварц «ненужные и сумеречные» «просторы» кухни, которые «не могли быть освоены», и окна, «расположенные полукругом» в большой комнате Акимова (там же) – все эти подробности счел важными.
  О доме знаменитого профессора-хирурга И.И. Грекова , с дочерью которого, Наташей, Шварцы подружились в 1932 г., писатель рассказал так подробно, что понимаешь значительность этого знакомства. В доме существовали рядом «признаки времени, двух времен» (ТК, 81): хозяин жил в настоящем – работал, читал «Историю» С. М. Соловьева, интересовался гостями детей (вслед за Шварцем в доме стали бывать Олейников и Хармс), его жена, писательница Е.А. Грекова , автор рассказов, о которых «дома не говорилось» (ТК, 82), продолжала жить в прошлом вместе со своим кругом знакомых и «призрачной обстановкой» (ТК, 81), а дочь Наташа, была «существом сложным, нежным и отравленным, словно принцесса...»  (ТК, 79). Двойственность заключалась и в самом расположении дома, находившегося «на углу улицы Достоевского и Кузнечного переулка <…> В самом рыночном, суетливом <…> месте. А входишь в подъезд – попадаешь в мир, которого нет <…> Слишком широкие сени . Выложенная кафелем надпись «Добро пожаловать» по-латыни или французски: все рассчитано было на жильцов, которые уже не живут на свете» (ТК, 79).
  Квартира в бельэтаже, «единственная»,  уцелевшая «с доисторических времен» (ТК, 79), была огромной и загадочной: «большая темная передняя с зеркалом, столиком, картиной в овальной рамке, такой же темной, как стены, стулья с высокими спинками, пол с ковром» –  здесь «полагалось ждать пациентам» (ТК, 80), длинный коридор, множество комнат, что смущало: «в те годы странно было видеть, что работает человек в одной комнате, а спит в другой, но квартира Грековых была таинственно поместительна» (ТК, 90). Писатель упоминает «недра квартиры», «призраки умерших комнат» (ТК, 82), пишет, что «у вещей и у стен вокруг вид был неуверенный, словно ждали они с минуты на минуту, что попросят их присоединиться к их племени, ушедшему на тот свет много лет назад» (ТК, 80).
  Шварца «трогала приязнь» (ТК, 81) И.И. Грекова и очень занимал его дом (которому посвящено почти 16 страниц текста): он рассказывает обо всех членах семьи, упоминает о «нервной» девушке лет 17 и о «древней, совсем белой немке, гувернантке» (ТК, 82), живших в квартире; о гостях профессора и о гостях хозяйки, для которых она однажды «распустила волосы и <…> с ошеломленным выражением еще красивого лица продекламировала <…> «Письмо женщины» Апухтина» (ТК, 85). Особо описана обстановка: «Она умерла, но не сдавалась <…> висели картины, все небольшие в золотых рамках. На рамках – таблички <…> Когда-то были они, вероятно, ценимы <…> но умерли и вымерли и ценители, и они сами <…> И страшновато было, когда ты вдруг понимал, что всех этих покойников принимают за живых. А они умерли настолько недавно, что запах тления еще носился вокруг них» (ТК, 81). О «призрачности» сказано не единожды, и призраками названы гости хозяйки – таким выглядело все в глазах Шварца, но трудно сказать, когда он сделал этот вывод – в 1932-34 гг. или в 1955 г. в мемуарах. 
  Из чужих домов писатель возвращался на Литейный, казавшийся ему «самым шумным местом» в городе: «Трамваи <…> взвывали, орали машины, шумел народ, играли оркестры, и все эти шумы сливались иногда в один, и я не шутя думал, что вот и сам дьявол подает голос» (II, 234).   
  В повествовании о 1930-х годах Шварц часто поминает призрачность, бесов и самого дьявола. И когда в 1934 г. он наконец получает квартиру в «писательской надстройке» на канале Грибоедова, 9 – «в 23,7 метра <…> но отдельную, наконец отдельную!»  –  то испытывает «смутное предчувствие <…> что увижу я вместо рам черырехугольные дыры в стенах и обнаженные балки в полу» (II, 190-191). Предчувствие сбылось во время войны, и знакомые «напоминали об этом, смеясь», а Шварц записал в дневнике: «Что же еще мы умеем в таких случаях делать?» (II, 192). Кроме мистических переживаний, были просто «мрачные слухи о людях, врывающихся в готовые дома», и писатели, чтобы не рисковать, «все переехали в один и тот же час» (там же).
