Писатель - 1

 
                ПРЕДИСЛОВИЕ
               
                одного из героев книги




«Писатель» – фактически продолжение по крайней мере двух предыдущих книг Алексея Гиршовича: это «Шизоиада» и «Раз- драй». Но если в первой книге действие происходит в российском лагере («интерзоне»), то во второй – уже в израильской тюрьме, после возвращения героя в страну и ареста в аэропорту. Но в этой тюрьме происходит разговор героя с сокамерником – об иудаизме и христианстве, поскольку герой чувствует раздвоение, раздрай в своей вере, и не может определиться. Этот разговор проходит красной нитью через всю книгу, но может быть, самое главное в книге – картинки из детства и юности героя, благодаря которым мы узнаём его лучше, ведь это он сам рассказывает о себе. И это – главным образом ещё Россия, мы и из этих картинок узнаём ее лучше, какая она, увы, есть. И совсем немного – Израиль: первый год героя в стране и всё последующее.
Раздрай героя здесь не заканчивается, а только начинается, и про- должится в следующей книге, которая называется: «Писатель».
Но эта книга – особая. Само название недаром поставлено в ка- вычки – это не определение книги, а кликуха героя в израильских тюрьмах, где и происходит теперь действие. Где наш герой, ис- пользуя свои российские лагерные заметки, начал серьезно зани- маться литературной работой, результатом которой и стали выше- упомянутые повести.
И делает он это в израильских тюрьмах, которые, по ходу, опи- саны уже опытным писательским пером.
Итак, перед нами книга как бы с двойным освещением: герой пишет о том, как он стал писать, и одновременно создает уже новую книгу, где действие происходит хотя тоже в тюрьме, но уже изра- ильской, и перед нами проходят самые различные люди: заключен- ные – евреи, «русские», арабы, бедуины, иудеи, мусульмане и хри- стиане, раввин, христианский проповедник, и вся атмосфера и по- рядки израильских тюрем, похожих и не похожих на российские.
 
Но и это еще не главная особенность книги. В предыдущих по- вестях автор дистанцируется от себя-героя – дает ему другое имя, Арсений вместо Алексей, и так же переименовывает других персо- нажей. Это дает автору возможность писать именно книгу, а не вос- поминания, свободней строить образы персонажей и ситуации, в которых они участвуют. Но в этой книге всё не так: и автор, и пер- сонажи названы своими именами, их письма – подлинные, как и их имена, и действие происходит одновременно с общением автора- героя с персонажами, в то же время, которое происходит в тюрьме.
Так что же, на сей раз перед нами просто воспоминания, доку- ментальная книга? В определенном смысле – да. Но не только. Ведь на самом деле продолжается «раздрай», непростые поиски героем самого себя, своего отношения к Богу, к вере, к христиан- ству и иудаизму. Всё изображено одновременно: писательство, общение, посредством писем, с друзьями, тюремные порядки и тюремные обитатели. Все-таки это повесть, хоть и документальная, причем это только первая часть, и заканчивается она, как и в пре- дыдущих книгах, неопределенно: герой снова перемещается в дру- гую тюрьму, а что там будет – мы узнаем из продолжения.
Вот и автор этих строк является одним из героев этой книги и беседует с главным героем.
И что к чему приведет, как закончится раздрай главного героя, и закончится ли вообще, не знает никто: ни герой, ни другие персо- нажи, ни, тем более, издатели и редакторы.
Наверно, знает только Бог, но Его знание неоднозначно: Он знает все варианты нашей жизни, но выбираем эти варианты мы са- ми, в каждую минуту, каждый миг. Поэтому и отвечаем мы перед Богом за нашу жизнь – сами.
Владимир Френкель
 
Все писатели, писавшие о тюрьме, но сами не сидевшие, считали своим долгом выражать сочувствие к узникам, а тюрьму проклинать. Я – достаточно там посидел,
я душу там взрастил и говорю непреклонно:
«Благословение тебе, тюрьма, что ты была в моей жизни!».
А. И. Солженицын
 


«Икс»*
 
П Е Р В Ы Й    Г О Д
 
Щелкнула кнопка на электрочайнике. Я отложил тетрадку, каран- даш и заварил в кружке пару пакетиков чая. Косой дождь сквозь ре- шетку хлестал в прозрачный пластик закрытого окна. Израильская зима – это дожди и ветра. Иногда – шквалистые с моря, как в районе этой тюрьмы, находящейся недалеко от побережья.
В камере было довольно прохладно. Бетонная коробка тюрьмы не отапливалась. Когда готовили что-то на электрической плитке, в двухместном «иксе» становилось теплее. Время от времени мы включали ее и просто для согрева.
Весь день я не вылезал из своего единственного свитера, в кото- ром меня арестовали по прилету из Москвы. Была еще кожаная курт- ка, но я отдал её одному бедолаге-сербу, когда сидел с ним в иеруса- лимском следственном изоляторе. По решению суда его экстрадиро- вали на родину. Все его имущество было – футболка, шорты и тапоч- ки. На этап собирали всей камерой. Кто-то дал джинсы, кто-то – крос- совки, а я подарил ему куртку.
Поставив кружку с чаем на табуретку возле нар, я снова забрался под одеяло. Запакетился, подоткнув со всех сторон тонкое, короткое тюремное одеяльце, послужившее, наверно, не одному поколению сидельцев, но так и не согрелся. Оставалось, кроме гимнастики, еще одно средство согреть кости – попариться в душе.
Санузел в камере «икс» занимает добрую ее треть. Он представля- ет собой бетонный боксик с дверью, не доходящей до пола сантимет- ров на тридцать, и с такой же щелью над ней. Внутри – унитаз, мини- раковина умывальника-фонтанчика, и там же аппендиксом вмонтиро- вана металлическая кабинка душа полтора на полтора метра.


* «Икс» – камера на двоих
 
Вместо кранов на умывальнике и в душе – кнопки подачи горячей и холодной воды, которые настроены на 15-30 секунд. Чтобы нормаль- но умыться, помыть посуду или принять душ, приходится постоянно, как на клавишах, играть на этих кнопках, смешивая обжигающие и леденящие струйки.
Покрутившись минут десять под слабым напором из трубки, торчащей в верхнем углу душевой кабины, я прогрел по очереди бока, спину, и докрасна растерся полотенцем.
Скоро из поездки вернется мой сокамерник. Он должен отсу- диться сегодня. Приедет голодный, и я решил побаловать его тю- ремными оладьями. Когда по режиму нас открыли на прогулку и на телефоны, я принес из холодильника пакет молока и брикет масла. Разболтав в молоке пару яиц, добавил сахар, а вместо муки нащи- пал мякоть от халы. Пока набухала «квашня», раскалил на элек- троплате сковородку и, смазав ее маслом, с ложки выложил пер- вую партию оладий. Маленькие арестантские радости – съесть что- нибудь вкусненькое, приготовленное «по-домашнему»...
Соседа привели около полуночи. Катали весь день.
– Сколько? – поздоровавшись, спросил я.
– Сорок два месяца, – мрачно ответил Джамиль, – плюс три го- да, что я не догулял по УДО*.
– Это ж сколько все вместе? – принялся я считать, почесывая затылок.
– Шесть с половиной, – откликнулся сосед, став ногами на уни- таз, чтобы снять полотенце с веревки, натянутой под потолком от решетки и вентиляционной отдушины к наморднику светильника.
Надо было сказать какие-то бодрящие слова, поматерить ментов, терпилу и судей, или как-то еще выразить свое отношение ко всей судебно-правовой системе, но я промолчал, ничего не сказал.
Я подумал о том, что меня, скорее всего, ждёт пожизненное за- ключение. И если бы мне дали шесть с половиной лет, то я бы, на- верное, пустился в пляс прямо там же, в здании суда. Улыбнувшись, я вспомнил историю из своей арестантской жизни на Бутырском цен- трале в Москве. Был там, в нашей хате**, разбитной сиделец Саня Воробей. Месяцев восемь он катался по судам, всё никак не могли его «окрестить».

* УДО – условно-досрочное освобождение
** Хата – камера (российский тюремный жаргон)
 
Несколько раз открывались новые обстоятельства, и дело воз- вращали на доследование. На него, как на новогоднюю елку, на- вешали несколько грабежей и разбойных нападений. Он был уве- рен, что меньше двенадцати ему не наболтают с таким «букетом». Готовился даже к «пятнашке», с учетом последней пришитой ему картинке – похищение человека и вымогательство.
По нерадивости, по нерасторопности, а когда и по трусости ме- стной милиции – одно, другое и третье преступление остается не- раскрытым. Но для отчетности они непременно должны быть рас- крыты, то есть «закрыты».
Так ждут удобного случая. Вот попадается в участок кто-нибудь податливый, забитый, дураковатый или, как в случае с Воробьем, залетный, без денег и связей, и на него нахмучивают все эти не- раскрытые дела.
И наконец поехал он за приговором. Вечером открывается дверь камеры, и с продола, пританцовывая и хлопая в ладоши, вылетает Саня Воробей.
– Семь лет! Семь лет! Всего семь лет!
Захлебываясь от восторга, Саня рассказал, как ушлый адвокат умело надавил на слезу, перечисляя смягчающие обстоятельства. Просил суд учесть, что его подзащитный выполнял интернацио- нальный долг в Афганистане, имеет боевые награды, что у него растет малолетний сын и тяжело больна мать.
Радуясь за везунчика, хата гудела полночи. Достали из заначки пачку «Беломора» с папиросами, набитыми «планом».
Потом приболтали дежурного надзирателя, и тот притащил пла- стиковую полторашку водки по цене в десять раз больше, чем на воле. Это была обычная такса в тюрьме, как и на мобильные те- лефоны и на все прочее запретное. А деньги у арестантов всегда водились.
Под утро я проснулся от методичного скрипа рядом со мной. Этот звук шел от соседней койки, на которой сидел Саня Воробей. Обхватив руками голову, он раскачивался взад-вперед и тихо по- станывал.
– Саня, ты чё? Сплохело, что ли? – спросил я.
Он поднял голову и с жуткой тоской в глазах устремил взор ку- да-то сквозь меня.
– Братан, прикинь, это же целых се-емь лет! Малой без меня расти будет, мать, может, не увижу больше.
 
Вштырило сроком мужика…
Я приоткрыл окно и закурил. Дождь уже давно прекратился, ве- тер утих. Пофыркивая и со свистом продувая ноздри, Джамиль мылся с дороги. Выйдет из душа, будем пить чай с оладушками...
Письмо от Зорина

Ну вот, дорогой Алексей, начинается наша следующая эпоха общений. И хоть для Господа расстояний не существует, тер- риториально Он все же к вам приблизился. Всегда существовали паломничества на Святую Землю, к святым местам, что-то, значит притягательное есть и в физическом пребывании свя- тости. Наверно, в застенке это не ощущается, особенно те- перь, когда судьба ваша окончательно не определена. Жду седь- мого числа, когда начнутся слушания, представлю обстановку, постараюсь весь день быть рядом, обзвоню многих, чтобы мо- лились. Но – подготовимся к любому вердикту. Думаю, что Выс- шая инстанция будет к нему причастна. К любому.
Для верующего человека в любом положении есть выгода. На- меренно употребляю это утилитарное словцо. Надо только бес- корыстно ее определить. В чем в данном случае для вас? Вам вид- нее. Не берусь уточнять. Но одно для меня ясно. Настало время серьезного и окончательного выбора: с кем идти дальше по жиз- ни? Если с Господом, то радостно и бесповоротно. И в вашем случае есть явная поддержка: творчество. Оформление того за- мысла, который вы вывезли из Мордовии. Исхитряйтесь, как смо- жете, но не оставляйте замысла. На койке, в уголочке, на подо- коннике, хоть на коленке, но каждый день записывайте, что пом- ните, что извлечете из своих давних записей. Текущие события тоже будут вплескиваться в повествование. От них не отмахи- вайтесь, но главное русло – Мордовия. Важна идея. Она – в по- пытке осмыслить свой путь в тех условиях, а не в отмщении тем условиям. Их специфика сама собой скажется. Не выстраи- вайте композицию, не отбирайте НУЖНЫЕ детали, подробно- сти. Валите все подряд, так сказать, в кучу, замысел потом вы- берет главное и распределит частности, как магнит, подведен- ный к куче пыли, в которой утонули железки. И части присылайте мне. Если не будет доступа к компьютеру, хорошо бы переписы- вать под копирку.
 
Попросите о ней у Владимира Френкеля. И может, еще я кого- нибудь к вам подошлю в Израиль.
Конечно, лагерь – не Дом творчества. Но вспомните, как пи- сал в лагере свои вещи Солженицын. Сочинял их, запоминая. В памяти хранил сотни страниц и тысячи строк. У вас в этом смысле положение получше.
Еще. Языки. Хорошо, что начали иврит. Он вам понадобится не только для дела, для обихода. Лев Толстой начал его изучать в преклонном возрасте, чтобы читать Библию. И Пушкин тоже с этой же целью собирался изучать древнееврейский. Но, кроме того, иностранный язык расширяет сознание и развивает род- ной язык. Не лингвистическим способом, а потаенным, глубин- ным, на котором все языки подпитывают друг друга, восходя к единому праязыку. Английский ведь вам тоже открыт. На анг- лийском будете читать современную литературу. И окажетесь куда богаче читателя, знакомого в русских переводах с совре- менной, да и вообще с мировой литературой.
У нас война. Слышали про взрыв в аэропорте «Домодедово»? 35 погибших, сотни раненых. Безумие, к которому в разной сте- пени каждый из нас причастен.
Еще. От людей, я понимаю, устаешь. Все время на людях – тяжко. Философ Сократ умел уходить в себя в любой обстанов- ке. Однажды в военном лагере, в гуще человеческого брожения, он приостановился для осмысления какой-то мысли. Задумался. И простоял так немалое время, чуть ли не сутки, не помню. Главное, что ничто ему не мешало думать и возрастать в этом процессе. А ведь у него не было Помощника, который есть у вас. Об уединении в массе народа тоже можно просить. О сосредо- точении. И это будет великая школа, если вы ее освоите.
Пишите о себе подробно: день, условия, питание, чтение и пр.
С Господом – ваш А.И.
Хакир;*
Дело уже давно в суде.
Однако слушание раз за разом откладывается. Расследование, растянувшееся на двадцать лет, все больше и больше приближает вероятность получить билет в один конец – на пожизненный срок.

* Хакир; – следствие (ивр.)
 
В начале 90-х исчез вместе со своей машиной поехавший ко мне в мебельную мастерскую человек. Недели через три нашли машину, а почти через год, когда меня уже не было в стране, обна- ружили закопанные в лесу под Иерусалимом останки.
На первых допросах после моего возвращения и ареста не- сколько месяцев назад – главными были два вопроса: если я не убивал, то почему тогда убежал из страны, да еще и по поддель- ным документам? И другой, не укладывающийся в голове следова- телей: если я убил, то зачем сейчас вернулся, зная, что могу быть приговорен к высшей мере наказания?
Два русскоязычных следователя, сменяя друг друга, много дней изощрялись в методах дознания, силясь расколоть столь странно- го типа. Первое время меня содержали в камере предварительного заключения при полицейском участке, где велось следствие. И пользуясь этим, могли выдергивать на допрос в любое время.
Бывало, что я проводил в кабинете следователя весь день, чуть не до полуночи. Там меня и кормили, и поили, распределив роли
«плохого» и «хорошего» полицейского. Один следователь стре- мился расположить меня к себе. Вместо допроса он иногда играл со мной в шахматы, мог принести бутылку вина, или, сняв наручни- ки, выводил во двор и в тихом уголке на лавочке предлагал гашиш, беседуя о футболе, о рок-музыке, о том, как попал в полицию, и о прочих перипетиях своей судьбы, при этом давая понять, что хочет помочь мне избежать сурового приговора.
Другой же – наоборот, стращал ужасами израильской тюрьмы, угрожая закинуть меня в камеру к арабским террористам, ненави- дящим евреев. Уверял, что с пожизненного заключения мне не со- скочить, если буду запираться. Однажды он устроил очную ставку с женой убиенного. Ткнув в меня пальцем, он сказал ей: «Этот чело- век убил вашего мужа». И та устроила дикую истерику в кабинете, требуя меня расстрелять, повесить, отправить на урановые рудни- ки. Следователь же очень внимательно наблюдал за моей реакци- ей. Я не проронил ни слова. И лишь когда в исступлении женщина бросилась на меня с кулаками, я нарушил молчание и попросил вызвать ей врача.
После череды изнурительных допросов я понял, что в материа- лах дела, пролежавших «глухарем» почти двадцать лет, прямых улик, что убил я, – не было. Лишь одна косвенная, с натяжкой, на которой и играли следователи.
 
Когда я сбежал из Израиля, полиция вцепилась в Игоря, моего при- ятеля-художника, и его подругу, которые жили со мной на съемной вилле. Ему пригрозили, что поскольку он не еврей, то его выдворят из страны, где он прожил уже около двух лет по липовым документам. Перед отъездом я оставил ему свой контактный телефон в России.
И однажды в питерской квартире, где я находился, раздался звонок из Израиля. Игорь со своей Наташей, передавая друг другу трубку, испуганными голосами рассказывали мне о том, как их ежедневно таскают на допросы. Полиция уверена, что я убил че- ловека, и подозревает их в соучастии. Тот разговор застал меня в разгар застолья, я был изрядно подшофе, но все последующие го- ды в бегах был уверен, что ничего лишнего тогда не сболтнул. Я помню, что укоризненно спросил: «И вы поверили ментам, что это я убил?». И когда они ответили, что да, они тоже так думают, я по- весил трубку. Но, как выяснилось через двадцать лет, я в одной фразе все же тогда проговорился. На очередном допросе русский следователь поставил на стол старенький «Панасоник», модели 80-х годов, вставил кассету и, по обыкновению заваривая кофе на двоих, сказал: «Мы давно знали, что это ты убил. Послушай эту запись. Здесь ты сам об этом говоришь своим друзьям».
Он включил воспроизведение и подвинул мне чашку кофе.
Обнаружившееся предательство давнего товарища я медленно запивал мелкими глотками горького кофе и внимательно вслуши- вался в каждое слово, звучащее из кассетника. Записанный разго- вор длился минут двадцать.
Теперь я очень четко видел и понимал, что все вопросы Игоря и Наташи были под диктовку следователя и имели одну цель – за- ставить меня проговориться. Я обратил внимание на то, как мои приятели все настойчивее и настойчивее повторяют свои жалобы: мол, вот ты убил, а у нас теперь такие большие проблемы из-за тебя – Игоря могут посадить и потом депортировать из страны. То- гда-то и проскользнула моя неосторожная фраза: «Да что вы все время про убийство говорите? Они что, трупак нашли? Нету тела, нет и дела».
Затем на записи длинная пауза с невнятным шебуршением, по- хожим на перешептывание, в котором я смог разобрать несколько раз произнесенные слова «нашли», «не нашли», и я, обрывая раз- говор, раздраженно бросил: «Если вы мне не верите, то и говорить нам не о чем».
 
– Ну, и где я тут сказал, что убил? – спросил я, когда запись прошипела пустотой еще секунд десять и следователь надавил пальцем на «стоп».
– Трупа на момент этого разговора еще не было. Его нашли мно- го месяцев спустя. А ты уже знал, что человека нет в живых. Многие подтвердили, что в тот день, когда он пропал вместе с машиной, он приехал к тебе в мастерскую. И больше его никто не видел. На най- денной машине обнаружили твои пальчики. Вот и складывается кар- тинка. Поверь моему опыту: для обвинительного заключения этого достаточно. Убил, закопал и сбежал из страны. Получишь пожиз- ненное. Зря ты тогда сразу не признался. Сейчас бы уже отсидел свое и гулял на свободе. Пожизненное в Израиле тогда было два- дцать пять лет. По двум третям получил бы УДО через восемна- дцать лет. А ты все это время бегал и прятался.
– За уши притянуто это ваше обвинение, – со злым смешком от- реагировал я на такое «железобетонное» грузилово следака. Но, чтобы не выдать своего скорбного понимания неизбежности тюрь- мы, я успокоился и, изменив тон, продолжил: – Но за эту пленку спа- сибо. Я будто в молодость свою вернулся. Занятно было послушать, каким я был в двадцать пять лет. А воспоминаний сколько нахлыну- ло! Можно еще раз послушать? И еще кофе?
– Да без проблем, – пожал плечами следователь, нажал на
«плей» и включил электрочайник.
Я наблюдал за крутящимися бобинками магнитофонной ленты внутри кассеты, и мне совсем не нужно было вникать в записанный разговор, который хорошо запомнил. Я просто хотел выиграть немно- го времени, чтобы подготовиться к дальнейшему бодалову со следо- вателем. Я обдумывал, как вывернуть эту мою фразу о трупе в не- винный ракурс. Ведь об убийстве можно говорить только при наличии трупа. Вот я и спрашиваю: а труп-то есть, чтобы обвинять меня в та- ком преступлении? Может быть, этот дядька забухал где-то с коре- шами, ушел в загул или вообще уехал из Израиля, ни с кем не по- прощавшись.
И такое бывало. А по поводу отпечатков пальцев в его машине – так он ко мне и до этого дня приезжал. Заказал шкафчик для кухни, мы с ним ездили за материалом и фурнитурой. Он давал мне прока- титься на своем новеньком, только что из автосалона, «Форде».
Я продолжал мысленно шлифовать эти защитные аргументы, когда вдруг меня отрезвляюще жахнула память.
 