   Дом был не прост: «Огромный <…> построенный в екатерининские времена», «принадлежал» он «дворцовому ведомству», был трехэтажным, а с 1934 г. «стал пятиэтажным. Надстроили два этажа <…> замучили нижних жильцов», которые «с яростью бранились: «Это всё писатели, всё они, проклятые, проклятые» (II, 141-142).
  В то же мемуарное время (с 1929 года) вливается в повествование «материальная» струя – рассказы о предметах, участвующих в создании дома: большой ковер «неслыханной красоты», который был «как бы разрублен шашкой» (II, 190-191), «висячий старинный  шкафчик красного дерева для фарфора» (II, 192), затем «ушли из дома старые вещи и заменились старинными» (II, 204). Описаны и мастера, их реставрировавшие.
  Описан и «маленький, черненький, не лишенный изящества телефонный аппарат» (ТК, 303), а в связи с ним и вся система «телефонов с кнопками», бывших «чисто ленинградской особенностью»: «Ты нажимал кнопку «А», если первые цифны номеров, которые ты вызываешь, начинались с единицы или двух. И на кнопку «Б», если номера были выше. И женский голос с особенной, выработанной интонацией отвечал тебе: «Группа «А» или «Б» и повторял преувеличенно отчетливо названный тобой номер <…> когда барышня звонила <…> то раздавалось не сипение, а такой звук, словно сыпали на пол зерно». И Шварц рассказывает об этом в 1955 г. «так подробно, потому что это ушло в прошлое» (ТК, 303-304), и он хочет закрепить все приметы времени, оставить след от вещей, домов, людей...
  Вошли в жизнь писателя в 1930-е годы и  дачные ленинградские пригороды – Песочная, Разлив, Сестрорецк («Серое шоссе, деревья и север, север, печальная и скудная, трезвая и все еще незнакомая природа, по-новому берущая за душу» – II, 240) – пограничная зона, т.к. граница с Финляндией тогда проходила по реке Сестре, в 30-35 км от Ленинграда.
 Но материальное не защищало от смерти, еще менее от «роковых» событий. В феврале 1934 г. умер И. И. Греков, и дом, который занимал большое место в жизни писателя, ему «представлялся изменившимся <…> разрушенным, как после взрыва», «сборища у Грековых стали догорать, дымить», и сама «бесконечная квартира смирилась, уплотнилась» (ТК, 92-93), – как метонимически одушевляя неживое, написал  Шварц.
  1 декабря, когда «как всегда, в роковые для города дни вдруг ударил мороз», – убийство Кирова: «...на прощание с телом <…> выставленным в Таврическом дворце, шли мы <…> по улице Воинова, Чем ближе к дворцу, тем теснее, страшнее. Никакой попытки установить порядок. Вскрикивают женщины. Брань. Сплошное человеческое месиво. Ходынка!» (ТК, 213).
  В те же дни готовилось открытие Дома писателей, «...думали, что по случаю траура открытие отменят, однако последовало распоряжение – открывать. Собралось городское начальство – и все оно исчезло навеки через несколько дней» (II, 213). В ленинградской жизни Шварца появился новый адрес – ул. Воинова, 18 (или наб. Кутузова, 4), здесь он «выступал, придумывал программы» (II, 214), здесь его «знали все» и он «знал всех» . Но жизнь неотвратимо менялась, начались аресты, высылки из города «бывших»: «Что делалось вокруг? Темнело. И мы чувствовали это, сами того не желая» (II, 214).
  Возвращаясь в 1935 г. из поездки с группой писателей в Грузию, Шварц сформулировал то, что связывало его с Ленинградом (записав в 1954 г., но отнеся к описываемому времени): «...двойное чувство испытывал я: чуждая природа и самые близкие люди ждут меня. Дом и не дом <…> Только недавно поверил я, что дом мой здесь <…> вся моя жизнь, все, что было мне в жизни дорого, связалось, переплелось навеки с этой стороной России. Так уж занесло меня». Написано без особого пиетета – «занесло», –  и с грустью по югу: «И чем ближе к городу, тем больше забывал я о южной своей родине» (II, 286-287).