Совестливый крик излукавившейся души напомнил о клятвен- ном обещании, которое я дал когда-то Богу.
Искомканное сомнениями, забываемое много раз, оно верной зарубкой на сердце вновь и вновь возвращало меня к тому покаян- ному порыву, когда я дал Всевышнему слово поехать в Израиль и заплатить по счетам.
Случилось это на монашеском скиту в сибирской тайге, потом с удвоенной силой возгорелось в лагерном карцере штрафного изо- лятора, где меня безвыходно гноили почти год, стало еще крепче, когда строил церковь в зоне, и наполовину уже осуществилось в решительном поступке, когда, после освобождения, приехав в Мо- скву, я брал благословение у священника – приехать в Израиль. Неужели страх помереть в тюрьме оказался сильнее обета, данно- го Богу? Судя по тому, как я изощряюсь во лжи на допросах, это так и есть.
И каково же было удивление следователя, когда, не дослушав запись, я щелкнул по клавише и сказал:
– На сегодня хватит. Уведите меня в камеру, – и вставая со сту- ла, добавил: – Да, это я убил. Но говорить об этом будем завтра...
Письмо от о. Александра
Дорогой Алексей!
Прежде всего – огромное спасибо за твое прекрасное письмо. Конечно, жалко, что почтовая связь достаточно медленная, да и после возвращения из отпуска не сразу выбрал время, чтобы прочесть твое письмо и ответить.
Так что прости, ради Бога, что не сразу отвечаю.
Итак, почему письмо прекрасное? Прежде всего из-за своей искренности. Я действительно чувствую себя очень виноватым, что посоветовал тебе возвращаться в Израиль.
Мне по наивности показалось, что в том случае, если дело твое не забыто, то они тебя в Израиль не пустят. Зачем им человек, который совершил преступление в Израиле, да и в Рос- сии только что вышел из тюрьмы?
Пусть себе в России и остается.
Но вот сейчас, восстанавливая все в памяти, у меня твердое убеждение, что и тобой, и мной в самом деле руководил Господь. Что тебя ждало в России?
 
Нелегальная жизнь, отсутствие нормальной работы. Значит, жизнь на «нетрудовые доходы». Сам понимаешь, какие. Все это через какое-то время снова кончилось бы либо тюрьмой, либо гибелью в криминальных разборках. На самом деле тобой руко- водил Господь, обращаясь ко всему хорошему, что есть в твоем сердце.
И ты сам об этом свидетельствуешь, когда написал в одном из писем: «Со Христом и в тюрьме мы свободны, без Него и на воле тюрьма!».
Ты вспомни, как говорил по телефону, что хотя ты и в тюрьме, но никогда не чувствовал себя настолько свободным человеком. И это понятно – почему. Потому что тебе впервые, может быть, за много лет не надо было ничего скрывать, хит- рить, изображать.
То, что ты, имея полную возможность не улетать в Израиль, всё-таки решился лететь, был тоже выбор светлой стороны твоей натуры.
Ситуация с твоим освобождением была, как мне кажется, всем нам неподконтрольна: все было неестественно быстро, сжато. И что бы мы сейчас не говорили и не думали, у меня твердое ощущение, что нами всеми (ты, я, Алик Зорин) руково- дил Господь. Ты и задолго до освобождения из мордовского лаге- ря, и в самый момент приезда в Москву на самом деле хотел по- ступить не по человеческому разумению, а по Божьей воле. И поступил. И правильно сделал. Потому что только так Господь мог вырвать тебя из привычных для тебя путей. Ты на самом деле уже не один год ими, этими путями, тяготился, и мысли о них опять тебя искушают. Так что Богу было угодно поставить тебя на путь, на котором только Он будет тебя вести и тобой руководить. Твое возвращение в Израиль было по-настоящему поступком, причем именно христианским. Конечно, это не озна- чает, что тебе не надо бороться за возможно минимальный срок заключения. Это нужно и даже совершенно необходимо, и я по- стараюсь тебе помочь в том, в чем смогу. Что касается денег, то ты не беспокойся. Напиши только, когда тебе понадобятся снова деньги на жизнь, и сколько.
Мысли о том, как тебе вольготно жилось в России, – дьяволь- ское искушение. Они будут еще приходить, и не раз. Не подда- вайся, молись, проси сил, мудрости и терпения.
 
Вспоминай свою решимость тогда, при отъезде из Москвы. А Бог тогда действительно был рядом с тобой и дал тебе благо- дать принять решение не по твоему разумению, а по Его святой воле.
Поминаю тебя на каждой литургии. Дай Бог, чтобы все реши- лось по минимуму. Пиши. Звони.
Храни тебя Бог!
 

Бик;р*
 
Всегда твой, протоиерей Александр Борисов.
 
Я чуть не проспал свою первую свиданку в израильской тюрьме. Заказано было на десять часов утра. Всю ночь я писал, читал и хотел уже совсем не ложиться, но потом все-таки решил покема- рить пару часиков. По громкой связи дважды объявляли мою фа- милию, но я не слышал. Сокамерник с утра ушел в санчасть. Дверь камеры была закрыта, и растолкать меня было некому.
Разбудили меня настойчивые крики через дверную решетку:
– Писатель, Писатель! Вставай, у тебя свиданка!
Русский сиделец из соседней камеры, проходя мимо нашей двери, заглянул через решетку и увидел, что я дрыхну.
По имени меня уже мало кто называет. Здесь, в тюрьме, среди русских сидельцев, как и в российских лагерях, зэки обращаются друг к другу чаще по кличкам, чем по именам. Кликуха, погремуха, погонялово – есть у каждого, и в зависимости от положения и авто- ритета, она может быть от смешной и унизительной до почетной и славной. Обычно поводом для прозвища бывает какая-нибудь при- вычка человека, его профессия, случай из жизни, из криминального и тюремного обихода, черты лица, особенность телосложения, а иногда по национальности, по городу и месту, откуда он родом, ти- па: Вася Питерский, Рафик Бакинский, Гоча Сухумский, или просто
– Немец, Латыш, Молдаван.
В России, в лагере, меня называли Леха-еврей или Адвокат, по- тому что я многим писал надзорные жалобы на приговоры, хода- тайства и прочее. А тут, в Израиле, частенько замечая меня с ав- торучкой и тетрадкой в руках, и узнав, что я пишу «мемуары» о своей лагерной жизни в России, – сразу же окрестили Писателем.

* Бик;р – посещение (здесь: свидание) (ивр.)
 
С чего вдруг меня потянуло писать? Никогда до тюрьмы не было к этому склонности. Разве что в юности, когда сочиняли тексты к своим дворовым рок-н-роллам. Может быть, от того, что долгое время пого- ворить было не с кем? Пережитые изгибоны судьбы – когда всё, на чем стоял, переворачивалось вверх тормашками – требовали осмысления и объяснения. Я начал писать свои дневники, шифруя их от надзира- телей, еще в мордовской интерзоне, где провел шесть лет среди раз- ношерстной публики из многих стран и разных континентов. Бывало, в письмах на волю я использовал свои дневниковые заметки.
Когда я задумал построить в зоне церковь и начал собирать деньги, то разослал множество обращений в различные фонды и в некоторые московские храмы. Одно из моих писем попало в руки прихожанину, участнику группы поддержки заключенных.
Он оказался писателем. Завязалась переписка. Она получилась настолько тесной и дружеской, что после освобождения я поехал повидаться с ним в Москву. Именно он настоял на том, чтобы в Из- раиле, куда я намерен был вернуться, я не бросал писать ни в ко- ем случае. Тогда же и родилась у меня идея поведать миру об уни- кальном исправительном учреждении – интерзоне, которая теперь уходит в историю, ибо ее переформировали, и теперь это обычный российский лагерь общего режима.
Тот писатель – Александр Зорин – обещал познакомить меня в Израиле со своим давним товарищем, тоже поэтом, чтобы тот по- мог мне в работе над рукописями. И он сдержал слово, познако- мил; но мы никак не предполагали, что первая наша встреча будет в тюрьме.
Меня арестовали на паспортном контроле сразу после призем- ления самолета в аэропорту «Бен Гурион».
Все девятнадцать лет, что я был в бегах, с начала 90-х, мое имя значилось в розыске. Срока давности за убийство в израильском за- конодательстве нет. Из следственного изолятора я позвонил в Москву Зорину, сообщил о своем аресте, и он дал мне обещанные контакты своего иерусалимского друга – поэта Владимира Френкеля. И вот се- годня мы знакомимся с ним вживую. После нескольких телефонных разговоров он согласился приехать ко мне в тюрьму. В Израиле, кро- ме этого Зоринского приятеля, у меня сейчас никого нет.
Свиданки в России и в Израиле – это две большие разницы, как говорят в Одессе. В российских лагерях количество свиданок зави- сит от режима содержания, назначенного приговором суда.
 
На общем режиме короткая или длительная свиданка полагает- ся один раз в два месяца, на строгом – один раз в три месяца, а на особом режиме – раз в полгода. Короткая свиданка длится там че- тыре часа. А если проплатить Режимнику или Хозяину* зоны, то можно побыть со своими родными и друзьями весь день.
На длительное свидание с близкими родственниками – родите- лями, женой, детьми, братьями и сестрами, – длящееся трое суток, разрешено без ограничения приносить продукты, а при желании в комнате для свиданок, где оборудована кухня, можно готовить лю- бые блюда.
В израильских тюрьмах короткая закрытая свиданка через стек- ло длится полчаса. Открытая, за столиком, – также тридцать ми- нут. Длительная же свиданка с близкими родственниками, обычно с женами, – только на двенадцать часов, и при этом никаких про- дуктов приносить нельзя. Кормят тюремной баландой.
Но зэки к свиданке припасают что-нибудь вкусненькое из тю- ремного ларька. Собирая баул на «личняк», арестанты вместе с постельным бельем, подушкой, одеялом и одноразовой посудой берут с собой упакованные в пластмассовые контейнеры салаты и какие-нибудь блюда, приготовленные в своей камере на электро- плитке. Короткие свиданки в Израиле полагаются каждые две не- дели, а длительные – раз в месяц.
В ожидании Френкеля я с интересом оглядывал помещение, ку- да вольные люди ненадолго приносят с собой кусочек свободы. На расстоянии метра с небольшим от стен, с трех сторон по перимет- ру комнаты свиданий – прозрачный пластик витринно отделяет по- сетителей от арестантов.
Разделенный на десяток ячеек-полукабинок узкими перегород- ками в виде примыкающих к «стеклу» дощечек, он почти не пропус- кает звуков.
У каждого свиданочного окна с обеих сторон вмонтированы в пол лавки, а на перегородках установлены телефоны, которые во время свиданки могут выборочно прослушивать лагерные опера- тивники, контролируя разговоры зэков.
Открылась боковая дверь в дальнем углу комнаты, и проходы с лавками наполнились посетителями.

* Должности лагерной администрации: Хозяин – начальник лагеря, Режимник – уполномоченный по лагерному режиму.
 
Разыскав глазами своих среди одинаковых оранжевых роб, род- ственники приветственно облепили ладонями и лбами прозрачную перегородку, кто-то целовался через стекло.
Телефонный портрет Френкеля помог мне быстро вычислить его в толпе.
Высокий, худощавый, с большой лысиной мужчина за шестьде- сят был только один...

Письмо от Владимира Френкеля

Здравствуйте, Алексей! Визит к вам был обставлен столь- кими бюрократическо-тюремными неудобствами, что я не все сказал, что хотел.
В следующий раз передам вам еще одну книгу (раз разрешают только одну – надеюсь на каждое посещение) – свою. Англо- русский словарь пока не могу. Посылаю пять своих стихотворе- ний последнего времени. Надеюсь, дойдут.
В тот же вечер, как вернулся от вас, послал Зорину эл. пись- мо с отчетом. Он уже ответил, шлет вам привет, молится о вас. В связи с тем, что у вас проблемы с конвертами, он согла- сен, чтобы вы писали ему через меня.
Адвокату переслал по e-mail письмо о. Александра от Церкви и уже получил от адвоката ответ, что благодарит.
Вы о себе рассказали, теперь и я расскажу немного о себе. Я рижанин, вырос и жил в Риге, еще несколько лет жил в Питере. Поэт, эссеист. В Риге публиковался в журнале «Даугава», издал книгу стихов еще в 1977 году. В Москве бывал наездами. С Али- ком Зориным познакомился в Риге (у него там брат живет), ви- делся с ним и в Москве. Несколько раз приезжал к о. Александру Меню, но я не был его духовным сыном.
В Риге пришел к вере и Церкви, принял крещение в 1973 году. Служил алтарником и чтецом в храме. Публиковался и в Питере, в самиздатских журналах, и за границей – эссе, стихи.
В 1985 году был арестован в Риге по делу о самиздате, про- сидел полтора года по статье «клевета на советскую власть».
В 1987 году приехал в Израиль, с тех пор здесь и живу.
Все-таки я надеюсь, что хоть это письмо дойдёт. Я вложил в него письмо (распечатанное) о. Александра Борисова (вам), и письмо Зорина.
 
А также уже ранее посланную (в пропавшем, возможно, пись- ме) свою статью о Набокове (в ваших письмах есть о нем упо- минание, и возможно, вам будет интересно), а также эссе Анд- рея Синявского о Достоевском из парижского журнала «Синтак- сис». Журнала этого давно уже нет, но эссе Синявского вам, ду- маю, будет интересным.
Теперь о священниках. В общем, мы об этом уже говорили на свидании.
Хорошо, что все мои мысли о священниках, что это такие же люди, как все, только с особым служением, что в церковь вы при- ходите не к попу, а ко Христу, – хорошо, что вы сами так сказа- ли, это понимаете. Но... Я думаю, что это вы понимаете пока только умом, а не сердцем, что гораздо труднее.
Потому что именно в сердце у нас гнездится оскорбленное самолюбие – следствие нашей гордыни, и выплескивается как праведное негодование. Да, возможно, вы правы, обличая свя- щенников, которые начальства боятся больше, чем Бога, но... источник вашего негодования все же именно самолюбие. С ним очень трудно справиться, по себе знаю.
Поэтому и говорите: да, я все понимаю, но как же все-таки они...
Дьявол – в мелочах, в примечаниях, которые не дают нам смириться перед волей Божией.
Отец Александр Мень в одной из наших немногих встреч ска- зал мне, что не всегда надо настаивать на своей правоте, даже когда ты прав, – мир (с людьми и в своей душе) важнее. Конечно, это не касается самых важных вещей, как вера во Христа, но мы ведь обычно горим «праведным гневом» по другим причинам.
Божья правота выше человеческой, поэтому в нашей вере так важно смирение – не перед людьми, но перед Божьей волей.
Вы же сами писали, что в вашем обращении к Богу вам свя- щенник не нужен, вы говорите с Господом напрямую.
Другое дело – причастие, тут без священника не обойтись. Поймите – служба не просто обряд, это соучастие со Христом, с Его жертвой. Это надо почувствовать. Поэтому, даже если священник «залетает» на зону, как вы пишете, то не чтобы
«помахать кадилом», он все равно творит Божью волю, даже при своем недостоинстве и слабости.
А вот теперь я скажу, что не успел при встрече: чисто прак- тический совет.
 
Русские священники здесь, в Израиле, действительно в слож- ном положении: официально Русская миссия здесь – только пред- ставительство, и ее паства – паломники. Христианское мис- сионерство здесь запрещено, и миссия не хочет осложнений с властями. Отнеситесь к этому со смирением.
Но вот местная Иерусалимская патриархия – другое дело. По- интересуйтесь, может быть, можно пригласить православного священника из Иерусалимской патриархии, вполне официально?
Дело в том, что не менее половины местных священников- греков прекрасно говорят по-русски, так как учились в России.
Возможно, это все же неосуществимо, а может быть, все же
– да? Подумайте об этом.
Желаю вам всегда принимать помощь Господню и творить Его волю. А Он – всегда с нами.
Ваш Владимир.
Адвокат
– Ты сам себе яму выкопал, – были первые слова адвоката по- сле моего признания, – это пожизненный срок!
Он в недоумении развел руками, показывая, что теперь весьма проблематично выстраивать защиту.
Как ему объяснить то, что и себе-то не до конца ясно? Сдержал слово, данное Богу, – подобный «аргумент» его скорее повеселит, чем заставит поверить в набожность преступника, который почти двадцать лет был в бегах, меняя паспорта, города и страны. Да и признался не сразу. Явку с повинной делают на первом же допросе.
Плутая в лабиринтах сознания, я удивляюсь тому, какой стран- ный фортель может выкинуть свободная воля.
Для себя я назвал этот поступок действенным раскаянием, оп- равдывая его тем, что родни у меня в живых никого не осталось, нет семьи, детей, дома, вообще ничего нет.
Свою последнюю «закопанную» кубышку я истратил на строи- тельство церкви в зоне. Долгие годы нелегальщины приучили меня избегать любых привязанностей к людям, к месту, к имуществу, чтобы в любой момент можно было сорваться влегкую. Но подоб- ная вот независимость от каких-либо обязательств перед миром, в связке с покаянным мотивом, – весь ли это резон? Достаточно ли его для того, чтобы добровольно лезть в клетку и остаток жизни провести в тюрьме?
 
Да, груз, терзающий душу тайной, сброшен, и ощущение свобо- ды и безмятежности было бы той самой наградой, о которой меч- талось, если бы не точил червяк. Тот самый не дающий покоя червь сомнения, засевший в подсознании. Раскаялся – молодец. Теперь живи не по лжи. Твори добро. Но зачем в тюрьму идти? Ведь на воле гораздо больше возможностей для благих деяний, чем в лагере, где немало твоих душевных сил уйдет на колотьбу с системой, на обеспечение себя необходимкой и на то, чтобы не потерять лица.
Что сейчас сказать этому адвокату? Всю правду? Захочет ли он меня услышать? А если даже и поймет, то как это поможет в суде? Надо признать, наконец, что несмотря на всю браваду, к пожиз- ненному заключению я не готов.
– Это решение, вернуться в Израиль и сдаться в полицию, зре- ло у меня давно, – заговорил я, когда адвокат отудивлялся и успо- коился.
Предельно кратко и с неожиданной для него искренностью я по- ведал историю своей нелегальной жизни, и о том, при каких об- стоятельствах я дал слово Богу.
– Но давай отбросим в сторону всю лирику, – прервал я свой рассказ. – Скажи, каковы шансы избежать пожизненного?
Адвокат очень внимательно меня слушал. Но было заметно, что он параллельно думает о чем-то своем. Подобного случая в его практике еще не было: когда убийца, двадцать лет находящийся в бегах за границей, вдруг возвращается в страну и признается в преступлении, за которое с большой долей вероятности получит пожизненный срок.
Когда я задал вопрос, он ответил не сразу. Не отводя от меня пристального взгляда, он, поджав губы, почесал пальцами подбо- родок и вместо ответа осторожно спросил:
– Слушай, а ты не хочешь пройти обследование у психиатра?
– Ты тоже думаешь, что я ку-ку? – усмехнувшись, покрутил я пальцем у виска.
– Нет, конечно. Хотя поступок твой, с точки зрения обывателя, довольно странный. Но я должен сказать, что при твоем раскладе избежать пожизненного заключения почти невозможно. У меня хо- рошие знакомства среди судебных медиков. Можно получить за- ключение судебно-психиатрической экспертизы о твоем душевном нездоровье.
 
И вместо пожизненного заключения тебя направят в закрытую психиатрическую больницу. А лет через пять я тебя оттуда вытащу.
– Смеёшься? За пять лет в дурке из меня сделают растение. И это в лучшем случае.
– Забудь ты эти страшилки про дурдом. При наличии денег, и не таких уж больших, все это медикаментозное лечение будет лишь на бумаге. И вместо психотропов и прочих зомбирующих препара- тов прокайфуешь все это время на витаминках. Поверь, этот вари- ант гораздо лучше, чем пожизненный срок в тюрьме. Сейчас в Из- раиле пожизненное – от тридцати лет и выше. Если хватит здоро- вья досидеть до звонка, то выйдешь, когда тебе будет далеко за семьдесят. – Тут адвокат осекся, и умело сыграв смущение, доба- вил: – Дай Бог тебе, конечно, прожить до ста двадцати...
Я думал недолго. И отказался. Меня пугало доже не то, что мо- гут залечить, заколоть до умопомрачения, но какой-то внутренний протест каждой клеточки моего организма заставил отвергнуть аб- солютную власть над собой со стороны больничных мозгоправов. Я живо вспомнил картинки из своей питерской студенческой жизни, когда навещал своих друзей-художников в психушке, куда гэбисты упекли их за слишком ярую антисоветчину. Это было печальное зрелище: молодые, красивые, сильные ребята, но абсолютно не- вменяемые, с потухшими глазами, со слюной изо рта...
Я прикрыл глаза, надавил пальцами на веки и потряс головой, отгоняя от себя эти жуткие воспоминания.
– Значит, считаешь, что в суде тебе не удастся отбить меня от пожизненного? – уже почти равнодушно спросил я, внутренне сми- рившись с дальнобойным сроком.
– Ну почему же? Побороться можно, – приосанившись, бодро ответил адвокат, – ведь у вас все началось со словесного кон- фликта, который потом перешел в драку, и закончилось тем, что один другого убил. Так? Значит, убитым мог оказаться и ты, верно? Эту разборку можно квалифицировать как неумышленное убийст- во, за которое в Уголовном кодексе предусмотрена иная санкция – до двадцати лет. Или как превышение самообороны, за которое максимальная санкция вообще семь лет. С учетом того, что с мо- мента совершения преступления прошло девятнадцать лет, то за истечением срока давности тебя освободят в зале суда. А если бы ты побегал еще год, то истек бы срок давности и по неумышленно- му убийству.
 
Воодушевляясь с каждым словом все больше и больше, адво- кат потеребил мочку уха и продолжил:
– Твое признание после энного количества допросов представят как вынужденное, под давлением улик. Хотя на самом деле серь- езных улик у следствия не было, пока ты не начал давать показа- ния. Ну, и, наконец, есть еще потерпевшая сторона, с которой тоже можно поработать. Если посулить семье потерпевшего денег, то можно выйти на досудебное соглашение и поторговаться с проку- ратурой о сроке. Деньги у тебя есть?
– Постараюсь собрать. О какой сумме может идти речь?
– Это я выясню при встрече с родственниками убитого. Челове- ка уже не вернуть, а получить приличную сумму за моральный ущерб семья, думаю, не откажется.
Затеплилась надежда...

Письмо к Зорину

Здравствуйте, Александр! Так сложилась жизнь моя, что к 45-ти годам нет на всем белом свете человека, которого волновала бы моя судьба, – ни родных, ни близких не осталось. И от этой сирот- ливости своей, обильно политой лагерной тоской, проросла и вы- зрела цепкая навязчивость – этакое выпрашиванье милосердия и сострадания, то, что всегда ранее почитал за недостойную мужчин слабость и презирал. Может быть, это уже начинает сказываться недолюбленность. Родительской любви у меня во- обще не было. Рос без отца, и можно сказать – без матери. Ибо дома она появлялась, чтобы рухнуть от усталости в кровать. А когда я просыпался утром, ее уже не было. На столе стояла ка- стрюля с супом и сковородка с котлетами и жареной картошкой, и записка: «Разогревай и ешь», плюс горсть мелочей или рубль на хлеб и пряники. И вся любовь...
Дамы сердца. Ни с одной из тех, с кем сводила жизнь, я не ощутил того, о чем с глубокой мужской благодарностью, без слюней, вы сумели сказать в стихах и в «Валдайской саге» о сво- ей Танюше. Возможно, тому причиной и мое робингудское житие, которое почти исключало долгие привязанности к чему-то или к кому-то. Теперь я понимаю, что естественная потребность в том, чтобы тебя любили, если ее подавить, оборачивается чу- дищем комплексов.
 
Отсидев почти восемь лет – семь в России, скоро год здесь, – и ожидая Бог весть сколько еще впереди, я все больше убежда- юсь в том, что недолюбленных людей гораздо больше, чем боль- ных, голодных... и жалко их. Но на эту жалость и помощь другим выходишь лишь после того, как отжалеешь себя и сумеешь ото- драть от души липучую отчаянность богооставленности. Толь- ко когда открывается в тебе понимание доверия Божьего – ви- деть свое недостоинство на самой глубине, когда познаешь, что достаточно для этого в тебе веры и надежды, чтобы не пасть духом, тогда спокойнее переносишь свое одиночество и все свои житейские обстояния. Но при этом тяга к душевному общению – потолковать обо всем, что душу волнует, что серд- це томит – остается.
Эх, батенька, как же мечталось мне в Мордовии «по звонку» уехать с кем-то подальше от городов. Где-нибудь у речки-озера посидеть и помолчать обо всем хотя бы пару дней. Но этого не случилось...
Тогда, в Москве, я вижу себя в разговорах с вами, с отцом Алек- сандром Борисовым каким-то торопливым, неискренним, скомкан- ным, так и не сумевшим сказать главного о себе. И еще я понял, что совершенно разучился говорить нормальным человеческим языком, а по телефону и совсем коснею. Сверлит порой и такое:
«Ты ему никто. Там своих забот полон рот. Избавь ты его от своих тараканов». И в такие минуты жестчает сердце и холоде- ет кровь-душа. Со всей ясностью понимается вот эта неизжитая потребность быть хоть кому-то нужным, чтобы кто-то помнил о тебе из людей. И вновь видишь в этом слабость. Впереди мно- го-много лет тюрьмы, а возможно, и помереть в этих стенах придется. И пора бы уже начинать смиряться с окончательной невозможностью иметь близких по ту сторону тюремного забо- ра. И мысли сии – без мрака...
Обмен письмами у нас – как в стародавние времена из дальних стран в Россию и обратно. Ход письма – два, три, четыре меся- ца. И это при наличии авиа и другого транспорта! Помните, как мы сетовали на российский тюремный ценз? То – просто анге- лочки в сравнении с нынешним раскладом. Поэтому писать я ре- шил обо всем, что поведать хотелось бы, и выговариваюсь впрок, зная, что ответное письмо будет не скоро, да и будет ли вообще...
 
Несколько минут по телефону пару раз в месяц – вот един- ственная более-менее стабильная связь в нынешних условиях. Храни вас Бог!
Алексей.
Джамиль
С утра барак закрыт. Арабы устроили междоусобную разборку с резней. Теперь, пока проводится оперативное следствие и не вы- яснят, кто, кого, за что, и буянов не уберут из отряда, все сидят по клетям. Мы с сокамерником сварганили суп из курицы, навернули по три тарелки и улеглись на нары. Джамиль кемарил под телеви- зор на тихой громкости, а я вновь вернулся к становящемуся уже привычным занятию – сочинению мемуаров об интерзоне.
Обложившись старыми записными книжками, я расшифровывал свои заметки, которые тайно делал в мордовском лагере. Выстроить сюжетную линию оказалось делом непростым. Как и писать от перво- го лица. Главный герой задуман как образ собирательный, но когда выписываешь его, выказывается и внутренний мир автора, и строй- ности, увы, нет. Постоянно вспоминаю фразу из дневников Льва Тол- стого: «Чтобы быть художником слова, надо, чтобы было свойственно высоко подниматься душою и низко падать». Низко падать мне было ох как свойственно, а теперь ниже некуда, пожалуй. В процессе рабо- ты над текстом яснее ясного стало, что писать о высших чувствах и движениях человека нельзя по воображению: нужно заключать в себе самом хотя бы небольшую крупицу этого. Труднее всего оказалось высказать то, в чем так проницательна душа. Именно это и теряет в словесном выражении свою сущность и усваивает нечто ненужное.
Со вчерашнего дня под пером – эпизод о священниках, которые приезжали в интерзону в первые годы моего там пребывания. Ко- гда я вспомнил досаду от тех благоглупостей, что чудили батюшки, на меня напало желание шутить, и я задурачился на бумаге. Но вышло не очень весело, даже совсем наоборот: этакий обличи- тельный памфлет в духе журнала «Безбожник». Перечитываю и сомневаюсь: стоит ли посылать эти черновые наброски Зорину и Френкелю. И дело даже не в перегибах с критикой заезжих попов, многие из которых просто боятся тюрьмы, а в том, что я пустился в рассуждения о духовном поиске, о смысле веры и тому подобного. Ведь видно же, что ум у меня, может быть, и отгадчивый, но со- всем не для религиозного изыскания.
 
Это дело требует знаний и любви к нему. А у меня нет ни того, ни другого. И я, не вникнув в сущность веры, защищаю правосла- вие, которого не содержу.
Ну что ж, можно поздравить себя с открытием: наверно, в писа- тельстве, как и в одиночестве, каждый видит в себе то, что он есть на самом деле.
Джамиль призывно зашуршал конфетными фантиками, пригла- шая побаловаться чайком. Усугубить сладкое чаепитие мы решили еще и «печеньем в клеточку», как местная русская блатная моло- дежь называет вафли.
– Давай я тебя научу в рэми играть, – предложил сосед, при- хлебывая из кружки, – срок у тебя, думаю, будет немаленький. Это пригодится, поможет коротать время, особенно в больших хатах.
Джамиль был большой мастер этой популярной в Израиле на- стольной игры. Рэми, представляющая собой набор из 106-ти до- миношек, с цифрами четырех цветов от одного до тринадцати, и двумя джокерами, требовала не только правильного математиче- ского расчета при составлении комбинаций, но также вниматель- ности, умения наблюдать за соперниками и интуитивного чутья. Джамиль играл исключительно под интерес – сигареты и телекар- ты. Когда он изрядно опустошил карманы и баулы всех азартных сидельцев в бараке, то никто больше не решался с ним играть. Джамиль скучал, ожидая скорого этапа в зону на юге страны.
Полгода мы прожили вдвоем в тесном «иксе». Довольно быстро притерлись, и оглядывая все наше общежитие, я не вспомню ни од- ного случая, чтобы мы за что-то зацепились друг с другом по бытову- хе или в чем-то более серьезном. Всегда умели ладить и найти при- емлемое обоим решение по любому вопросу, даже там, где наши взгляды и привычки оказывались совершенно противоположными.
Джамиль родом из Баку. Отец – азербайджанец-мусульманин, мать – еврейка. И до сих пор он не может разобраться, к какой ре- лигии его душа лежит больше. Сдержанный, не болтливый, рассу- дительный, но до того момента, пока не будут затронуты его честь и достоинство. Взрывается моментально и сразу же гасит обидчика без лишних слов и хипеша. Очень спортивный мужик.
Он приехал в Израиль еще пацаном в 90-х годах. Когда подо- шел возраст идти на военную службу, он попал в армейский спец- наз. Во время Ливанской войны не раз ходил за линию фронта с диверсионными заданиями.
 
Кровушки и смертей повидал немало – отвращение к войне на всю жизнь. На одном из спецзаданий погибла вся его группа, он чудом остался в живых. Когда добрался к своим, его стали муры- жить допросами, выясняя, кто виновен в провале задания. По го- рячке, не сдержав эмоций, Джамиль отметелил одного из своих командиров, больше всех старавшегося уйти от ответственности за потерю бойцов. В итоге вместо наград и отличий он угодил в ар- мейскую тюрьму, где раскрутился еще на срок за многочисленные нарушения режима и буйное поведение. После освобождения он так и не сумел найти себя в гражданской жизни.
Обостренное чувство справедливости, неумение подлаживаться к повсеместному мздоимству и интриганству надолго отбили у него охоту работать на чужого дядю. Тогда-то и свернул он на крими- нальную дорожку. Этот срок у него далеко не первый...
Около часа мы гремели костяшками, пока я не усвоил все пра- вила игры и начал понимать, как строить нужные комбинации. Но вдвоем играть было скучновато. Все-таки это игра на четверых, и чаще играют пара на пару.
Стало темнеть. Мы собрали рэми. Я приладил ночную лампу над угловым столиком у окна и разложил свои тетрадки, намереваясь переписать на чистовик последнюю сочиненную главу. И вдруг Джа- миль, впервые за все время, что мы прожили вместе, попросил:
– Леха, а почитай мне что-нибудь из того, что пишешь. Я давно хотел тебя попросить, но чего-то стеснялся. Почерк я плохо разби- раю, а вот послушать люблю.
Эта неожиданная просьба приятно взволновала меня. Ведь еще никто и никогда не читал, а тем более – не слушал мои опусы.
– Это же исторический момент, братан, – улыбаясь до ушей, от- ветил я, – ты первый человек, который услышит то, что вышло у меня из-под пера!
– Правда, что ли? – поднял он брови, и по его лицу было видно, что для него это очень лестно.
Я подвинул стул поближе к нарам, на которых лежал Джамиль, полистал тетрадку, выбрал колоритный эпизод из рукописи про ин- терзону и начал читать.
Джамиль слушал очень внимательно, не отводя глаз от тетрад- ки на моих коленях. Сначала он лежал на боку, подперев голову рукой. Потом лег на спину, сложил руки на груди и прикрыл глаза.
– Ну как тебе? – оторвался я от текста, прочитав пару страниц.
 
– Очень интересно! Вообще другая планета, – открыв глаза, отозвался Джамиль, – читай дальше, я слушаю.
Я взял другую тетрадку с описанием живых картинок из штраф- ного изолятора, где просидел почти год в одиночке. Ободренный вниманием сокамерника, я продолжил, по-актерски изображая в лицах персонажей повествования. Когда я вслух перечитывал свои рассказы, ко мне вернулись все ощущения, переживания, даже звуки и запахи интерзоновского карцера. А при этом я как бы со стороны наблюдал за тем собой, законопаченным в трюм, ищущим свободу прежде всего в себе.
Глаза бежали по строчкам, голос выговаривал слова, но при этом я весь был там, в мордовском лагере. Наверное, эти улеты в прошлое будут случаться у меня еще долго. Надеюсь, что после того, что я описал случившееся со мной, произойдет не только осмысление все- го, но и очистка памяти, и самоочистка души. Мелодичное похрапы- вание Джамиля вернуло меня в израильскую тюрьму.
«Вот и заснул мой первый читатель, убаюкался», – улыбнулся я, возвращаясь к столу, к своим черновикам...
После вечерней проверки дежурный надзиратель просунул в кормушку тюремный баул и сказал Джамилю, чтобы тот к утру был готов с вещами на выход. Завтра его этапируют в другой лагерь.
Пришло время прощаться. Мы обменялись телефонами. Для связи Джамиль дал мне номера своей мамы и сестры, а я ему – свой автоответчик. Этот номер, выходя на волю, подарил мне один русский сиделец еще на иерусалимском централе. Теперь мне можно оставлять голосовые сообщения. Очень удобно. Бог даст, и свидимся еще с Джамилем. Может быть, не потеряется, как часто бывает, когда сокамерники, соузники освобождаются и забывают тех, с кем тянули тюремную лямку.
Письмо от о. Александра
Я получил почти одновременно от тебя два письма. Думаю, что о положении православных священников ты думаешь так же наив- но, как я об отношении в Израиле к лицам, совершившим правона- рушение. Поскольку миссионерская деятельность в Израиле для христиан запрещена, то, может быть, если священники будут до- биваться встречи с тобой, то в результате они и с тобой не встретятся, и могут быть и из страны высланы. Я, конечно, не знаю этого точно, но подозреваю, что это все непросто.
 
Есть у нас небольшая книжечка одного православного монаха.
Она называется «От Меня; это было».
Основная мысль: события, которые происходят с нами в жиз- ни и представляются нам странными и случайными, на самом деле попускаются Богом для нашего становления как христиан и спасения. Когда я поступил в семинарию в 1972 году, меня в пер- вый же месяц стал вербовать КГБ, настаивая на том, чтобы я им «помогал» – «Ну, ведь вы же советский человек!».
Речь шла о том, чтобы я информировал их об окружении о.
Александра Меня.
Я, естественно, отказался, вследствие чего попал в «черные списки», и меня шестнадцать лет держали дьяконом, не рукопо- лагая в сан священника. Я тогда очень горевал и унывал.
Каждый год подавал прошение о рукоположении, и каждый раз получал вежливый отказ. Так что я стал священником только в 1989 году, в пятьдесят лет. А сейчас я смотрю на эту ситуа- цию как на великое благо. Главным образом потому, что, став молодым священником, я не избежал бы самопревозношения, гор- дости и других негативных последствий, неизбежных тогда, ко- гда незрелый человек получает такое высокое звание и прини- мает на себя такую колоссальную ответственность – что-то решать за других, советовать и т.п. ...
Ты спрашивал о прихожанине, который освободился уже лет двенадцать назад. Его зовут Алексей. Действительно, это именно он сразу откликнулся на просьбу помочь в строительст- ве, когда ты начал строить церковь в вашей зоне в Мордовии. Я спрошу его о желании с тобой переписываться и тогда тебе об этом сообщу. Он отсидел за убийство семь лет (освободился по УДО. У него было десять лет). Я помог, так как был тогда в Ко- миссии при президенте РФ по помилованию. Но помог не по
«блату», а зная, что парень в зоне «завязал».
С ним вся зона три месяца не разговаривала. Выдержал. Правда, он был боксер. Перворазрядник в тяжелом весе. С тех пор женился, сын уже большой. Занимается бизнесом – делает мебель.
Я постараюсь созвониться с адвокатом, координаты которо- го ты мне дал. О результатах сообщу. Пиши, звони. Понемногу будем помогать на жизнь через друзей в Израиле.
Храни тебя Бог!
Всегда твой прот. Александр Борисов.
 
П;ста

Около трех часов ночи дежурный надзиратель открыл камеру, вывел меня и передал конвоиру. Сегодня суд. Мы спустились на лифте на первый этаж, где в камерах-сборках была уже куча наро- да из нескольких бараков.
Перед посадкой в автобус на каждого надели наручники и кан- далы. Тщательно обшмонали. С собой разрешили взять только су- дебные документы и воду. Кое-кто запасся книжкой.
Сигареты и зажигалки тоже изъяли, и надписав на пачках имена, побросали их в кабину водителя, в карман на боковой дверце. От- дадут по прибытии к месту доставки или на пересылке.
Израильская п;ста – автобус для перевозки заключенных – рази- тельно отличается от российских автозаков. Просторный салон, два ряда металлических сидений со спинками, узкие окошки под крышей салона. Окна, правда, заделаны металлическими листами, но в них для вентиляции насверлены многочисленные отверстия. Стоя или забравшись с ногами на сиденье и сев на спинку кресла, сквозь ды- рочки в оконцах можно видеть «улицу».
В Израиле б;льшую часть года стоит жаркая погода. Внутри са- лона п;сты установлен кондиционер. И если конвоиры не сразу его включают, то начинается настоящий бунт. Арестанты орут, долбят руками и ногами в перегородку, за которой сидит вооруженный кон- вой, и не успокаиваются, пока не заработает охладитель воздуха.
Сегодня автобус был полупустой.
Когда, гремя цепями, все расселись в салоне, я живо вспомнил московские автозаки-воронки, в которые, как сельди в бочку, наби- вают арестантов, развозя по судам и по централам. Металличе- ский короб, по габаритам схожий с теми, что развозят хлеб по бу- лочным, внутри перегорожен решеткой с дверцами, отделяющей конвой от зэков. Отсек для арестантов разделен глухой железной переборкой на две камеры. Вдоль стенок приварены узкие скамей- ки. Заводят по десять-двенадцать человек в каждую половину, и спрессовавшись, упираясь коленями в сидящих напротив, зэки в таком положении могут прокататься полдня. И никаких кондицио- неров в жару, когда эта будка на колесах раскаляется так, что внутри парилка; и никакого обогрева в зимние холода, превра- щающие этот короб в морозильную камеру. Одно утешение – мож- но курить.
 
Когда одновременно закуривают двадцать пять человек, то внут- ри этой железной буханки стоит такой туман, что не видно даже ли- ца сидящего в полуметре от тебя. Душно, смрадно и матерно...
В Рамле, в центральную сборку-пересылку, мы приехали около шести часов утра. Сюда свозят арестантов со всех тюрем – и тех, кто едет на суд, и тех, кого переводят из тюрьмы в тюрьму. Всю эту массу размещают в нескольких камерах-загонах, и уже оттуда, вы- крикивая имена, рассаживают по автобусам-п;стам, которые разво- зят всех по разным городам.
В Иерусалим домчались с ветерком. В городе все перекрестки пролетели по зеленому, будто и вообще не было светофоров. Мне предстояла еще одна пересадка. На площади перед центральным следственным изолятором – тюрьмой «Миграш Русим» – уже стоя- ла куча автобусов в окружении автоматчиков. Добрая треть из них
– симпатичные молодые девчонки-солдатки. Почти все – в солнце- защитных очках.
В столичный горсуд из п;сты, на которой я приехал, выкликнули только мое имя. Когда я вышел из автобуса, первое, что увидел, – православный собор, совсем рядом, метрах в пятидесяти. К утрен- ней службе подтягивались прихожане, крестились у входа, и оттуда до меня донеслась русская речь. Впервые у меня так до слезы за- щемило сердце от тоски по России, от нахлынувших разом воспо- минаний: о своей тихой келье на таежном скиту, о том благодатном времени, когда жил верой в Божий промысел и мечтал иноческим подвигом очистить душу от грехов. И зачем я ушел со скита? Доб- ровольно заточить себя в тюрьму – нужна ли Богу эта покаянная жертва? Такой силы сожаления о своем поступке, как в эту минуту, я прежде никогда не испытывал.
Но теперь уже поздно метаться. Что сделано, то сделано. Надо жить дальше и наполнить оставшееся мне на земле время чем-то душеполезным, а не самоедством. Сделав несколько шагов, я ос- тановился, и устремив взор на крест над куполом собора, тихо прошептал: «Господи, помилуй меня, грешного!»
Не прошло и пяти секунд, как подскочил офицер, один из на- чальников конвоя, и вонзился взглядом в мое лицо. И прежде, чем он что-то сказал, я на ломаном иврите, с улыбкой и как бы извиня- ясь за свою дерзкую шутку, попросил:
– Офицер, я могу зайти в церковь, помолиться перед судом не- сколько минут?
 