  Годы же становились все страшнее: 1936 – «...надстройка начала понемногу терять жильцов» (II, 214), 1937 – «...разразилась гроза и пошла все кругом крушить, и невозможно было понять, кого убьет следующий удар молнии» (II, 215). Описывая в тонах апокалипсических («антихристова печать», «ад, смрад которого вот-вот настигнет», «воцарилась во всей стране чума» - II, 215, 217, 218) то, что происходило, Шварц одновременно трезво констатирует: «Нет ничего более косного, чем быт. Мы жили внешне как прежде. Устраивались вечера в Доме писателей. Мы ели и пили. И смеялись <…> а что мы еще могли сделать? <…> но каждый миг был пропитан ужасом» (II, 215-216). И даже «сам быт оказался призрачным, рассыпался к 1937 году» (II, 195).
 В 1954 г. Шварц пишет: «Все стараюсь вспомнить время, в которое можно было спрятаться, обсушиться и обогреться, – и не могу» (II, 287). В 1938 арестовали Заболоцкого, Олейников был арестован еще в 1937 – близкий круг редел, сам Шварц жил в ожидании «занесенного удара», «ложась спать умышленно поздно. Почему-то казалось особенно позорным стоять перед посланцами судьбы в одном белье» (II, 218).
  Такими ощущениями была пропитана жизнь творческой интеллигенции Ленинграда. Надо только помнить, что в «параллельном» мире Шварц писал рассказы, сказки и пьесы, по которым ставились спектакли в театрах, а в Доме писателя «даже слишком весело бывало <…> по вечерам» – и это тоже ленинградская жизнь 1930-х годов (правда, в дневнике об этой – нормальной – жизни  сказано мельком).
  1939-й оказался «чуть ли не страшнее 38-го...» (III, 12): в августе, когда «все было еще как бы спокойно», «поразило всех известие о заключении пакта с Германией» (III, 15); осенью уже «ездили в Польшу, точнее, в Западную Украину, и привозили неслыханно дешевые» вещи, что казалось Шварцу «не вполне чистым и зловещим» (III, 30); 30 ноября началась война с Финляндией.
  В Ленинграде она «всех затрагивала»: ввели затемнение, появились «раненые с костылями на улицах», слова «линия Маннергейма» «стали знакомы каждому», и все понимали, что такое «слоеный пирог», когда позиции сторон перепутывались – в-общем, «чувство близкого фронта, с движениями войсковых частей, с санитарными машинами, слухами, рассказами <…> очевидцев» (III, 31). И небывалые морозы, когда «стали лопаться водопроводные трубы в домах», «в темноте осмелели бандиты», а «трамваи по темным улицам тащились еле-еле», и их появление вызывало сильные страсти: «Тихо надвигаются из мрака, вырисовываясь уже у самой остановки, два синих фонаря, таких тусклых, что и номера не различить. Толпа, сгрудившаяся на остановке, кричит, спрашивает, какой номер. Висящие на подножке отвечают нехотя. Крики: «Проходите в вагон, тут люди замерзают». Движение, чуть не драка, и трамвай уползает в темноту» (III, 31, 30).
  «То и дело» сообщали о погибших, но «быт, по своей живучести, полз по своему пути, не сдаваясь. Театры продолжали играть <…> рестораны работали», – и далее страшный вывод страшных лет: «За эти годы привыкли жить, когда рядом убивают» (III, 31). Война кончилась 13 марта 1940 г., «солдаты возвращались <…> в грузовиках, украшенных елками. Затемнение отменили, и улицы казались праздничными», но «смутная тревога не проходила» (III, 33).

                * * *

  Итак, описанный Шварцем Ленинград второй половины 1920-х – 1930-х гг. – это город, в котором ощутимо сменяются историко-временные пласты, и каждый год (начиная с 1929) имеет для писателя свое выражение, содержит события, позже осознанные как «роковые». Это город людей, а не архитектурных памятников, его атмосфера передана в рассказах о самом писателе, его близких и знакомых, в «портретах» квартир и вещей. Старый Петербург дотлевал в обстановке квартиры Грековых, квартир в Песках, на Литейном, «дома собственников» на Бассейной, их обитатели казались призраками, «казался привидением» Ф. Сологуб (II, 99), Ленинград же населяли «новые» по новизне в искусстве люди (кстати, многие, как и Маршак, Шварц, Олейников, Тынянов, Каверин, художники К. Малевич, Н.М. Суетин, А. Лепорская, Е. Чарушин, не родились в Петербурге-Ленинграде, а приехали сюда). Остальные горожане отмечены мельком: молочница-финка, домохозяйки и инвалиды около рынка, домработницы; из рабочих – лишь мастера типографии.