Но вместо ответа я получил тычок в спину от подоспевшего ав- томатчика. «Иди вперед! Быстро!»
Меня затолкали в маленькую п;сту – микроавтобус «Мерседес». В трехместном боксике были фирменные мягкие сиденья с подло- котниками, два арабских арестанта и прохлада кондиционера.
Водитель повернул ключ зажигания, тихо затарахтел мотор, а со стороны собора раздался звон колоколов, разнося над Иерусали- мом утренний благовест.

Письмо от Зорина
Ну вот, наконец и письма от вас, Алексей! Шли больше меся- ца. И те, что через Френкеля, и то, что напрямую по почте. Че- рез два часа приедет ко мне мой товарищ, на днях уезжающий в Израиль, перешлю с ним это письмо.
Как прошло первое слушание? И когда будет следующее? Я понимаю узника, ожидающего приговор... Но, чтобы не терзать душу, может быть, стоит настроиться на худший вариант, а там уж как Бог решит. А точнее: да будет воля Твоя. Так всего вернее и стабильнее для внутреннего состояния.
Я собирался весной побывать в Израиле. Попросил кое-кого о помощи. На Генисаретском озере вроде бы есть монастырь эку- менического, если можно так сказать, вероисповедания. И вот священник, который собирался меня им представить, сказал мне: «Посмотрим, как Господь ответит на нашу просьбу». В просьбе отказали, и я воспринял это по слову священника.
У вас я тоже заметил сходную ориентацию, и это обнадежи- вает. Уже сейчас меняются обстоятельства. Вдруг появилась возможность смотреть ДВД. Я не помню, какие у вас лекции о. А. Меня и о. Александра Борисова. Напишите, чтобы я пополнял запас. Уверен, что удастся его вам переправить.
Далее. Учите иврит, да еще вам платят за это... Я бы на та- ких условиях и язык суахили выучил, даже один из его диалектов, хотя знаю, что Кении и Танзании мне не видать, как своих ушей. Наверное, в тюрьме есть Библия на иврите... Я свой английский когда-то затачивал на английском Евангелии. И конечно, про- мыслительно, что тут же и словарь подоспел. Мне-то уж этой грамоты не одолеть, точно. Вы вроде начали разбирать свои тексты и пробовали их как-то оформить. Не понравилось.
 
Очень хорошая первая реакция. Только не надо ее пугаться и откладывать начатое. Повторяю, не тужьтесь над изображе- нием. Как на душу легло, так излагайте. У вас ведь никакого опыта, кроме эпистолярного. А впечатлений – куча. Разбирайте кучу, выбирайте из нее части и пишите их мне в виде писем. Для начала это и будет форма. А там будет видно. Такие жанры в ли- тературе существуют – романы в письмах. Даже Пушкин замыс- ливал такой. А пишете вы, не терзайтесь за орфографию и син- таксис, грамотно. Маяковский бы вам позавидовал. Был ужасающе безграмотен.
У нас в России все напряжно (ваше словцо. Я, кстати, завел сло- варик для ваших слов. Заколючная лексика точна.). 85 % населения живет на грани бедности или за чертой ее.
Я на апрель куда-нибудь спрячусь. В Москве писать не могу. Так что домой не звоните.
Ну, вот и пришел мой товарищ. Это письмо прерву и отошлю. А на днях продолжу.
 

Хин;х*
 
Ваш А.З.
 

Первые три месяца в следственном изоляторе в Рамле я ходил в школу – хин;х, как здесь называют курсы иврита и предметы из школьной программы: математику, географию и компьютерный класс. По всем предметам там была одна учительница – энергичная, веселая, молодящаяся израильтянка лет сорока пяти. Каждый день она развлекала зэков причудливыми прическами и новыми нарядами в местном стиле. Ее пышные формы неизменно облегали пестрые лосины, какая-нибудь вычурная блузка-распашонка, а на шее и руках
– всяческие фенечки: бусы, колье, брошки, браслеты и энное количе- ство перстней и колец.
Хинух располагался в полуподвальном помещении, куда нас каж- дый день выводили из бараков с 9-ти до 12-ти часов. На переменах кормили бутербродами – хлеб с повидлом или шоколадным маслом, и платили пять шекелей за каждый день посещения.
Мало кто ходил в школу, чтобы учить иврит. Кроме нескольких иностранцев, им владеют все арестанты.

* Хин;х – образование (ивр.)
 
Для евреев-израильтян он свой, родной, а для арабов – второй, на котором они говорят с детства в этой стране. Хинух – это возмож- ность выйти из душной закрытой камеры, прогуляться по тюрьме, по- общаться вживую со знакомыми, а иногда и родственниками из дру- гих бараков, что-то передать, чем-то обменяться. В классе – разно- шерстная публика от восемнадцати до семидесяти лет. Большинство
– арабы, которые составляют преимущественный контингент изра- ильских тюрем.
Иврит за двадцать лет в бегах я порядочно подзабыл, но как чи- тать и писать буквы и некоторые слова, вспомнил быстро.
Все обучение шло, естественно, на иврите. Вначале я мало что понимал из того, что говорилось на уроках, но выручал английский. Кроме учительницы, в классе по-английски говорили еще два-три ме- стных образованных еврея. Они всегда охотно и даже с неким удо- вольствием, желая блеснуть знанием иностранного языка, с дико кар- тавым акцентом переводили мне с иврита и объясняли непонятные задания. Из арабов по-английски не говорил ни один.
В первые же дни я стащил из хинуха большой иврит-русский сло- варь, несколько учебных пособий, и усердно занимался в камере по ночам, когда не писалось.
И спустя несколько месяцев, уезжая из той тюрьмы, я уже мог ху- до-бедно изъясняться и вполне сносно читать со словарем.
Иврит идет медленно, потому что б;льшую часть времени я об- щаюсь по-русски.
Сокамерники – русскоязычные, по телевизору – два российских телеканала, которые не выключаются почти круглосуточно. Лучший вариант изучения иностранного языка – это погружение в языковую среду, то есть быть в постоянном общении с теми, кто вообще не знает русского.
А в идеале – закрутить роман с местной женщиной. Общий быт, постель, выход в свет – оттачивают знание чужого языка с такими нюансами, которым ни один учебник не научит. Был у меня такой опыт, правда, недолгий, с барышней из Северной Ирландии...
Судебные слушания опять перенесли. Еще на два месяца. Ад- вокату, похоже, удастся добиться переквалификации и увести меня от пожизненного. Он пригласил поучаствовать в моем довольно необычном деле какого-то маститого коллегу. Когда на вопрос аре- стантов, кто у тебя адвокат, я называю его имя, все уважительно цокают языком.
 
Оказывается, в Израиле этот адвокат – в тройке лучших по уго- ловным делам. И самый дорогой. Но к моему делу он подключился из чисто профессионального интереса.
Сдвиг в деле защиты произошел после того, как семья потер- певшего предпочла получить деньги вместо моей «казни». И глав- ная причина переносов судебного заседания – это торг. Прокура- тура, семья потерпевшего и адвокаты не могут прийти к соглаше- нию о сроке и сумме. Прокуратура запросила максимум по санкции за неумышленное убийство – 20 лет. А семья требует компенсации в два миллиона шекелей...
Письмо к Зорину
Здравствуйте, Александр! По вашему совету вываливал по- ток сознания на бумагу без какой-либо редакции, фильтрации и соображений формы. Уже перечитав, вижу сам неуклюжесть и натужность. Засвербило: кому это нужно? Отвечаю: себе. Хотя бы для наполнения тюремного бытия работой над собой. Писа- тельство это оказалось зело душеполезным занятием, да и по- могает отключиться от тупого однообразия тутошной жизни. Иногда развлекаю «русских» сидельцев – читаю свои зарисовки о русском лагере. Многое для них – открытие, и удивление вызы- вает немалое. Уже прочно закрепилась кликуха – Лёха-писатель. Стараются лишний раз не беспокоить: «Человек работает, че- го орете!». Тащат и дарят авторучки, тетрадки. В общем, у писательского режима обнаруживаются преимущества и в этих стенах. Шучу. Но своеобразное уважение присутствует...
Я уже говорил в одном из писем, что в процессе работы мне часто приходится заглядывать в ранешние картинки и в дневни- ковые отрывки; при этом что-то просит поправок, что-то ста- новится лишним, где-то делаю добавления или перестановки. Хотел в этом послании переписать кое-что из прежнего, уже имеющегося у вас, переделанное, но потом решил, что оставлю всю правку на то время, когда материал будет набран в компь- ютере. Если вообще до этого дойдет дело. Мои полушифрован- ные лагерные записи-размышления, после придания им читабель- ности, я перемежаю с перефразированием вычитанного из книг, а местами вставляю и целиковые цитаты. Мне так легче показать конкретное состояние героя в тот или иной жизненный отрезок. Наверное, это нечестно, но по-другому пока не получается.
 
Не получается еще и потому, что я никогда раньше не умел изъясняться о своей внутренней жизни, а свои душевные «про- цессы» привык выказывать больше поступками, нежели словами. В моем лексиконе и слов-то не было для того подходящих и со- ответствующих. И я беру взаймы. Прочитаете эти отрывки и по-вашенски прямо – как оно вам видится и слышится – мне из- вольте вдарить.
Эту короткую записку отправляю с оказией – сегодня освобо- ждается один сиделец из нашего барака. Он обещает бросить конверт в почтовый ящик за периметром тюремного забора.
Пишите. Поклон Татьяне. Храни вас Бог.

Письма

На автоответчике прослушал последнее письмо от Зорина. Еще вчера он послал его по e-mail Френкелю, тот сразу же набрал мой номер и наговорил текст. И вот сегодня, в обед, я его «читаю». По- том он распечатает его на принтере и отошлет по почте. Неведо- мо, сколько времени это письмо будет ползти ко мне, да и получу ли его вообще. Не раз уже письма пропадали – как выражается Зорин, аннигилировались.
В местной тюрьме никто не пишет писем. Их давно заменил для всех телефон. Я тут один из последних могикан эпистолярного жанра. Письма д;роги мне. Сказанное по телефону со временем теряется в памяти, а письма можно перечитывать и вновь прочув- ствовать настроение и глубину мыслей человека, ведь он обдумы- вал каждое слово, когда водил авторучкой по бумаге.
Личные письма в тюрьму и из тюрьмы подвергаются цензуре, и это тоже одна из причин того, что они долго не находят адресата. Письма – на русском языке, а в оперативном отделе не всегда есть русскоязычные сотрудники, чтобы их прочитать и оценить содер- жание на предмет безопасности. У оперов берет какое-то время отыскать и привлечь к этому делу подходящего сотрудника. Но эта процедура вроде бы обещает ускориться. Меня обнадежило одно вчерашнее обстоятельство...
– Андрей, почта есть для меня? – спросил я отрядника* на днев- ной проверке, когда он обходил с пересчетом все камеры в бараке.

* Отрядник – лагерная (тюремная) должность: начальник группы заключен- ных (отряда).
 
В Израиле и на воле, и в тюрьме обращаются друг к другу по имени, без оглядки на возраст и общественный статус. Новый на- чальник отряда был родом из России. Уже здесь он закончил шко- лу, отслужил срочную в армии, прошел офицерские курсы и еще лет десять охранял рубежи страны в погранвойсках. А в лагерную систему подался за более высокой зарплатой и перспективой карьерного роста.
– Письма, что ли? – отозвался он, выходя из камеры.
– Ну да. Уже больше месяца прошло, как их отправили из Иеру- салима. И из России тоже давно уже должны были прийти. Я же говорю по телефону. Знаю, когда их отправили. Что за дела? Не- кому забрать их с почты? Или опять переводчика нет?
– Теперь я читаю твои письма. Завтра зайду в оперчасть, забе- ру. Если Кум* не тормознет, – осклабился Андрей.
– Сомневаюсь, что вы найдете какой-то криминал в этих пись- мах. А тебе самому-то не стрёмно чужие письма читать? – бросил я вдогонку.
Отрядник ухмыльнулся и, пожав плечами, ответил:
– Служба!..
Еще в России в интерзоне я привык, что всю мою корреспон- денцию читают. И если что-то в письмах не устраивало цензоров, меня вызывали в штаб в оперативный отдел, и «кумовья» разъяс- няли мне, чего не должно быть в письмах из зоны. А именно: за- прещалось описывать строения, находящиеся на территории лаге- ря, что-либо о режиме содержания, о правилах внутреннего распо- рядка, об администрации, о взаимоотношениях между сотрудника- ми и заключенными; нельзя было упоминать имена тех, кто рабо- тает или отбывает наказание в лагере. Если какая-либо из запрещен- ных тем проскакивала в письме, то Кум при мне мог черным марке- ром затушевать эти строки, либо прямо сказать, что это письмо из зоны не выйдет, и составить акт об уничтожении. А приходящие на мое имя письма отдавали почти всегда без задержки.
Сейчас же, в израильской тюрьме, я отрываюсь по полной, расписы- вая во всех красках житуху в русских лагерях. Если там, в интерзоне, мне приходилось прятать от шмонов даже карманные записные книжки, что- бы не угодить в очередной раз в штрафной изолятор, то здесь я смело держу на столе разбухающую с каждым днем папку с рукописями.
* Кум – оперуполномоченный, на языке российских лагерей.
 
Мои письма-черновики – конверты с десятью-двенадцатью лис- тами в клетку, исписанные мелким почерком, – проходят местную цензуру, и хоть и черепашьим ходом, но все же попадают к адреса- ту. Не без потерь, правда. Из пяти – одно пропадает. Но это не са- мый плохой расклад. Исчезнувшие послания я копирую со своей ав- торской рукописи и посылаю снова. Думаю, что местная цензура столь благосклонна к моим «опусам», поскольку я нередко описы- ваю беспредел и бесправие в другой, диктаторской, стране, каковой считают Россию большинство израильтян. Но и пусть так считают, лишь бы письма уходили...

Письмо от Зорина

Письмо ваше, дорогой Алексей, отправленное еще несколько месяцев назад, доползло наконец сегодня.
24-го вы не отзвонились. Опять отложили суд или приговор по максимуму, и не до писем? Беспокоимся, о. Александр знал о дне, я старался быть там, рядом. Трудно, конечно, каждому из нас стать на место другого. Но я пытался. И думал, что от- вет-то держу перед Богом. Вот уж, действительно, место встречи, которую отменить нельзя. И, в общем-то, это место разбойника, который оказался рядом со Христом.
И только Христос мог почувствовать глубину раскаяния это- го человека и простить его. Глубина раскаяния – вот что нас оправдывает перед Богом. На уровне перерождения личности.
Письмо ваше обстоятельное, дельное, с фрагментами, чего я и ждал. Особенно хороши изобразительные. Например, одна де- таль, как вы в лагерной библиотеке сидите за шкафом и на ти- хой громкости слушаете о. Меня, это целая картина. С опытом, картин, экономно прописанных, прибавится. И рассуждения, са- моанализ обретут свою вспомогательную роль. Вы ими сейчас особенно не увлекайтесь. Там, где жаргон зарывается в почву, надо бы его вытягивать. Интересно и для смысла, и для языка.
«Недолюбленных больше, чем голодных, больных и т.д.». Очень верно. Собственно, и голод, и болезни, и преступления – следст- вие недостаточной любви. Ее и всегда-то будет недоставать, даже в идеальном варианте, потому что человек жаждет любви абсолютной (безмерной), а у людей таковой не бывает... А без Христа – любовь животная.
 
Не жалейте, друг мой, о несбывшемся. Не травите себя. И вовсе вы не разучились говорить, очень даже научились. Адек- ватно реагируете. Более того, я нахожу у вас куда больше соб- ранности, чем во многих собеседниках.
Забот, конечно, своих много. Да ведь и вы из числа своих.
Шесть лет ведь переписываемся.
Очень я порадовался, что Френкель заглянет в ваш текст.
Он редактор зрелый.
Ну вот, в вас уже признали творческую личность. За сим прощусь, время заполночь.
До завтра...
Казаться и быть – действительно состояния разные. Опять же, перед кем казаться. Бог-то насквозь видит. А верующий по- тому и верующий, что верит в Его близость, в Его участие. Но, а какое может быть участие в лукавстве?.. Так что выбор един- ственный: либо с Ним, либо с лукавым. И выбор, между прочим, на каждом шагу. «С кем вы, мастера искусств?» – приставал с ножом к горлу Горький. И многие из мастеров выбрали: с лука- вым! И вопрошатель в том числе. Одно время, правда, колеб- лясь. Но половинчатость опасна, и ее можно избежать, будем надеяться, и на вашем месте...
Все же, был ли суд?.. Храни вас Господь! Танюша присоединяется.
А.З.

Кантина

Сегодня наш барак по графику выводят на кантину – в местный тюремный ларек. Арестантам полагается две кантины в месяц на сумму, не превышающую установленный лимит в 1500 шекелей.
Какие-то деньги у меня еще остались из последнего перевода от о. Борисова, и я отправился пополнить продовольственный и та- бачный запас...
Без денег на лицевом счету тяжело в тюрьме. Особенно куря- щим и любителям повисеть на телефоне. Сигареты и телекарты можно заносить на свиданке, но у таких, как я, безродных ино- странцев, не имеющих никого в Израиле, этой возможности нет. Приходится крутиться.
 
Игровые ребята рубятся под интерес в нарды, в рэми, в карты; те, у кого есть коммерческая жилка, делают комбины с обменом, продажей, посредничают в наркоманской движухе; а кто-то изби- рает роль шныря у состоятельных и авторитетных арестантов – оказывает всевозможные услуги по быту, выполняет все их пору- чения, за что получает сигареты, телекарты, и ему ставят деньги на кантину. Но все без исключения просят поддержки у своих род- ных, друзей и знакомых. И это для многих арестантов оказывается хорошей проверкой отношений. С каждым днем, неделей, меся- цем, годом отсидки список имен тех, кого считал близкими, суще- ственно сокращается в телефонной книжке. Иногда до количества пальцев на одной руке, как в моем случае.
В каждой тюрьме есть промзона, но пока не осужден, на работу не выводят. В бараке платят какие-то деньги уборщикам и балан- дерам, раздающим пайки в столовой, но для меня это всегда было неприемлемо еще с российских лагерей. В русских зонах среди уважающих себя зэков пойти работать на пищеблок ради кишки считалось западло. Лучше сидеть впроголодь и иногда баловаться домашними продуктами из посылок и передач, чем каждый день кроить чужие пайки. По лагерным мастям баландеры стояли выше только сук и опущенных. Но израильская тюрьма – совсем другая планета. Тут попасть в баландеры – привилегия; перед ними заис- кивают, ищут дружбы и всячески ублажают, чтобы получить допол- нительные «кусочки» пожирнее, овощи сверх положенного и про- чие тюремные деликатесы. Баландеры, или, как их здесь называ- ют, «хулия;», прикатывают в барак телегу с тюремными пайками. Сняв бачки, ящики и мешки с овощами, перед раздачей они преж- де всего отделяют для своих нужд самое лучшее, и лишь после этого открываются двери столовой для остальных.
Но при всем этом грех жаловаться на качество тюремной балан- ды. Если бы мне в мордовской зоне, особенно в карцере, когда от голода скрипели кишки в животе, кто-то рассказал, что дают на пай- ку в израильской тюрьме, то я бы этого человека назвал сказочни- ком. И вот теперь своими глазами вижу: в рационе зэков стабильно курица, рыба, овощи, фрукты, сметана, творог; на субботу – сдоб- ные булочки, кексы, виноградный сок; раз в неделю от тюрьмы каж- дому выдают чай, кофе, сахар, шоколадное масло, повидло. А те наваристые супы, жирные каши и смачные салаты, которыми потчу- ют местных арестантов, ни в какое сравнение не идут с пустой пре- сной баландой российских лагерей. Этакая желудочная радость.
 