  Наряду с не близкими людьми, были у Шварца и «не слишком близкие» части города. Только центр, Пески и часть Петроградской стороны являлись для него привычными: «Большой город состоит из нескольких, непохожих друг на друга. И роты Измайловского полка (с 1923 г. Красноармейские улицы – Е.Р.), проспект (Московский –  Е.Р.), Обводный канал кажутся мне совсем непохожими на тот Ленинград, в котором я обычно живу» (III, 42). Это и личное чувство, и, вероятно, ощущение человека из маленького города, выделяющего в мегаполисе ограниченную среду.
  Только однажды Шварц высказался прямо о любви к Ленинграду, сохраняющему «строгое, высокое выражение», и к «его строгим и растерянным, разжалованным дворцам» (II, 287), когда писал о чувстве дома. В 1930-е годы он поверил, что дом его здесь.

  1.Шварц Е. Предчувствие счастья. Дневники. Произведения 20-х-30-х годов. Стихи и письма.  – М.: Корона-принт, 1999 – С. 45. (В дальнейшем цитируется с указ. римской цифры II и номера стр. в круглых скобках за текстом).
  2.Адрес дома, где жил Клячко – Стремянная ул., 14, гл. контора изд-ва располагалась в Большом Гостином дворе.
  3.Вероятно, Василий Михайлович Андреев (1889-1942) – прозаик, журналист, драматург. Участвовал в рев. движении, в 1910-1913 находился в ссылке в Туруханском крае, по некоторым сведениям, помог устроить побег Сталину. Печатался с 1916 г. в петроградских газетах. В 1918-22 служил в Красной Армии, в 1927 был арестован, но выпущен. Андреев рассказывал в своих книгах 1920-х о жизни петроградских окраин. В 1937 за буйный нрав и идеологическую невоздержанность Андреев исключен из СП, в авг. 1941 арестован за «антисоветскую деятельность». Этапирован из Ленинграда в Мариинск Новосибирской обл., где умер от «остановки сердечной деятельности на почве авитаминоза». 19 нояб. 1942 дело было прекращено за смертью обвиняемого, реабилитирован 23 янв. 2001.
  4.Яков Владимирович Годин (1887- 1954) – поэт, переводчик. Печатался с 1903, был знаком с Блоком, С. Городецким, В. Пястом, А.И. Куприным, А.Н. Толстым, дружил с Сашей Черным, С.Я. Маршаком, с которым в 1911 ездил на Ближний Восток. Современниками его творчество воспринималось как образец «массовой поэзии». В 1915 женился на крестьянке Тверской губернии. С октября 1917 печатался в газетах и журналах,  издавал детские книги. С 1930 – заместитель редактора районной газеты в пос. Максатиха Тверской обл., с 1941 жил в Удмуртии, переводил, публиковал свои литературные воспоминания.
  5.Сергей Абрамович Ауслендер (1886–1943 ?) –  писатель. Сын народовольца, начал писать очень рано под влиянием своего дяди по матери, поэта М. Кузмина. Сотрудничал в журналах «Золотое руно», «Весы», «Русская мысль», вел театр. отдел в журнале «Аполлон». Во время I Мировой войны был на фронте, выпустил сборник патриотических рассказов. После революции стал популярным детским писателем. В 1937 арестован и погиб в лагере.
  6.Шварц, Е. Телефонная книжка. /Е. Шварц, Сост. и коммент. К.Н. Кириленко. – М.,1997. – 109-110. В дальнейшем цитируется с обозначением – ТК и номера стр. в круглых скобках за текстом.
  7.См.: Чуковский Н.К. Литературные воспоминания. – М., 1989 – С. 56; Пантелеев А.И. Из воспоминаний. // Шварц, Е.Л. Проза. Стихотворения. Драматургия. – М., 1998. – С. 569-570; Шишман С. С. Несколько веселых и грустных историй о Данииле Хармсе и его друзьях.  – Л., 1991

  8. Дерябкинский (по имени купца Дерябкина, затем Приморский) рынок на Малом пр. П.С., 54.
  9.Елена Владимировна Елагина (Шик) (1895-1931) – артистка, ученица Е.Б. Вахтангова, педагог, преподавала в студиях ЛенТЮЗа и Театра драмы.
  10.Греческая церковь Димитрия Солунского на Греческой пл. – однокупольный храм в византийском стиле по проекту Р.И. Кузьмина, заложен в 1861 г., освящен в 1865, богослужения продолжались до 1938 г., снесен в 1962, на месте церкви сейчас находится конц. зал «Октябрьский». Церковь была построена для греческой общины Петербурга, служба велась на греческом языке, подчинялась посольству Греции.