Но эту «королевскую» баланду здесь едят далеко не все. Мно- гие предпочитают готовить сами в камерах на электроплитке. От пайки берут только мясо, рыбу, овощи и хлеб. А всеми остальными ингредиентами затовариваются в кантине. Покупают рис, крупы, макароны, колбасу, сыры, консервы, йогурты, всевозможные при- правы и специи, тортики, печенье, шоколад, сладости, соки, кока- колу и прочие напитки, включая различные сорта чая и кофе.
Когда я попал впервые на кантину, у меня зарябило в глазах от обилия ассортимента. Сравнивал скудный ларек российской зоны с израильским тюремным «супермаркетом» и слушал жалобы мест- ных сидельцев на то, что нет того и этого пикантного и изысканного продукта, и у меня, помню, вырвалось: «Да вы же тюрьмы-то на- стоящей не видели, барбосы!».
При аресте у меня в кармане было пятьсот долларов. В шекелях это около двух тысяч.
В первые же две кантины я их благополучно истратил. Судили- ще затянулось, и надо было на что-то жить. Конечно, можно не ку- рить. Подтянуть кушак и сидеть на тюремной пайке. Но без теле- карт нет связи с внешним миром. Те же конверты и марки нужно покупать в ларьке. При моём расходе авторучек и это тоже хоть копеечная, но трата. Месяца три я писал карандашами в учениче- ских тетрадках, которые натырил за время учебы в хинухе.
Позже вопрос с канцелярией разрешился благодаря моим сока- мерникам. Вместе с кликухой «Писатель» они стали одаривать ме- ня писчебумажными принадлежностями и покупали конверты на кантине, вполне серьезно присовокупляя просьбы: братан, про ме- ня тоже напиши.
Биографии и типаж некоторых, правда, так и просились под пе- ро, а кое-кто из персонажей – и на перо...
Перед походом на кантину сидельцы составляют список продук- тов, предметов бытового обихода и прочей необходимки. Рассчи- тав свои финансы на личные надобности, каждый по мере возмож- ности уделяет некоторую сумму для хаты.
И хотя меня никто ни разу не попрекнул куском хлеба, а даже наоборот – поддерживали и куревом, и телекартами, я постоянно испытывал ужасную неловкость от того, что не могу выходить на кантину. Отправился к телефону с протянутой рукой и я.
Живи я в одиночной камере, то сумел бы обойтись без многого.
И даже без телефона. Опыт есть.
 
А со временем все бы наладилось и в финансовом плане – по- сле приговора в любой зоне нашел бы работу на промке*.
Первый, кто сразу же откликнулся, это отец Александр Борисов. Но пока он искал в Москве оказию, чтобы передать деньги из рук в руки, а Зорин вызванивал в Израиле своего друга Владимира Френкеля, чтобы тот, получив деньги, поставил их мне на тюрем- ный лицевой счет, – ушло немало времени. Моя телефонная книж- ка хранила номера двух евреев, с которыми я тянул лямку в мор- довской интерзоне. Один был уже довольно пожилой человек, и однажды, набрав его израильский номер, я быстро понял, что о каком-либо материальном вспоможении с ним говорить не стоит. Да и моему звонку он не очень-то обрадовался. Сложилось впе- чатление, что он хочет поскорее забыть все, что связано с россий- ской тюрьмой, забыть, как страшный сон. А другой – Эли – лет три- дцать уже в алмазном бизнесе. Его фирма продолжала работать и тогда, когда он сидел в лагере. Профессиональная деятельность и была причиной тюремного заключения, когда, создав совместное с Россией предприятие по огранке якутских алмазов, он стал, для кремлевских кураторов этого бизнеса, подозрительно быстро ус- пешным.
– Ты в Израиле? – удивился он, когда я позвонил. – Ну так при- езжай ко мне.
– Я из тюрьмы с тобой разговариваю. Кстати, она расположена недалеко от Нетании, если ты еще там живешь, – ответил я и ко- ротко рассказал о своих приключениях.
Эли освободился из интерзоны года за два до меня. Мы немно- го поговорили об общих знакомых, и я отважился попросить у него денег, мало ожидая благосклонной реакции. В лагере у нас не бы- ло близких отношений, они были скорее настороженно- отчужденными.
– Ну конечно, – без малейшего колебания откликнулся он. – А как тебе их передать? Приехать на свиданку я не смогу, со време- нем у меня швах. Я в Израиле сейчас только наездами бываю. Ты меня случайно поймал. Часть бизнеса у меня в Европе, много вре- мени провожу за границей.
Я продиктовал ему свой номер кантины, и через три дня на мо- ем лицевом счету был полный лимит. Поблагодарить не успел.

* Промка – промышленная зона в тюрьме (лагере), место работы заключенных.
 
На мой звонок ответила его жена и сказала, что он улетел в Прагу на следующий же день после нашего разговора.
Так я продержался еще два месяца.
Кто-то из русских сидельцев подкинул мне номера телефонов православных священников из Московской патриархии, которые служат здесь, в Израиле.
Я обрадовался возможности такой духовной поддержки и сразу же позвонил обоим, надеясь, конечно, не на материальную помощь пребывающему в узах брату во Христе. Но в ответ на свое обра- щение услышал какую-то странную невнятицу.
Один на просьбу приехать ко мне на свиданку долго мялся, по- просил перезвонить через пару дней, потом – еще через неделю, и в конце концов отказался, сославшись на то, что владыка его не благословляет на посещение тюрьмы.
А когда я сказал, что у меня никого нет в Израиле, и попросил де- нег, он прислал мне сто шекелей, и то после моих напоминаний об обещанной милостыни.
А второй, иеромонах, сразу стал жаловаться на тяжкое житие- бытие православных клириков в Израиле, на скудость монашеской обители, в которой он несет службу, и я, не дослушав его скорбного сетования, повесил трубку, пожелав перечитать в Евангелии от Мат- фея Иисусову притчу об овцах и козлах.
А больше звонить мне было некому. Последние семь лет рус- ского лагеря, а до этого – долгая стезя циничной нелегальщины с постоянной переменой мест не подразумевали крепких дружеских связей и постепенно остужали или вовсе обрывали имевшиеся ко- гда-то. Своеобразному смирению и самодостаточности я прилежно учусь с тех самых пор, когда в мир иной стали один за другим ухо- дить по-настоящему близкие мне люди. Мои нынешние звонки с просьбой о помощи я, пожалуй, расцениваю как проверку связи – прощуп на сочувствие, сострадание и отзывчивость. Отказ в оных меня давно уже не огорчает, как Диогена, который просил подая- ние у статуй, чтобы приучить себя к отказам...
Отовариваясь на кантине, я обратил внимание на пакеты с гречневой крупой. Видимо, кто-то из русских арестантов заказал. Израильтяне вообще не едят гречку и даже не знают, как вкусно ее можно приготовить.
Я купил пару килограмм крупы, молоко, масло, и решил вспом- нить детство – сварганю сегодня сладкую кашку.
 
Письмо от Владимира Френкеля
С моими письмами, к сожалению, все тот же балаган, доходит до вас через одно.
О смирении и «тонком» соблазне, в том числе «дочитавшего- ся до Христа». По телефону я упомянул притчу, происхождение которой мне неизвестно, но которая хорошо проясняет вопрос. Это притча о святом волке. Однажды волк решил стать свя- тым. Взял он посох и пошел в пустыню – спасаться. Но по доро- ге встретился ему гусь, который зашипел на волка. Волк рас- сердился, напал на гуся и сожрал его.
– Что же ты, волк, – корили его окружающие, – хотел святым стать, а сам сожрал гуся?
– А зачем он шипел на святого? – ответил волк.
Хорошая притча – святой волк сидит в каждом из нас. Труд- нее всего справиться с уязвленным самолюбием – по себе знаю.
Теперь о вашей прозе. Пишите! Это читается, и думаю, бу- дет интересным не только как «документ» (об интерзоне), но, главное, как литература, где есть характеры. (Юрий Трифонов считал, что характер – это главное в прозе.)
О Довлатове я вспомнил вот почему. В повести «Зона» пове- ствование перебивается письмами автора из Нью-Йорка – то есть из другого времени и пространства, и этот прием хорошо работает. У вас эту функцию выполняют листки и еще письма
«Зарницына», и это тоже работает.
Теперь о том, что мешает. У вас нет-нет, но появляется ук- лон в литературщину – слишком красивые и умышленные фразы. («Друг Аркадий, не говори красиво» – это у Тургенева классиче- ская фраза.) Такие, например:
«Тем же тоном и с паузой пожелал я Куму, закинув горсть смеха себе в глаза...»
«Когтящие душу и сердце...» (это поэтизм, штамп).
Все подобные вычурные виньетки надо безжалостно выбра- сывать, они плохи и сами по себе, и совсем неуместны в данном времени и месте.
Очень хорошо описано гадкое душевное состояние героя по- сле разговора с сотрудником ФСБ, хотя вроде бы ничего ужасно- го не произошло.
Хорошо о чифире. И об отличии интерзоны от обычной.
 
Хотя, надо сказать, «понятия» и в обычных, но разных зонах не всегда совпадают.
Что ещё...
Да, вот это. С мнением «Зарницына» (Зорина) в его письме о Солженицыне я никак и категорически не согласен. Это уже об- разовался комплекс какой-то у либеральной российской интелли- генции: неприязнь к Солженицыну, на которого вешают всех со- бак – он-де националист, антисемит, дурной историк. Все это неправда. И национализм у него просвещенный, не черносотен- ный, и антисемитизма нет (в отличие от многих великих и не великих русских писателей, чтимых той же интеллигенцией), и в истории он беспощадно видит то, что большинство не хочет видеть. В этом и дело: Исаич разрушает многие интеллигент- ские штампы мышления и иллюзии. А людям почему-то именно их иллюзии д;роги, и разрушения их они не прощают.
Конечно, это не значит, что А.И.Солженицын всегда прав: он не икона, и молиться на него не надо. Но с советской либераль- ной интеллигенцией у меня свои счеты. Однако это, как и А.С., – особая тема. Шлю вам еще одно небольшое эссе: о Набокове.
Всего доброго!
Владимир.
Записная книжка
Мне случайно попала в руки монография о Байроне. Неожидан- ностью было найти и узнать в нем черточки себя.
Кто я? – Ничто. Но ты не такова, Мысль потаенная моя...
Для поэта Шелли, его современника, жизнь была простой задачей, это было борение добрых сил, которые, как он верил, жили в нем, с миром, ему чуждым. Байрон же знал многих Байронов, и для него, как и для меня, все это было внутренним конфликтом. Конфликт между сентиментальным человеком и циником, между гордостью и нежно- стью, между приспособленцем и бунтовщиком – между одним из са- мых великодушных и одним из самых жестоких существ. Поразитель- но. Разные эпохи, страны, происхождение – и вдруг такая общая ду- шевная сеча. Случается, что простой человек чувствует то, что не дано испытать ученому. И в самом деле, неужели кающееся сердце может зависеть от происхождения и образования?
 
Тем не менее, я продолжаю еще учиться и в свои сорок пять лет, мое воспитание еще не закончилось. Я думаю, оно закончится, когда я не буду способен к нему: после моей смерти. Вся моя жизнь есть, собственно говоря, лишь одно длинное воспитание.
Искусство жить – кто им обладает? Старый монах, с которым я прожил два года на таежном скиту, говорил мне, что это познается тогда, когда жить на земле остается, к сожалению, совсем мало, когда слабеют физические силы, когда медленно угасает свежесть впечатлений, мутнеют краски чудесного Божьего мира, и человек все чаще вглядывается очами веры в горизонт вечности.
Я полагаю, что человек, познавший искусство жить, – это чело- век большой души.
Я встречал таких людей. Они умеют любить других, даже своих недругов, ничего не зная о гимне любви апостола Павла, написан- ного им в 13-й главе Первого послания к коринфянам. И как пе- чально встречать людей, которые знают наизусть этот гимн любви апостола, а в душе у них сквозняк, на устах – пустые елейные сло- ва, а на лице – хитроватая лукавая улыбочка. Но хуже всего – про- поведующие о любви и милосердии с глазами, горящими ненави- стью и презрением к инакомыслящим. О таких «правоверных» хле- стко сказал Зорин в одном из своих стихотворений:
Бежать от них, бежать, чья правота свирепа...
.......................................
От сладостных вериг,
от вечных Третьих Римов, услужливых владык – шустрящих Шестеримов...
У каждого человека есть момент истины, когда он мыслит глубо- ко и поэтому видит свои ошибки и что правильно делать. Видит точку истины. У всякого человека в мире есть момент истины, но не всякий может обязаться быть верным этой истине постоянно. Не всякий человек достаточно силен, чтобы сделать правильные вы- воды, изменить свою жизнь и следовать истине, в которую верит. Истина обязывает, и иногда это очень непросто и тяжело, нужно большое усилие, чтобы прилепиться к ней. Я же постоянно споты- каюсь на компромиссах или в безверном ослеплении вовсе отма- хиваюсь от нее циничным: а что есть истина?..
 
Однажды в России меня свел случай с раввином в купе поезда дальнего следования. За бутылочкой коньяка мы с ним проговори- ли всю ночь. Удивительным образом он устаканил тогда мою ду- шевную сумятицу. Я только что покинул монастырь и с очередным паспортом на новое имя ехал из Сибири в Москву.
«Лик поколения как лик пса, – сказал раввин, внимательно вы- слушав все мое презрительное отношение к судебно-правовой системе и полуоткровенные истории о себе. – Обычно это выска- зывание объясняют применительно к страданию: как пес, которого бьют палкой, кусает ее, не обращая внимания на того, кто эту пал- ку держит, так и люди борются с тем, кто эти страдания им достав- ляет, не понимая, от кого они происходят, и не осознавая, что все эти испытания призваны побудить их к раскаянию.
Но если вспомнить слова мудрецов о том, что человек, прези- рающий благодеяние (добро) другого человека, в конце концов презрит и благо Всевышнего, то приведенное выше высказывание можно понять и иным образом. Когда псу протягивают палку, к кон- цу которой прикреплен сочный кусок мяса, он вообще не видит палки, а тем более – того, кто ее держит. Он всецело поглощен желанием сожрать кусок мяса. Так и люди бывают поглощены своими страстями до такой степени, что даже не замечают челове- ка, делающего им добро, а тем более – не видят Того, Кто держит палку, Кто посылает им эти блага через посланца».
Может быть, мое столь легкое отношение к ожидаемому вскоре приговору, вплоть до смиренного принятия пожизненного заключения,
– это следствие того, что мне встаканили когда-то случайный попут- чик-раввин и старый простец-монах, под кагор после келейных испо- ведей, на глухом таежном скиту, где я скрывался от ареста, будучи в международном розыске. Оба они указали мне на один и тот же ори- ентир в жизни: благодарить, где бы, с кем бы ты не обретался и сколько бы тебе не осталось прожить на земле. Дарить благо...
Письмо от Зорина
Вчера, Алексей, Таня привезла на дачу еще одно письмо, послан- ное через Френкеля, датированное 26 мая. А до этого были письма и более ранние. Ну что. Начало положено. И начало, на мой взгляд, обнадеживающее. Долгая практика в эпистолярном жанре не про- шла для вас даром, заложила основы писательского навыка.
 
Чехов написал писем примерно столько же, сколько художест- венных произведений, имею в виду объем. «Бедные люди» Досто- евского – роман в письмах. Пушкин тоже хотел написать роман в письмах. Он им придавал большое значение – тщательно ре- дактировал, переписывал. Письма дисциплинируют, обязывают сосредоточиться, и кроме того, разогревают руку. Я день свой (рабочий) частенько начинаю с дневника или с двух-трех писем.
Не исключаю, что тексты о Мордовии могут перемежаться с сиюминутными соображениями, оброненными в письме. Я попро- сил Людмилу Ивановну перепечатывать ваши корреспонденции, думая, что надо перепечатывать только воспоминания.
Теперь же думаю по-другому. Не будем прерывать текст, во всяком случае, на первом этапе. Посмотрим, как он будет вклады- ваться, сколько его будет и какова стержневая линия. Пусть пре- рывистая, пунктирная, но – стержневая. В каком-то письме я ее уловил за пределами мордовских картин. И это хорошо. По этой причине не будем выделять «картины». Пока. А там будет видно.
Ну, теперь пойду по письмам.
От 5 июня. Жаргон. Мне кажется, убирать его ни в коем случае не надо. Но и перенасыщать – тоже. В некоторых случаях прояс- нять смысл, может, дать синоним. Можно и словарик приложить. Я люблю жаргонные словари. Но они дома, в Москве, не под рукой.
Очень рад, что вы оценили стихи Френкеля. Он поэт мало- доступный, но если открывается, видны глубины неизреченные.
От 25 апреля. Хорошо о вживании в текущий момент, в «здесь и теперь». Советую вам в конце дня перед сном все же день прокру- тить в памяти, просвечивая его на испытание совести. Итожить при свете совести. И явные огрехи фиксировать (записывать).
О пунктуации не беспокойтесь. Многие писатели ее не знали. Для Цветаевой вообще знаков препинания было недостаточно, по- чему она так широко и пользовалась тире.
От 8 мая. У вас ассоциативная память, а слог вовсе не коряв. Достоинство его, точнее, его наличия, отметил и Френкель. Все получается, мой друг. А это ведь начало. Главное – не оста- навливаться, хоть полстранички в день, хоть четверть...
Сухость молитвы, «отсутствие контакта» с Богом – это нор- мально. Лучше, чем воспарение. Молитва – это ведь не только временное предстояние перед Богом. Это сознание Его присутст- вия. А оно у вас есть. Не переживайте.
 
И потом, надо выстраивать ВСЮ жизнь, тогда молитва будет как ее итог. (Не люблю давать такого рода советы, ибо сам не чувствую контакта.) Стихи свои непременно вложу. А диета – шикарная. Творог и сметану на зубок можно поймать. Нет, книгу последних стихов издать не на что. А набралось их, пожалуй, на две. Вот составлю и непременно пошлю вам по почте.
От 12 апреля. О недолюбленных людях очень точно. Дефицит любви в мире, все более возрастающий, замечен давно. Чуть ли не Антоний Сурожский об этом же говорил. Но – «где злоба ма- тереет, там крепнет благодать».
И вы, сдирая с себя покров жалостливости к себе, открывае- тесь для благодатного воздействия. Трезвое отношение к себе не исключает и любви к себе, только к тому, каким тебя Господь видит. «Возлюби ближнего, как самого себя».
Вы сокрушаетесь, что при встрече с нами не сказали главно- го о себе. Я не знаю вашего разговора с отцом Александром. Но, судя по его характеристике, он вас понимает проникновенно, или, как сейчас говорят, – адекватно. И вообще, совсем не обя- зательно понимать человека, и невозможно, наверное. Мы ведь общаемся на других условиях, на взаимозависимости. От вашего умонастроения и духовной целостности будет зависеть и по- мощь извне. У вас есть сейчас задание, с которым надо спра- виться. Вспомнить, осмыслить и написать, осмысленно напи- сать минувшее. Осмысление придет по мере возрастания в духе, скажется и на письме, на слоге, и на фактах, которые всплыва- ют. Угол зрения – вот что значит осмыслить. Точка отсчета. Только не надо ее насиловать. Сама проявится.
От 26 мая. О дневнике я уже писал. Обязательно вставляйте в текст. Он – ценнейшее дополнение. Причем, м.б., из дистан- ции, то есть отсюда. В конечном счете вы осмысливаете про- шлое сегодня. Помните, о. Антоний Блюм вспоминал слова отца: неважно, сколько ты проживешь, важно, для чего, во имя чего жи- вешь. У вас в ШИЗО – в штрафном изоляторе – примерно так вопрос и возник. Очень хорошо. И все последующее повествова- ние так или иначе будет ответом на этот вопрос...
Сейчас звонил мобильный. Не пробился. Кажется, вы. Ведь вчера должен быть суд. А вы не позвонили. Очень жду звонка. И следующих порций мордовских.
Ваш – А.З.
 
Александр Зорин
Прошлой ночью не спалось. Я какое-то время лежал на спине, разглядывая «автографы» прежних сидельцев этого «икса» на на- висающем надо мной потолке – настиле верхних нар. Из чтива в камере были только Библия, подаренная о. Александром Борисо- вым в Москве после моего освобождения, и несколько книжек Александра Зорина, присланных мне еще в мордовскую зону.
Последнюю – «От крестин до похорон – один день» – он подпи- сал мне в храме на прилавке книжного ларька, где мы все втроем встретились.
Решил еще раз перечитать ее, зажег лампочку над головой, вы- нул из баула книжку.
«Алексею на всю предстоящую свободную жизнь» – прочел я на титульном листе и невольно улыбнулся. Жизнь на свободе продли- лась четыре дня. Зная, что я так скоро снова окажусь за решеткой, Зорин наверняка пожелал бы что-то другое. Хотя... он же написал в одном из своих эссе о русских поэтах, что свобода – это прежде всего духовная категория, дающая возможность почувствовать ее (обрести) и в стесненных обстоятельствах.
Хорошо о свободе у Ивана Ильина. Он писал, что, дыша свобо- дой, человек мало думает о ней. Для него она как воздух: он ды- шит, не задумываясь о нем. О воздухе задумываются только тогда, когда его не хватает, когда он тяжел, нечист, когда начинают зады- хаться. Тогда вдруг не без ужаса спохватываются и начинают по- нимать, что без воздуха нет жизни, что не ценили его, а он, оказы- вается, так необходим.
Любой человек может однажды спохватиться, увидев, что сво- боды у него нет, а все от того, что он или недооценивал, или зло- употреблял ею. Позора в этом особого нет, но налицо беда и – урок: придется идти дорогой страданий, терпения и освобождения.
Свобода – это не нечто данное одними другим. Нет. Ее надо взять самому, правильно распорядиться ею, наполнить ее жизнен- ными содержаниями в достойных формах. Иначе снова начнется отречение от нее, злоупотребление ею, и все повторится сначала. Как у меня – с тюрьмой...
В интерзоне, в начале своего шестилетнего срока, у меня не складывались отношения с лагерной администрацией, и почти год я просидел в одиночной камере штрафного изолятора.
 
Ни телефона, ни телевизора, ни радио, и письма были единствен- ной связующей с внешним миром ниточкой. Регулярное, поначалу почти ежедневное избиение, пустая безвкусная баланда, добрую по- ловину которой из столовой отвозили на свинарник, потому что зэки отказывались ее есть, холодные стены едва отапливаемого карцера и беспросветное одиночество – все это долгое время плющило душу, терзало тело и заставило, как никогда и нигде прежде, задуматься о смерти, пересмотреть по кадрам и оценить всю свою жизнь.
И вот приносят мне в изолятор бандероль с двумя книжками Алек- сандра Зорина. Читаю взахлеб, и вдруг перехватывает дыхание от одного стиха – это же про меня! До сих пор помню его наизусть.
МАТРЁШКА

Неохватное с боков... Выросло до облаков.
Ширится и громоздится
в толстых щупальцах граница.
В ней ужалась потесней зона лагерная. В ней
БУР поставлен специальный. Карцер в нем, как гроб хрустальный,
весь просвеченный в глазок. В гробе узник одинок.
И ни койки, ни окошка.
Но – не кончилась матрешка этим зэком изначальным.
В животе ее глобальном, бодрый сохраняя вид, своротить способный горы, узник в узнике сидит –
тесная душа. В которой плотно запечатан мглой страх Кощеевой иглой.
Так написать мог только тот, кто сам сидел, пережил предель- ную одинокость в узах. Или же у этого поэта особенное творческое чувствилище. Там же я нашел еще четыре строки, заставившие из- менить свой жизненный настрой, которые напрочь смели всё мрач- номыслие о смерти и даже о суициде.
 
Но самоубийство – это не про меня. Это желание промелькнуло и ушло. А вот «помереть в бою» – об этом я думал всерьез, особенно когда вертухаи меня усердно обрабатывали дубинками.
План созрел уже давно, и я ждал удобного случая, чтобы во вре- мя очередной экзекуции изловчиться и вбить кадык в горло кому-то из ментов или воткнуть ему пальцы в глазницы.

Смерть. Никуда от нее не уйдешь...
Но если в служении миру
был ты помощник Христа, – не умрешь. Просто сменишь квартиру.
И зэк Лёха-еврей вспомнил, что он христианин. Через стихи эти...
Зорин неожиданно стал для меня тогда, в мордовской зоне, тем единственным собеседником, с которым можно было говорить обо всем и нараспашку. И это – в письмах. Мы не были знакомы до то- го, как мне в камеру изолятора принесли ответ из Фонда имени о. Александра Меня, куда я обратился с просьбой о книгах. С этого письма и завязалась наша переписка, подкрепленная десятками присланных книг и посылками с вещами и продуктами, которые он, со своей женой, собирал для меня.
После освобождения из интерзоны я сразу же поехал в Москву, желая больше всего встречи с ним, чем за исповедью и благослове- нием о. Александра Борисова. Я толком-то и не отдавал себе отче- та, чего я хочу от этой встречи. Я просто надеялся, что еду к родно- му, единственному в тот момент жизни человеку, способному разо- браться в моем душевном раздрае.
Моя почти двадцатилетняя нелегальная жизнь под чужими име- нами, в постоянном криминальном промысле, окрашенном жестоко- стью, изощренным лукавством и ложью, непостижимым образом сочеталась с живой верой в Бога и искренним желанием искупления своих грехов. Я ехал к Зорину не за помощью и даже не за мудрым советом, а для некоей самоочистки, осознанной доверительной оценки моего состояния души.
В книге «Выход из лабиринта» Зорин приводит рассказ Влади- мира Даля о разбойнике, который, прежде чем зарезать повержен- ного наземь мужика, перекрестился и сказал: «Господи, благослови сорокового!». Но мужик выкарабкался из-под него, подмял злодея и, занеся нож, в свою очередь взмолился: «Господи, благослови первого и последнего!».
 
Важно здесь не то, пишет Зорин, что добро сумело за себя по- стоять, а то, что правый и неправый – оба испрашивают благосло- вения у Бога, оба верующие. Я, как и те двое из рассказа, тоже ведь знал о заповеди «Не убий», однако не дрогнула рука ни на миг...
Разговор тогда получился. Мы даже погуляли по Москве и вы- пили по чашке чая в Центральном доме литераторов. Выслушав мой полуисповедальный рассказ о себе, Зорин не стал ничего комментировать, советовать, задавать какие-либо вопросы.
Он вообще почти все время молчал, даже выражения его глаз под полуопущенными веками я так и не смог определить. Но его тихая требовательность в голосе в конце нашего разговора пока- зала, насколько проникновенно он меня слушал.
– Ты должен написать об этом. Непременно. И о том, что еще не высказано, но томится и зреет под спудом. Обязательно напи- ши! Пусть это будет началом самоочистки, твоей работой Богу...
Из недавнего разговора по телефону я узнал, что Зорин едет в Израиль. Недели три будет жить в каком-то монастыре в Галилее. И, конечно, хочет приехать ко мне в тюрьму. Жду как близкого род- ственника. Хотя бы эти полагающиеся полчаса свиданки через стекло – радость неимоверная, глаза в глаза...

Письмо от Зорина

Дорогой Алексей, художество ваше набирает силу, что от- метил и Владимир Френкель, читатель взыскательный. Видно, что вы работаете над текстом, хорошо, что один экземпляр остается у вас: можно вернуться, поправить, соотнести с кон- текстом, который тоже развивается и может принести изме- нения в замысел. Но это частности. Сейчас надо выдать на гора б;льшую часть записных книжек. Выскрести по сусекам. Все, что есть, и что помните. Причем в память могут вкрасться фактические преувеличения, некие домыслы. Вы их не гоните, они полноправные участники творческого процесса. Если не противоречат логике действия.
Словом, рука крепнет, текст становится стройнее и увлека- тельнее. Вы пишете, что вам и самому он нравится, и это опасно при самооценке. Неправда. Если автор трезво себя оценивает (с Божьей помощью), то переоценка ему не грозит. Автору должно нравиться то, что он делает.
 
Не зря Гоголь любил своих Собакевичей, а Пушкин прыгал в вос- торге вокруг стола после написания «Бориса Годунова». Но, разу- меется, вы не Пушкин и даже не Гоголь. Но самооценка необходима. У Пушкина: «Ты сам свой высший суд. Всех лучше оценить умеешь ты свой труд». У Пастернака: «Суть творчества – самоотдача».
Картина у вас получается пестрая, убедительная и интерес- ная, что важно. Все ваши «чтобы» и «который» не паразиты во- все и не торчат, где не нужно.
И – уместны. «Яканье» кое-где посверкивает, но не очень. Оно, повторяю, деталь и сегодняшнего состояния, и имеет тенденцию к выравниванию, к исправлению.
Что касается включения моих писем... Это вас осенило. Они дадут нужный ракурс выявления личности. В диалоге проступит объем вашего «я» в большей степени. Там подспудно зашеве- лится и христианство. Берите в любом количестве и фрагмен- те. Как сочтете нужным.
За стихи мои – спасибо. Для меня вы читатель – драгоценный... Утром мне передали еще четыре ваших письма. Не исключе-
но, что фрагментарно они тоже найдут место в книге. (Но об этом сейчас думать не надо.) Отвечаю по письмам.
От 18 июля. Вы заметили «чрезмерное описательство предме- тов». Да, есть некоторое излишество. Но пусть пока остается, не прячьте глаза. Потом можно и сократить, а пока «предметы» работают и как возбудители процессов глубинных, каким-то краем с предметами соприкасающимися. Сейчас главное – не остывать. А когда температура все-таки падает, записывайте мысли и
«предметы» сегодняшнего дня. Надо выработать в себе потреб- ность общения с текстом. Со своим текстом.
Сленг. Некоторые жаргонные слова по смыслу угадываются. Вот и надо, чтобы угадывались. На самом деле они ясны для ту- земцев и имеют иногда чуть ли не сакральное значение. Интересно подумать над происхождением фени – языка зэков. И вообще жар- гона. Локальная общественная среда (закрытый социум) выраба- тывает свои правила поведения и, соответственно, свой язык. От общеупотребительного, от устоявшихся смыслов он отличается. Своя шкала ценностей. Так «Совок» – закрытое общество – об- щался, да и общается на языке обедненных смыслов. Целые пла- сты духовных понятий недоступны секулярному сознанию, что сказалось на лексике. Здесь есть над чем подумать.
 
Нет-нет, не поймите меня буквально, не впадайте в научные исследования. Но на низовом уровне язык порой раскрывается очень интересно. Вот я, например, не понимаю выражения: «ему это до фени». Почему «до фени»? Почему, как вам кажется?
От 3 августа. Книги, которые вы читали в изоляторе, в БУРе*, надо бы в тексте помянуть, м.б., и перечислить. «Всего Пушкина», академическое издание!
Это замечательная подробность, красочное пятно. Окрашива- ет и тюрьму, и Женю Гросмана, который был прототипом вашего Вени Бигмана. Кстати, Веню надо бы раскрыть пошире.
В карцере произошел перелом. Антоний Блум и о. Мень надло- мили. Надо бы подробней. Жду текста из карцера.
«Стержневая линия» – лежит в области сердца рассказчика. Она с повествованием соприкасается прихотливо. Короче, это личность рассказчика. Или она есть, или ее нет. А на ее месте горы всяческих описаний, «предметов». Здесь личность есть. Ее зарождение. Но и на этом начальном этапе она уже отсвечивает кое-какие важные реалии. Не тужьтесь ею разродиться «во всей полноте». Само придет. Процесс естественный, конечно, при содействии всех естественных. Вы растете по мере роста на- писанных страниц, поверяя их сегодняшним духовным опытом. Ваш герой и в мордовской интерзоне, и в израильской тюрьме одновременно.
Совет. Если есть возможность и время, дублируйте тексты. Ведь не исключено, что могут по дороге аннигилироваться. Вот жду пакета от В. Френкеля с пачкой ваших текстов, завтра уе- ду, душа не на месте. Всяко бывает... Но – помолимся.
Разумеется, я согласен выступить в качестве свидетеля за- щиты. Если появлюсь в Израиле, то прилюдно, а нет, то – заочно.
От 1 сентября. Вы сомневаетесь, нужны ли цитаты, и не слишком ли вы ими злоупотребляете? Думаю, нужны, и пока не слишком. Окончательная редакция, возможно, их и сократит.
«Сырец» – очень точное обозначение материала. Вы с ним технично справляетесь, и по мере продвижения техника совер- шенствуется. Очень хорошо.
Все связано с личностью, с ее масштабом. В свете крупной личности мелкие детали работают укрупненно и не мешают.

* БУР – барак усиленного режима
 
Так что о них, бытовых пустяках, думать сейчас не надо. Пусть «прут». Но если за ними не видно автора, значит, автору нужно расти. А он растет в реальной, сиюминутной жизни. А ес- ли так, значит, растет и в той, которую описывает.
Ваши впечатления от текущих событий и картин тоже не те- ряйте, м.б., записывайте. Вдруг они сгодятся для этой вещи. Как сравнение систем. В финале, или еще где-то...
От 26 октября. В Израиль я еду главным образом для того, чтобы побыть одному. В этом году в одиночество не выбирался. Так что, м.б., получится. На разговоры не разбазаривайтесь. Пишите потихоньку, пока есть желание. А то ведь иссякнет в разговорах.
На месте будет известно, когда и насколько я смогу отлу- читься из монастыря. Я ведь там буду физически работать, что значительно сбавит плату за проживание.
Только на таких условиях они меня и принимают. Английским я владею плохо. На него не надеюсь и в сложных ситуациях виб- рирую. Поэтому далеко один выезжать не решусь. Но неизвест- но, на каком расстоянии мы будем друг от друга к концу декабря.
До встречи – А.З.

Письмо к Зорину

Александр, здороваюсь после всех текстов. Решил не утол- щать конверт еще одним листом, поскольку сказать хочу не- много, и это вполне можно уместить на оставшейся «белизне» последней страничке рукописи.
Я после нашего телефонного разговора и известия о вашем ско- ром приезде просил Френкеля не отправлять тексты в Москву, а все, что накопится, отдать вам лично в руки.
Думаю, читаете вы эти строки у себя в какой-нибудь келье генисаретской обители.
Живой отклик на мои «писания» я надеюсь получить по- горячему – через телефон или на свиданке. За тот месяц, что вы намерены провести в Израиле, рассчитываю выявить нако- нец все свои недосказы – наговоримся.
Израиль – страна чудес, в прямом и переносном смысле. Вы сами в этом сумеете убедиться, побродив по ней. А для меня – еще одно чудо, что на этой земле мы вновь увидимся с вами!
 
Окончим на сем. Слова сейчас не идут нужные, а конструиро- вать письма не люблю.
Всё. На связи. Будете в Иерусалиме, на Гробе Господнем, – по- ставьте свечку от меня благодарственную.
С нами Бог! Алексей.

Телефон

Три раза в день по расписанию нас выпускают на час-полтора прогуляться и позвонить. Постоянно открыты только уборщики и баландеры (хулия;), они эту привилегию используют по большей части на телефонные посиделки. Часами висят «на трубе». В от- ряде сорок двухместных камер-«иксов». На восемьдесят человек по стенам продола установлено пятнадцать аппаратов, и вокруг них сосредоточена главная движуха арестантов. Сидельцы, вы- рванные из семьи, из бизнеса, из разностроя и круговерти жизни, теперь лишь через телефонную трубку соприкасаются с вольным миром за тюремным забором. Кто-то перетирает нюансы своего дела с адвокатами, кто-то утешает жену и детей, все просят денег у родителей и друзей, а криминальный контингент, для которого тюрьма является частью профессионального риска, налаживает свою жизнь за решеткой, переговариваясь через контактные теле- фоны со своими корешами и подельниками, сидящими в других отрядах и тюрьмах.
Местные зэки даже представить себе не могут жизнь без теле- фона. Они бы, наверное, с ума сошли в мордовской интерзоне, где я провел шесть лет. Там был один телефонный аппарат в штабе для всего лагеря, к которому записывались в очередь на два-три дня вперед по 15 минут на разговор каждому. Я заехал в зону, ко- гда там еще не было карточного телефона, и нужно было заранее писать заявление-просьбу на телефонный разговор, с указанием номера, полного имени и адреса того, кому собираешься звонить, и тебе выдавали талончик (клочок бумажки), в котором указывались день и время, когда ты должен прийти в штаб к телефону. Для то- го, чтобы воспользоваться телефоном, нужно было иметь деньги на лицевом счету. Водворенным в БУР – вообще не полагались телефонные разговоры. А это – шесть месяцев. Я отсидел два срока подряд в одиночной камере штрафного изолятора, в режиме БУРа, и вообще забыл о существовании такого способа связи.
 
Но правды ради, надо сказать, что в лагерь через ментов можно было затянуть мобильник. Деньги работали...
Когда Джамиль ушел по этапу в зону на юге страны, ко мне под- селили Моше – молодого израильтянина из марокканских евреев.
Круг его интересов ограничивался тремя вещами: телевизор, еда и телефон. Мы точно знали, во сколько по графику открывают нашу камеру на прогулку. Минут за пятнадцать до того, как с пуль- та дистанционно откроют электронные замки на дверях, мой ше- бутной сокамерник, вцепившись пальцами в решетку на дверях, уже нервно пританцовывал и с минутным интервалом кричал де- журному надзирателю, что пора открывать. Наконец язычок замка с гудением отжимался, Моше стремглав мчался первым захватить телефон и не слезал с него до конца прогулки, пока надзиратель чуть не за шкварник оттаскивал его от аппарата.
Влюбленный юноша страшно переживал, что подружка его не дождется. Моше приняли с тремя килограммами гашиша, и проку- ратура запросила 18 месяцев лишения свободы. У него полезли из орбит глаза, когда я ему рассказал, что по российскому уголовному кодексу он легко бы выхватил десятку, а если бы доказали сбыт, то по этой статье могли наболтать и до двадцати лет за особо круп- ный размер наркоты. Я пожелал ему благодарить израильские за- коны за столь мягкие санкции по барыжным статьям.
Вчера, накануне субботы, он устроил бучу, не шутейно взбунто- вался, когда надзиратель отказывался открыть камеру и выпустить его на телефон не по графику.
– Открой! Мне нужно сказать маме: «Шаб;т шал;м!*» – потребо- вал он.
– Вы же были открыты в свое время. Почему ты тогда не позво- нил? А сейчас другие камеры гуляют, – ответил ему надзиратель.
Но Моше все время на телефоне трепался с подругой про лю- бовь, про пряники.
– Ты же еврей, – не унимался Моше, заметив кружок вязаной кипы, пришпиленный заколкой к волосам на затылке дежурного контролера, – знаешь, как мама будет волноваться, если я не по- звоню! Открой на две минуты!
Но мент был непреклонен:
– Вам не положено сейчас.

* Шаб;т шал;м! – «Доброй субботы!» (ивр.)
 
– Ты не еврей! Бен зон;!* – сорвался на крик Моше и начал ма- терить его почем свет.
– Успокойся, парень, – довольно вежливо попросил надзира- тель, подойдя к нашей камере, – зачем ты меня оскорбляешь?
Но это завело Моше еще больше. Он раз двадцать перебрал все известные ему ругательства, а в довершение своего взбрыка швырнул в дверь пластиковый стул.
Лежа на нарах, я с интересом наблюдал этот концерт, поража- ясь спокойствию и выдержке местных тюремных надзирателей. В российской тюрьме за такое выступление арестант бы дорого за- платил своим здоровьем. Там его бы выдернули из камеры и тол- пой нещадно обсирачили дубинками до кровавого поноса. А потом еще несколько суток поизгалялись бы над ним в штрафном изоля- торе. После подобной «профилактики» у буянов надолго пропада- ло желание дерзить ментам, на всю оставшуюся жизнь поселив в душе жгучую ненависть к тюремщикам.
– Ладно, ладно, не устраивай балаган, я дам тебе позвонить, – не- ожиданно сдался контролер, – но только две минуты, бес;дер?** – и открыв дверь, выпустил Моше из камеры. – Шаб;т шал;м! Только захлопни потом, когда зайдешь, – с той же спокойной вежливостью попросил он, удаляясь по продолу. Моше, забыв даже поблагода- рить, пулей выскочил в одном тапке, по ходу скинув второй под дверь, не давая ей закрыться, чтобы не защелкнулся замок.
«Детский сад какой-то, а не тюрьма», – подумал я, удивленно опустив брови и поставил на место отвисшую по той же причине челюсть...
В эту субботу я снова нашел своего школьного друга. Самого старинного своего друга, с которым доверие и честность в отноше- ниях с детства были для меня эталоном товарищества на протя- жении всей жизни. Так сложилось, что мы на много лет потеряли связь друг с другом. После армии я уехал из родного Омска, потом эмигрировал в Израиль, и мы перестали созваниваться. Будучи в бегах, я, вернувшись в Россию, некоторое время обретался в Ом- ске. С Пашей мы встречались несколько раз, но в памяти об том – только жалость и стыд.

* Бен зон; – израильское ругательство. Буквально: «Сын шлюхи!» (ивр.)
** Бес;дер? – здесь: «Ладно?». Букв: «В порядке?» (ивр.)
 
Я в то время очень смутно представлял себе, как определиться в условиях жизни, под чужим именем, и от неожиданности этого закрута судьбы часто прятался в алкогольном тумане. Потом было странствие по монастырям, пятилетние столичные криминальные га- строли, тюрьмы, лагеря и полный обрыв связи между нами. О том, что мой друг Паша уже не живет в Омске, а, окончив Таможенную академию, работает теперь в Москве в Главном Управлении этого ведомства, я узнал за пару дней до моего возвращения в Израиль. Но найти его тогда в Москве я не сумел. У меня не было его прямого те- лефонного номера. Сейчас думаю: если бы мы тогда встретились, то я вряд ли бы поехал сдаваться в Израиль.
А вызвонил я его по омскому домашнему номеру, который все- гда помнил. Этот номер не менялся уже лет тридцать пять, навер- ное. Паша случайно оказался дома, приехал в отпуск на несколько дней. Теперь у меня есть номер его мобильника, и то самое, почти забытое дружеское участие, которое дороже денег и выше мило- сердия самого доброго самаритянина...