  11.Греческий проспект (а не улица, как у автора) – между 2-й Советской ул. и Виленским переулком
  12.Мальцевский  (Некрасовский) рынок – по имени купца И. С. Мальцева, построен в 1913-14 гг. по проекту  В. К. Вейса, перестроен в 1954 г. по проекту С.И. Евдокимова.
  13.«Тысячи парадных подъездов заколочены изнутри досками, и сотни тысяч граждан пробираются в свои квартиры черным ходом». // Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. – Душанбе, 1986 – С. 195.
  14.Вероятно, Василий Павлович Калужнин (1890-1967) — художник, учился у Л. Пастернака, В. Мешкова, выставлялся с 1916 с группой "Свободное иск-во" (К. Малевич, В. Татлин и др.). В 1923 переехал в Петроград, где в 1926 примкнул к об-ву "Круг художников" (В. Пакулин, А. Пахомов, А. Самохвалов, Г. Траугот и др.). В 1928-33 работы К. приобрела Гос. Третьяковская галерея, в 1928 Новый музей Западного иск-ва выменивает на специально подаренные ему для этой цели работы К. полотна итал. мастеров Моранди и Кирико (сейчас в Эрмитаже). С 1932 К. – член Союза художников, в 1937 исключен из него за "формализм". Во время блокады Ленинграда К. создал серию "Эвакуация Эрмитажа", многочисл. виды города. В 1944-49 преподавал в Ленингр. худож. училищах.
  15.Николай Михайлович Суетин (1897-1954) – художник, мастер дизайна, графики и живописи, представитель авангарда, реформатор русского фарфора. Член группы УНОВИС (Утвердители нового искусства, 1920-1922). Работал на Гос. фарфоровом заводе им. М.В.Ломоносова, оформлял павильоны СССР на Всемирных выставках в Париже (1937) и Нью-Йорке (1939).
  16.Анна Александровна Лепорская (1900-1982) –  одна из ближайших учениц Казимира Малевича, художник по фарфору. Училась в Псковской художественно-промышленной школе, в Академии художеств в Петрограде у К. Петрова-Водкина и А. Савинова, затем перешла к Малевичу, была также его секретарем: у нее долгие годы хранились архив и рисунки мастера. Засл. художник РСФСР, лауреат Гос. премии РСФСР им. И.Е. Репина.
  17.Надежда Николаевна Кошеверова (1902-1990) – кинорежиссер, постановщик фильмов «Золушка» (1947), «Каин XVIII» (1963), «Тень» (1972) по сценариям Шварца.
  18.Могу подтвердить, что такие квартиры встречались, друзья моей мамы жили в похожей по адресу – наб. Фонтанки, 150, кв. 7А: вход в большую кухню с огромной неработающей дровяной плитой, затем узкий коридор с дверью в «темную» (без окон) комнату для прислуги, затем на повороте – ванная (без двери), из нее вход в комнату. Конечно, квартира была коммунальная,  и позже перестроена.
  19.Иван Иванович Греков (1867-1934) – один из крупнейших русских хирургов, засл. деятель науки РСФСР (1932), с 1895 г. и до конца жизни работал в Обуховской больнице СПб., на базе которой в 1932 г. он организовал 3-й Лен. Мед. институт, с 1915 г. – профессор Психоневрологического ин-та (2-й Лен. Мед. институт), в 1922 г. возобновил выпуск журнала «Вестник хирургии и пограничных областей» (в настоящее время — «Вестник хирургии им. И. И. Грекова»). В его доме бывали, кроме ученых и врачей, А. Ахматова, В.К. Шилейко, Д.Шостакович, Ю. Шапорин, А.Н. Толстой, В. Вересаев, В. Шишков, К. Федин и др.
  20.Елена Афанасьевна Грекова (Уваровская) (1875-1937) – писательница, автор 4 сборников рассказов, сотрудничала в «Рус. богатстве», «Новом журн. для всех» и др.
  21.Врзможно, что некоторые черты Н. Грековой (в описании Шварца) отразились в образе  принцессы из «Тени».
  22.Здесь Шварц выразился не по-петербургски,следовало сказать «парадная».
  23. Шварц Е.  Бессмысленная радость бытия. Дневники и письма. Произведения 30-40-х годов.  – М.: Корона-принт, 1999 –  C.12. (В дальнейшем цитируется с указанием римской цифры III и номера стр. в круглых скобках за текстом).