Письмо от Владимира Френкеля

Здравствуйте, Алексей!
Посылаю оттиск своей, уже давней публикации в рижском журнале «Даугава». (К сожалению, с 2008 года журнал перестал выходить.) Кроме стихов, там статья о Шаламове и Солжени- цыне. Вообще-то она больше о Шаламове. (До этой публикации она была в самиздате и за рубежом.) Вот эта статья 1982 года и была одной из главных «улик» в моем «деле» в 1985 году – по ст. 183-прим Лат. ССР (соотв. 190-прим РСФСР): «Клевета на советский строй». Да, к этому строю я действительно отно- сился весьма отрицательно, причем еще с детства: латвийско- го детства. [...]
О Набокове. Все-таки я не вижу в нем «всегда тупик». Я ведь и писал в эссе о нем, что его проза не просто блистательная, но и
«блистающая» – и радость вдруг прорывается в самых даже убогих его персонажах. Нет, не радость – черты Божьего мира и взгляд Бога на этот мир. Это роднит Набокова с нелюбимым им Достоевским. Конечно, в прозе Набокова есть и эстетизм, и сно- бизм, даже подчеркнутый (именно в силу положения бесправного и нищего эмигранта), но вот мнение о. Шмемана о «хамстве» я
 
совсем не принял и не понял даже. Пусть это и «хамство» в биб- лейском смысле. Не понял, что все же имел в виду Шмеман. М.б., слишком пристальный, не стесняющийся взгляд Набокова на че- ловека? Но без этого нет литературы. Или его отстранен- ность? Но и это – искусство. Персей мог справиться с Медузой- Горгоной посредством своего щита, в котором она отражалась,
– так он мог не смотреть непосредственно на нее. Но это и есть образ искусства – отстранение от мира, иначе его не по- нять. Именно образ, а не сам мир.
В этом смысле подлинное искусство всегда немного цинично, и с этим ничего не поделаешь.
Всего доброго! 24 ноября встречаю Зорина. С Богом!
Ваш Владимир.

Стих

В комнате свиданий с адвокатами был один длинный стол, раз- деленный невысокими перегородками на несколько кабинок. В од- ной из них Михаэль, или Миша, как я его звал, уже ждал меня и приветливо махнул рукой, когда я появился в дверях.
– Сразу могу тебя обрадовать, – начал он, пожав руку и усев- шись напротив, – судья принял наше досудебное соглашение. Те- перь ждет, когда мы окончательно договоримся с прокуратурой и с семьей потерпевшего о сумме и сроке. Прокуратура по-прежнему настаивает на максимуме – двадцать лет. Семья уже согласна опустить сумму до пятисот тысяч шекелей. Но переговоры продол- жаются. С пожизненного мы, можно сказать, тебя вытащили.
Миша не скрывал довольства собой, надувшись от гордости. Для адвоката успешно проведенный процесс, особенно по тяжкому уголов- ному преступлению, когда удается оправдать, или существенно сни- зить наказание, или, как в моем случае, избежать пожизненного заклю- чения, – каждый такой успех повышает его рейтинг, поднимает в списке ценника, и что самое главное, увеличивает клиентуру.
– Тут тебе письма из Москвы передали, – хитро подмигнул Ми- ша, и расстегнув молнию на кожаной папке, вынул из нее стопку листов с распечатанными на принтере текстами. – Твои друзья приезжали ко мне в офис – Владимир Френкель и Александр Ива- нович Зорин.
 
Но это не совсем письма. Я пролистал, тут рассказы про рус- ский лагерь. Ты пишешь, что ли?
Я ответил не сразу.
Услышав эту новость, я расплылся в улыбке до ушей и живо представил себе картинку, как два почтенных седовласых поэта в адвокатской конторе ведут беседу с этим ушлым, напыщенным, запросто болтающим по фене юристом. Мне очень интересно было узнать, о чем они говорили. Но как об этом спросить?
По моему вопрошающему взгляду и волнению Миша понял, что эта встреча очень значима для меня. Предваряя расспросы, он на- клонился ко мне и изменившимся тоном, в котором исчезли всякая официальщина и профессиональный апломб, тихо сказал:
– Они очень хотят тебе помочь.
Я понял, что эти интеллигентные дядьки, к своим семидесяти годам наглядевшиеся на жизнь со множеством ракурсов, произве- ли на него впечатление. Волна благодарности окатила сердце от этого живого участия в моей судьбе людей, по сути, малознакомых, почти все общение с которыми – это письма и короткие телефон- ные созвоны. Я с трудом удержал слезу.
– Они еще привезли письмо от православной церкви, – вновь заговорил Миша, пока я справлялся со своим волнением. Ухмыль- нувшись, он добавил: – С таким же успехом они могли бы от му- сульманской общины прошение подать. Сразу скажу, что это нис- колько не поможет в суде... Я сделал копию для тебя. Вот, держи!
Я взял у него из рук четыре скрепленных листа – письмо на рус- ском языке и перевод на английский, и быстро пробежал глазами по тексту:
Русская Православная Церковь Московская Патриархия
Уважаемые господа!
Обращаюсь к вам в связи с судьбой Алексея Александровича Гиршовича.
По инициативе Московской Патриархии Русской Православной Церкви общины многих наших храмов переписываются с гражда- нами, находящимися в местах лишения свободы, оказывая им мо- ральную и материальную поддержку. Я переписывался с Алексеем Гиршовичем в течение пяти лет, когда он находился в исправи- тельной колонии в республике Мордовия, в которой содержатся иностранные граждане.
 
За время пребывания в лагере Алексей уверовал в Бога и твер- до стал на путь исправления. Гиршович А.А. был инициатором и активным участником строительства православного храма на тер- ритории лагеря. К настоящему времени храм практически закон- чен, и священник местной церкви может служить в нем и оказывать духовную и моральную поддержку заключенным.
После освобождения по отбытии срока Гиршович приехал в наш храм, в центре Москвы. После долгого и серьезного разговора, в котором Гиршович рассказал подробно о своей жизни, мы пришли к выводу, что ему следует возвратиться в Израиль. Мы надеялись на то, что, за давностью времени, он не будет наказан за совер- шенное им преступление, и что, во всяком случае, суд учтет все обстоятельства его жизни и проявит к нему снисхождение. Гиршо- вич выразил твердое намерение устроиться на работу, с тем, что- бы честным трудом зарабатывать себе на жизнь. У Алексея были планы написать книгу, в которой он изложил бы свою историю и свои размышления о жизни, о человеке, о Боге.
Через два дня после отбытия Гиршовича из Москвы, я получил сообщение из Израиля, что он арестован, ему грозит суд и тюрем- ное заключение. Я принял решение написать письмо в суд о всем том, что мне известно о Гиршовиче, в надежде, что это, быть мо- жет, облегчит его участь.
Прошу суд учесть все изложенные обстоятельства и проявить все возможное снисхождение к Гиршовичу А.А., который после всех перенесенных им страданий имеет твердое намерение начать новую, честную, трудовую жизнь.
С искренним уважением,
настоятель храма святых бессеребренников Космы и Дамиана
протоиерей Александр Борисов.

«Да, Миша прав, здесь подобное письмо вряд ли сработает, – подумал я, отложив листы. – Это не Россия. Там заступничество Церкви часто оказывает влияние на суд в принятии решения о смягчении наказания. Еврей Гиршович – христианин, как и русак Иванов – иудей, вызывают неоднозначную реакцию всегда. Пер- вый случай, уверен, мало повеселит израильский суд».
Я вспомнил, как о. Александр Борисов рассказывал мне при встрече, что он около десяти лет состоял в Комиссии по помилова- нию при президенте Российской Федерации.
 
За это время десятки тысяч осужденных были освобождены из мест заключения, или им существенно сокращали срока. На второй год своего президентства Путин эту комиссию упразднил...
Вернувшись в камеру, я принялся разбирать корреспонденцию, доставленную адвокатом. Это была часть распечатанной на прин- тере рукописи – записки об интерзоне. Я посылал Зорину в Москву в почтовых конвертах исписанные мелким почерком тетрадные листы в клеточку. Он долго искал, кто бы мог напечатать, набрать в компьютере эти рукописные тексты. И тогда я его познакомил со своей благодетельницей, которая, как и он, несколько лет была со мной в переписке и поддерживала посылками, когда я чалился в мордовской интерзоне. Она согласилась помочь и перепечатала часть моих опусов. Их-то и захватил с собой в Израиль Зорин.
Я знал об этом и предполагал, что он передаст эти материалы сам, когда приедет ко мне в тюрьму на свиданку. Но выяснилось, что на бик;ре не пропускают письма и какие-либо печатные тексты на отдельных листах. А оформить в какой-то переплет эту мою пробу пера – нам и в голову не приходило.
В ожидании Зорина я подал просьбу разрешить мне открытую свиданку, полагающуюся только с близкими родственниками, и про- длить ее до часа, вместо получасовой через стекло. В стране у меня никого нет, писал я в прошении, у меня вообще не осталось живых близких родственников, только один дядя, пожилой человек, кото- рый приехал из России повидаться со мной. Срок заключения меня ожидает немалый, не исключен вариант, что и пожизненный, и мо- жет статься, что эта встреча с дядей окажется для нас последней.
В просьбе мне отказали, сославшись на правила внутреннего распорядка в тюрьмах. А потом и сама свиданка не состоялась...
Зорин безотлучно трудился в монастыре в Галилее, и в силу каких- то обязательств перед настоятелем, не мог отлучиться. Лишь дня за три до отлета в Россию он приехал к Френкелю в Иерусалим. Сви- данки в тюрьме, где я нахожусь, – по пятницам; а у него уже заранее был куплен билет на четверг. И... не срослось. Расстроились оба не- сказанно. Но – се ля ви. Зато наговорились по телефону. Зорин купил израильскую сим-карту, и мы регулярно созванивались.
Один наш разговор запал в душу особенно. Я набрал его номер в семь часов вечера. Зорин после трудового дня установил себе традицию – поплавать в Кинерете. Мой звонок застал его на берегу этого озера.
 
Искупавшись, он сидел у воды на камнях, созерцая библейский пейзаж, унесясь воображением в евангельские события, происхо- дившие в этих самых местах.
– Как же благодатно здесь, Алексей! – тихо промолвил он в трубку, выслушав мои тюремные томления, и немного помолчав, сказал, будто признаваясь в чем-то сокровенном: – Я написал сти- хотворение. Хочу тебе прочесть. Оно в думах о тебе и родилось...

Сомкнулись тяжелые своды –
В тюрьме или в клетке грудной. Как узник жаждет свободы,
Так выздоровленья – больной.
Они-то, стесненные, знают, Как можно ту радость ценить, Которой дождаться не чают – Подняться, кружиться, парить.

Письмо к Зорину

Александр, здравствуйте! Обращаюсь вновь с коротенькой припиской после текстов, в надежде, что это послание еще ус- пеет вас застать на израильской земле.
Увидеться вживую пока не получается. Ну что ж, сохраню ваш живой портрет по московским встречам.
Жду писем. Ваш отзыв по телефону на мои последние тек- сты (полученные перед отъездом из Москвы, и на те, что тут передал вам Френкель) – приободрил, и теперь жду более под- робного разбора. Ваши замечания – очень ценное подспорье в ра- боте; я периодически перечитываю ваши старые письма. Много- страдальна судьба оных. Кстати, последнее от вас, что дошло ко мне, датировано аж серединой сентября. Знаю, что было по- слано ко мне еще как минимум два. Но, увы, я их не вижу.
Большое письмо напишу, когда что-то получу от вас. Надеюсь, ваше из Галилеи скоро дойдет. Если б вы знали, как выматывает это ожидание! Выражение «грызть решётку» – это вполне реаль- ное желание подчас. Меня лишили свободы, но не права получать письма и писать свои книги, елы-палы!! Смиряюсь... Но ох как это нелегко. Есть телефон, но письма для меня ценнее. По телефону всегда какая-то спешка, да и не люблю я навязываться.
 
У вас своих дел и планов хватает. А сейчас у вас еще и куча новых впечатлений о Святой Земле. И они, конечно, просятся на бумагу...
Надеюсь, все же, что удастся нам хоть полчаса на свиданке через стекло встретиться глазами. Жаль, руку не пожму. Через прикосновение благодарность полнее выражается.
Если у вас есть интернет, зайдите в GOOGLE и в YANDEX, там наберите мое имя и фамилию – и выскочит двухминутный ролик с моим участием. После ареста вокруг меня крутились тележурналисты, там есть небольшой кусок интервью и про- сто живые кадры меня в суде и в движении под конвоем. Посмот- рите, потом поделитесь впечатлением.
Не знаю, сколько еще отпущено нам на общение промыслом Божьим, но пока эта связующая нить есть, я рад каждой весточ- ке от вас, как крупицам любви мне, безродному.
Прогнозы судилищные неутешительны. Вероятность пожиз- ненного заключения все еще вполне реальна. Адвокаты сулят победу, но я не очень-то доверяю этому племени. На все воля Божья.
Пишите. Храни вас Бог! С уважением, Алексей.

Письмо от Владимира Френкеля

Здравствуйте, Алексей!
Мне очень жаль, что так получилось (не получилось) со свида- нием.
Главная забота теперь – как доставить вам все, что привез Зорин. Вот отчет о деньгах. [...]
Теперь о вещах, что оставил Зорин. Адвокат вам передаст бумаги (уже не помню, что именно). У меня дома: ваш спортив- ный костюм, полотенце, «Вестники Царствия Божия» – ксерокс пятого тома серии о. Александра Меня.
Диски: семь компакт-дисков с выступлениями о. Меня в раз- личных ДК, в СК «Олимпийский», по телевидению. Три диска с классической музыкой и пять дисков с джазом. Это всё.
Теперь о рукописи. Сначала цитата, о которой вы спрашиваете:
«На лице его виднелась та вековечная брюзгливая скорбь, которая так кисло отпечаталась на всех без исключения лицах еврейского племени» – это Достоевский, из «Преступления и наказания».
 
Сцена самоубийства Свидригайлова. Так что это не Пушкин, как вы предполагали. Но у Пушкина образ «еврея» – просто от- рицательный штамп из западной литературы («жид Соломон» из «Скупого рыцаря»), а вот Достоевского раздражали реальные евреи (впрочем, поляки – того пуще). Вообще-то почти все рус- ские писатели евреев не жаловали и изображали карикатурно... Бог им судья.
Ваш материал для Зорина получил, отправляю ему. Что о нем можно сказать... О надзирателях (мне это слово кажется лучше, нормальнее, чем принятое «лагерщик»: не совсем по-русски; ла- герник – понятно, зэк, а «лагерщик» – не звучит). Так вот, ко- нечно, вы правы: у этой публики отрицательный отбор, и ре- зультаты соответствующие – нормальный человек там не приживается. Но бывают и исключения – вы сами пишете о Ва- нюхе. И, тем не менее, и там не все одинаковы. Не в том смыс- ле, что есть «хорошие», – таких почти нет. Но старые зэки го- ворят (еще со сталинских лагерей), да и мой опыт подтвердил: хуже всех среди надзирателей так называемые «идейные» – убежденные коммунисты, чекисты, нацисты. Они часто бывают бескорыстны, и эти-то хуже всех: их даже подкупить нельзя. А обычные надзиратели-ворюги – с ними можно и договориться. Так что и в аду черти бывают разные.
Это верно, что в России и народ, и власть не уважают закон и стремятся его обойти. От этого, между прочим, в России и не может установиться демократия, которая основывается преж- де всего на законе и правосознании. […] Я считаю основой всего – и хорошего, и плохого – народ, а не власти, и с опаской отношусь к «непримиримой» интеллигентской оппозиции, что приводит к революции. Да, власть плоха, но революция – еще хуже.
Либералы считают, что во всем как бы виновата только власть, а народ – просто жертва, то ли несправедливости закона, то ли имущественного неравенства. Это старый народнический взгляд: освободите, мол, народ, и он заживет по правде. Но история показы- вает, что освобожденный народ впадает в такой беспредел, что хо- чется обратно в рабство. В России это было и в 1905 году, и в 1917-м, и в 1990-е. И уж, конечно, имущественное неравенство ничего не объ- ясняет – оно есть везде, в самых демократических странах.
Дело все же в другом: в духовном устроении самого человека.
И народа.
 
Собственные неудачи могут подвигнуть еще раз взяться за дело, чтобы поправить свое положение, а могут – и поджечь дом соседа, чтобы ему было так же плохо, как мне.
Я вырос в относительно материально благополучной Риге, но все равно – на рабочей окраине с соответствующей атмосфе- рой, так что все это мне знакомо.
Об интеллигенции в Церкви вы правы, конечно. Сошлюсь на соб- ственный опыт: я служил алтарником и чтецом в нескольких риж- ских храмах, и тоже знаю церковную среду изнутри, насмотрелся всякого. В том числе и антисемитизма. Что ж, я смотрел на таких людей как на больных, и не осуждал их, тем более помня, что и я сам не образец здоровья. Кроме того, у меня были хорошие на- ставники из священства, отучившие меня от высокомерия.
Пишите! Всё очень интересно.
Храни вас Господь! Владимир.
Мирп;
Сегодня впервые посетил местную санчасть – мирп;. Живот при- хватил. Проблемы с желудком у меня начались еще в мордовской интерзоне: отсутствие здорового питания, нехватка витаминов сде- лали свое дело за шесть лет.
Необходимых медикаментов в лагерной санчасти не было нико- гда, и зэки сами добывали нужные лекарства через посылки и сви- данки.
Когда я складывался пополам и корчился от боли в животе, то спасался пищевой содой, а когда и ее не мог найти в зоне, то гло- тал зубную пасту из тюбика. Года три я сидел на такой терапии, пока о. Александр Борисов, у которого была схожая беда, не начал присылать мне в бандеролях «Омез». Эти таблеточные посылки помогали не только мне одному...
Врач в мирп; оказался русским. Еврей, конечно, но все мы, вы- ходцы из бывшего Советского Союза, тут, в Израиле, – русские. Я подробно рассказал ему свою желудочно-лагерную эпопею.
– Я пропишу тебе аналог, «Омепрадекс», будешь принимать так же, таблетку в день по утрам, – выслушав мою историю, сказал доктор, а потом спросил: – У тебя какой срок?
– Суда еще не было. Но если удастся соскочить с пожизненного, то лет двадцать в этих стенах проведу, – ответил я.
 
– Слушай, а давай-ка я тебе назначу диету. Это хоть как-то разно- образит твое питание. Будешь дополнительно получать овощи, ке- фир, творог, диетический хлеб.
Вот такой «подарок» от лагерного лепилы* я получил сегодня.
Выходя из кабинета врача, я унюхал запашок, который ни с чем не спутаешь. Анаша!
– Я смотрю, тут доктора «травкой» балуются, – ухмыляясь, поде- лился я с еще одним болящим, когда мы возвращались в свой барак.
– Ну, может, и балуются, но не на работе. Это зэки приходят ку- рить, тем, кому прописан лечебный канабис как обезболивающее и от чего-то там еще. Короче, по рецепту курят.
– Ни фига себе! – я аж рот открыл от удивления, – марихуана зэ- кам по рецепту?!
– Ну да. Если у него в медицинской карте записано, что он на воле проходил лечение канабисом, то и в тюрьме ему обязаны предоста- вить аналогичные лекарства, – пожал плечами сосед по бараку. – За- кон. Никакие медикаменты зэкам заносить в тюрьму нельзя. Поэтому система обязана предоставить любое лекарство, которое потребует- ся больному заключенному.
А что ты так удивляешься? Вон наркоманы, которые стояли на уче- те до подсидки, или хроники, которые могут крякнуть на ломке, им тюрьма официально выдаёт наркоту каждый день по расписанию. Пси- хопатам и шизикам – то же самое, кайфовые таблетки в ассортименте.
Только сейчас до меня дошло, за чем каждое утро после первой проверки ходит в мирпу стайка «одуланщиков». «Одулан» – это тот же метадон, химический наркотик. А по вечерам, когда раздают лекарства, некоторых заставляют приходить со стаканом воды и выпивать таблет- ки при фельдшере. Это те же наркотики, психотропы и всякие прочие транквилизаторы и «сонники». Кое-кто на этих препаратах делает не- плохой бизнес в тюрьме, подняв на них цену, во много раз превышаю- щую цены на воле. «Колесный» бизнес здесь процветает...
Письмо к Зорину
Здравствуйте, Александр! На сей раз посылаю набросок про- лога. По телефону я как-то обмолвился, что назвать хочу свое повествование «Пари», и намекнул, что в процессе разворачива- ния описываемых событий станет понятно, почему пари.

* Лепила – лагерное название врача
 
Но сейчас передумал. Название придет потом. Сейчас важно со- всем не это. План всего «романища» – скелетон его – составился вчерне еще в мордовском заколючье. Но очень долго, до недавних еще пор, я сомневался: достанет ли у меня способности вопло- тить его в жизнь, придать ему художественную форму, и самое главное, трезво осмыслить, и верно и благодарно оценить этот свой непростой путь – преступление, раскаяние, искупление.
Мне пришлось перемолоть немало куч сомнений и раздраев, чтобы начать догадываться, чего ждет от меня Бог. Хочется показать все значимые драматические моменты внутренней борьбы, всегдашнего стояния перед выбором, с того момента, когда Христова правда и любовь распахнули мое изверившееся, замкнутое душными запорами цинизма сердце.
Помимо основной интерзоновской бобины, с колоритным со- держанием, картинками лагерных взаимоотношений, – я намерен прокрутить ролики из жизни героя до подсидки. (Возможно, в дневниковых размышлениях или в других моментах всколыха воспоминаний.) Какие-то эпизоды могут принять форму новел- лы; их я постараюсь идейно вплести в общую ленту. Важными вехами, в понимании или непонимании своей церковности и со- причастности своей личности всему мирозданию, были: уход в монастырь, шестилетний кусок столичной жизни, нелегальщи- на. Еще задача: высказать и произвести капитальную расчистку криминальных катакомб своей души. Это наследие и по сей день высовывается в моих поступках, мешает и в письме.
С вашего отъезда из Израиля я терпеливо ожидаю отклика на весь тот материал, что вы увезли с собой. А вдогон было еще два больших куска, через Френкеля. Ко всем вашим замечаниям и пожеланиям отношусь с пристальным вниманием и ценю как дра- гоценное пособие мэтра школяру.
Пишите. Поклон Татьяне. Храни вас Бог!
С уважением, Алексей.

Старая записная книжка

Нашему лагерному библиотекарю Жене Гросману прислал свою книжку его московский приятель, священник. По словам Жени, этот о. Яков Кротов разошелся с Московской Патриархией в понимании церковного служения.
 
Прочел этот добротно изданный фолиант, и не приняла душа. Отче сей «помешался на придирках», как сказал бы Честертон. Очень язвительно, хлестко и даже презрительно разделывает о. Кротов все нынешние церковные нестроения, нечестия и прочие благоглупости. Шашки наголо! Не по-христиански как-то. И в осадке у меня осталось какое-то недоумение: а для чего понадобилось священство этому воинствующему интеллигенту? И где человек, которого – всякого – учил любить Христос?
Отец К. сам же пишет, что «нет и не может быть человека, недос- тойного внимания. Нет и не может быть абсолютно пустой и дурной души», и что «различие человеческих типов побеждается любовью». Но вскоре, будто не говорил он никогда тех слов о любви вышней:
«Да этот N – типичный представитель рода человеческого, за которо- го нельзя поручиться, что не убьет, не украдет, не продаст». И даль- ше снова «Остапа понесло»: «В силу какого идиотского закона в рели- гии засилье идиотов, развратников, карьеристов, сволочей? Почему даже порядочные люди вступают в Церковь как в партию?». А вот и ответ, почему он не может служить в православных храмах: «Какой нормальный человек захочет пойти туда, где, прикрываясь Богом, над ним будут измываться, ездить на нем, отыгрывать на нем свое само- любие и вонючее тщеславие?».
У человека нет смирения – того глубинного понимания смире- ния, когда ты во всем и в каждом видишь Божье промышление. Мне сдается, что о. Кротов не в ту телегу запрыгнул. Ему бы в изящной словесности подвизаться.
Своего читателя он бы наверняка нашел, с такими красками словесной палитры, как, например, вот эта: «Любовь к кофточкам заложена в женщине столь изначально, что, видимо, получена с мужниным ребром».
Очень обстоятельно и смачно растолковывает о. Кротов, что значит «финтить», с примерами от шахматистов до церковнослу- жителей. Вот и у меня сложилось такое впечатление от книги сей и ее автора – перефинтил раб Божий сам с собой.
К о. Кротову очень точно подходит описание интеллигентов в Церкви у о. Шмемана в его «Дневниках»:
«Обращаясь в Церковь, интеллигент “несет знамя” своей “цер- ковности”. В Церкви интеллигент моментально начинает “суетить- ся” – он чего-то от нее ждет, к чему-то ее призывает, кого-то от имени ее обличает и, главное, все время что-то объясняет.
 
У него из веры обязательно вырастет программа. Чего бы он ни касался, он должен немедленно переделать это на свой лад, пере- кроить, объяснить по-своему. Он как бы никогда не “сливается” с Церковью, всегда чувствует себя – не только в ней, но и по отно- шению к ней. Он ей, Церкви, объясняет ее и говорит ей, что ей нужно...»
Я бы точнее не сумел сказать. В одном письме о. Александр Мень пишет: «С теневыми сторонами церковной жизни наших дней я столкнулся рано, но они меня не “соблазняли”. Я принимал их как упрек, обращенный ко всем нам. Как побуждение трудиться. Ха- ризмы “обличительства” у меня никогда не было».
А этот отец, будто обиженный кем-то, чем-то, – выскочил из церковной ограды и носится с мегафоном по околоткам с воплями:
«Обманули! Ограбили!»

Письмо от о. Александра

Дорогой Алексей! Поздравляю тебя с еще одним Новым годом, который наш Господь дарует нам для жизни. Желаю, чтобы в этом году твоя судьба разрешилась благополучно, а также, чтобы Господь даровал тебе очень важное качество, о котором нам говорит еще Ветхий Завет: смиренномудрие.
«О, человек! сказано тебе, что – добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосер- дия и смиренномудро ходить пред Богом твоим» (Мих. 6, 8). Здесь всегда есть пища для размышления: что такое смирение и как оно должно соединяться с мудростью?
Не забывай перед каждым более или менее важным делом внут- ри себя спрашивать Бога: Господи, как мне поступить по воле Тво- ей – так или так? Как правило, мы слышим тот или иной ответ. Во всяком случае, такой вопрос всегда напоминает нам о необхо- димости искать прежде всего такого решения, которое будет со- ответствовать Его воле, а не нашему неразумию.
Поздравляю тебя также с Рождеством Христовым! Желаю тебе, дорогой Алексей, терпения и мужества, чтобы все испы- тания переносить с душевным спокойствием, как посылаемые или попущаемые нам от Господа.
Вы уж меня простите, что пишу редко. Это в самом деле объ- ясняется, как вы пишете, недосугом.
 
Верите ли, я уже года три не смотрел телевизор. И не пото- му, что принципиальный противник этого, а просто из-за отсут- ствия времени на такого рода развлечения. Всегда есть какие-то срочные дела, особенно в предпраздничные дни. Январь вообще очень загруженный месяц. Много служб, а главное – подготовка годового отчета. Сейчас введен новый устав прихода, так что предстоит перерегистрация каждого из шестисот московских приходов. Необходимо представить подлинники документов  о земле, зданиях и т.п. Для получения, например, одного из них (сви- детельства о регистрации права собственности на здание хра- ма) нужно подать письмо в ЕГРП (Единая государственная реги- страция прав собственности) с кучей справок. А народу там столько, что очередь занимают с шести утра (заведение откры- вается в 9 часов). А потом еще такая же очередь на получение. Все эти полученные и приготовленные документы проверяются юристом Патриархии, а потом уже, вместе с его визой, сдаются в ревизионную комиссию Патриархии. Всю эту скукотищу пишу просто для того, чтобы вы немного представляли различие на- шей с вами жизни. Поэтому для меня выделить час-полтора для письма вам непросто.
В жизни вообще всегда так: на самое важное и интересное остается очень мало времени, а большая его часть уходит на бесчисленные мелочи. Но это неизбежно. Когда я работал в Ака- демии Наук, занимаясь генетикой, то так же большая часть вре- мени уходила на рутинную экспериментальную работу – набира- ние материала, а вот на обобщение его, сопоставление с дан- ными других авторов, формулировку выводов и т.д. оставалось процентов десять.
Вы совершенно правильно пишете о том, что Бог любит КАЖ- ДОГО человека и всех хочет спасти, но при этом важна реши- мость самого человека. Каждый из нас нужен Богу, и без самого ма- лого из нас не будет полноты мира. Насчет благодарности, я этим летом прочел у С.С. Аверинцева прекрасную мысль о том, что чувство благодарности в свою очередь рождает ощущение счастья.
Пример для построения жизни следует искать только в лич- ности Иисуса Христа. Он, как ты знаешь, путь, истина и жизнь. В людях мы можем видеть отблеск Его личности. Мне повезло в том отношении, что я знал нескольких людей, в которых лич- ность Иисуса просвечивала с полной очевидностью.
 
Один из них – о. Александр Мень. Это вполне отражается и в его книгах. Правда, для меня это, вероятно, во много раз усили- вается личным знакомством на протяжении всей его жизни. Владимир Леви советует своим пациентам просто читать о. Александра Меня с любой страницы. Его огромное душевное и духовное здоровье, как считает доктор Леви, «заражает» чи- тателя. Я с этим совершенно согласен.
Пока прощаюсь. Всем нам желаю в новом году здоровья, помо- щи Божией во всех наших делах, благодатного укрепления в вере, надежде и любви.
Всегда твой, прот. Александр Борисов.
Сигнальный свет
На автоответчике сообщение от адвоката. Перезвонил.
– Чем порадуешь, Миша?
– Семья потерпевшего взбрыкнула. Они опустили сумму до ста двадцати тысяч шекелей, но хотят тридцать тысяч получить сразу, и только тогда подпишут досудебное соглашение. Хотят увидеть день- ги. Иначе ни в какую. Сможешь найти тридцатку до конца месяца?
– Постараюсь...
Я повесил трубку и уже знал, к кому буду обращаться.
О. Александр Борисов очень внимательно выслушал меня и, немного подумав, спросил, сколько это будет в долларах. Потом, услышав, что это составит около восьми тысяч, сказал, что до кон- ца месяца тысяч пять-шесть он сможет собрать.
Это обнадежило, и я набрал еще один номер.
Людмила Ивановна – та самая благодетельница, печатающая мои рукописи, – откликнулась сразу. Я ей рассказал об о. Алексан- дре и недостающей сумме. Обещала тысячу долларов привезти о. Борисову в церковь.
– Я еще к сыновьям обращусь. Может быть, подкинут что-то.
«Удивительная дама!» – улыбнувшись, подумал я и вспомнил всю историю нашего многолетнего заочного общения.
В московском Андреевском монастыре прихожане организова- ли группу поддержки заключенных. Они собирали пожертвования для томящихся в узах братьев и сестер во Христе и посылали в лагеря теплую одежду, лекарства, продукты, книги. Бедолаг по ла- герям хватает.
 
Я написал туда письмо по просьбе моего приятеля Адика Мол- давана, который раздобыл где-то этот адресок. У него грева с воли не было вообще. По-русски он писать не умел. Я попросил чай, консервы, сухофрукты, шерстяные носки, и от себя добавил списо- чек книг по истории и философии. Через пару месяцев на мое имя пришла посылка килограмм на десять. Внутри – письмо от некоей Людмилы Ивановны, которую благословили на это послушание: собирать посылки в зоны. У нас завязалась переписка, причем плотная такая переписка, длившаяся весь мой срок и затянувшая нас обоих настолько, что вызвала желание встретиться.
И мы встретились в один из тех четырех дней, прожитых мной на воле, в Москве, между освобождением из мордовской интерзо- ны и арестом в израильском аэропорту «Бен-Гурион». Она пригла- сила меня на концерт Большого симфонического оркестра в Доме актера. Потом мы гуляли по вечернему городу.
Тогда же она призналась, что зовут ее вовсе не Людмила Ива- новна, а Любовь Игоревна. Псевдоним для переписки она взяла по настоянию монастырского батюшки, который, помимо этого, кате- горически не благословлял давать зэкам свои номера телефонов, адреса, а более всего воспрещал личные встречи с бывшими за- ключенными.
Однако моя заочница проигнорировала запрет осторожного ба- тюшки; видно, извечное женское любопытство взяло верх.
Эта единственная наша встреча добавила еще один теплый но- мер в мой более чем скромный список телефонов. И помимо во- зобновившейся переписки, теперь есть еще и ее живой голос...
К сорока пяти годам оказаться без близких – печально, но это факт. Эта та объективная реальность, к которой привел мой образ жизни последних двадцати лет, когда ничем и никем не дорожишь, а изображая этакого благородного циника, по сути, равнодушно со- зерцаешь, как стремительно мчится в тупик твоя жизнь.
Можно оправдывать себя тем, что ушли в мир иной самые близ- кие и родные, кому никогда не будет замены в душевной связке. Но мечта о друге, вера в то, что такой еще есть у меня или найдется, – никогда не умирала.
И поэтому сейчас, одинокий в чужой стране, среди деклассиро- ванного иноязычного элемента, в тюрьме, я льщу себя надеждой, что кому-то еще нужен на земле. Недаром так ударило в душу вычи- танное недавно у Экзюпери, в рассказе «Письмо заложнику»:
 
«Мне как глоток воды необходим товарищ, который, поднимаясь над спорами, рожденными рассудком, уважает во мне паломника, идущего к огню. Я так устал от словесных распрей, от нетерпимо- сти, от фанатизма! К тебе я могу прийти, не облачаясь в какой- либо мундир и не подчиняясь заповедям какого бы то ни было Священного Писания, ни в какой малости не отрекаясь от моей внутренней родины. Перед тобой мне нет нужды оправдываться, защищаться, что-то доказывать: с тобой я обретаю душевный мир. За моими неуклюжими словами, за рассуждениями, в которых я могу и запутаться, ты видишь во мне Человека. Ты чтишь во мне посланца тех верований, привычек и пристрастий, которые, может быть, и не разделяешь. Ты расспрашиваешь меня, словно путеше- ственника. Как всякий человек, я хочу, чтобы меня поняли. Ты уз- нал меня таким, какой я есть. Ты принимаешь меня таким, какой я есть, и потому, если надо, примиришься и с моими рассуждениями, и с поступками. Зачем мне друг, который меня судит? Если меня навестил друг и если он хромает, я сажаю его за стол, а не требую, чтобы он пустился в пляс. Друг мой, ты нужен мне...».
Такое письмо сегодня я без всякого стеснения, наверное, напи- сал бы только одному человеку – моему школьному другу Пашке Пижуну. И хотя с нашей последней встречи прошло уже полтора десятка лет, я верю, что он сумеет меня и услышать, и понять.
В недавнем письме Владимир Френкель прислал мне стихотво- рение, в котором я нашел и мою нынешнюю тюремную оторван- ность от мира в ожидании пожизненного срока, и вот эту самую пе- чальную одинокость без друзей и товарищей. Хотя у него, конечно,
– о своих потерях и пустотах...
И вдруг пустеет жизнь. Пустеет Внезапно, без предупрежденья.
И ночь сама себе довлеет,
И день пройдет без измененья.
Все человечество – четыре Иль пять друзей, и те далече, Заброшенные где-то в мире И времени, как наши встречи,
Как наши дни, как в океане
Не острова, а свет сигнальный, Как в неоконченном романе Обрыв пред сценою прощальной.
 
Письмо от Зорина
Дорогой Алексей! Сегодня суд. Стараюсь быть рядом с вами... И хоть Израиль не Россия, но... всякое может случиться... И вдруг предварительные договоренности не сработали... Узнаю об этом, надеюсь, из скорого вашего телефонного разговора.
Давно вам не писал. Выходил из строя компьютер, недели три я был без связи. Нынешний пост выдался хлопотным и тревож- ным. Митинги против бандитской власти, в услужении которой патриарх ложится под нее, а вслед за ним и похотливые иерар- хи. Не все, конечно, но молчаливое большинство. Арестовали трех девушек, панк-группу, отважившихся помолиться в храме Христа-Спасителя в своем стиле Богородице, чтобы она убрала Путина. Хотел написать «прибрала». Он требует семь лет ре- шетки за этот шарж против него, и попы (темная туча) вопят на разные голоса о кощунстве, святотатстве и пр. Кесарь ведь, по их разумению, наместник Бога на земле, и несогласие с ним – чуть ли не грех против первой заповеди. Сегодня как никогда православные христиане разделились на тех, кто взывает к ми- лосердию, и тех, кто вопит: «Распни! Распни!». Холуйское право- славие явило себя во всей красе, и люди, ищущие Истины, потя- нувшиеся было к Церкви или задумавшиеся всерьез о жизни, по- няли, куда им идти не надо. Церковь Сергия Радонежского, Нила Сорского, Серафима Саровского, Александра Меня – жива и сего- дня, врата ее, правда, узки, но зато всегда открыты.
А теперь пройдусь по вашей корреспонденции.
Первая страница посвящена о. Якову Кротову. Здесь ваша критика. А вот вторую страницу я бы ввел в общий текст. Там возможны такие паузы, отступления от хронологии. Они разре- жают заданность повествования. О. Кротов – язвительный, не- примиримый, просвещенный, на своем месте. Я к нему на испо- ведь не пойду, но пафос его разделяю. А о. Шмеман служил в ав- токефальной Церкви, советской Церкви не знал, хотя Гундяева, нынешнего патриарха Кирилла, молодого тогда архимандрита, бывавшего в Америке, унюхал по запаху...
Рад за вас, мой друг. Текст становится более динамичным, выразительным. И дневниковые паузы только способствуют ди- намике. К слову скажу, что ваша феня мне нисколько не мешает. Все же она скрепляет изображение, только не увлекайтесь.
 
Вообще ваша языковая среда не менее убедительна, чем бы- товая, сюжетная. Листаю страницы, полученные от Френкеля в Израиле... Неужели не ответил! Прочитаны с моим карандашом на полях... Если не ответил, простите, ради Бога! Три месяца свистнули, как три дня. К тому же мы говорим по телефону, и эта форма общения отодвигает письменную.
Перечитал все ваши тексты. Надо отдать на распечатку Людмиле Ивановне. А что с вашим знакомым, который грозился распечатывать? Хорошо бы его поскорей подключить, чтобы он непосредственно мне посылал компьютерный набор.
Ну, что. Книга продвигается. И автор, кажется, набирает опыт. Стилистических поправок у меня почти нет. Тон и стиль вы держите. Это уже много. Есть соображение по сумме. Прав- да, предварительное, его можно во внимание и не брать. Вы че- стно отрабатываете свои дневники, давние записи. С точки зрения документа этого достаточно. Но я думаю, что перед ва- ми стоит и некая сверхзадача, а именно – (за)рождение лично- сти. Я очень жду начала начал. И все, что за этим последовало, не минуя российскую жизнь, без прикрас! Переосмысленную, там ведь дневников не было. Ее подробно расписывать не надо. Не- сколько важных эпизодов, без вывода, но уже под сегодняшним углом зрения. И снова зона. До Мордовии была же тюрьма, пере- сылки и пр. Там ведь тоже были какие-то переживания. В общем, зажгите верхний свет. В себе, в себе. Тогда он появится и в тексте.
В конце письма вы сказали то, что у меня давно к вам зрело. Побочные линии, помимо основной интерзоновской бобины. Вы сами, друг мой, выходите к замыслу, который перерастает пер- воначальный. Конечно же, нужна ВСЯ жизнь. Пусть во фрагмен- тах, дневниках, отступлениях, – ВСЯ жизнь, вкрапленная в на- стоящее действие. А может быть, и в последовательном изло- жении. Интерзона никуда не денется. Вы ее уже, точнее, она уже у вас на крючке. Одним словом, поразмышляйте над предпосыл- ками, но не умозрительно, а как уже умеете – в красках. О компо- зиции особенно не думайте, потом само сложится.
Пишите непрерывно. Письма, дневник, книгу. Непрерывно во- дите карандашом по бумаге. У вас получается. И я, и Френкель говорим не для успокоения ваших нервов.
Что читаете? Удается ли? Библию не выпускайте из рук.
 
Ну вот, Алексей, я с вами сегодня весь день. Сел за компью- тер в десять, а сейчас 21.00, так что моё присутствие на суде рядом с вами – буквально.
С Господом,
Ваш – А.З.
Суд
Из закрытой п;сты я не видел, как выглядит снаружи здание Иерусалимского городского суда, но изнутри оно действительно производило впечатление того, что называют Дворцом правосудия: широкие лестницы, просторные коридоры и холлы с колоннами, облицованные плиткой под мрамор, высоченные потолки и почти безлюдная прохладная тишина. А может быть, мне так виделось оттого, что долгое время находился в тесных помещениях, с давя- щими потолками и зарешеченными дверями и окнами.
По пути из душного полуподвала, где расположены ряды камер с доставленными на суд арестантами, до назначенной мне аудито- рии на втором этаже, нам встретилась лишь парочка адвокатов в черных мантиях.
Они чинно беседовали, медленно спускаясь по лестничному мар- шу. Увидев закованного в наручники и цепи кандалов арестанта в ок- ружении конвоиров, они демонстративно, каким-то вышколенным ма- нером, потупили взоры и отступили к стене, будто желая слиться с ней, давая нам еще более свободный и скорейший проход.
В зале заседаний находилось несколько человек. Из двух рядов деревянных скамеек была занята только одна. На ней, плотно прижавшись друг к другу, сидели трое членов семьи. Кто-то, очень похожий на американского раввина, стоял в проходе между ряда- ми, и наклонившись, о чем-то говорил с ними.
Скамья подсудимых – была реальной скамьей у стены, никаких клеток-решеток или отгородок, как в российских судах. Перед ней, правда, было что-то вроде узкой длинной тумбочки, на которую я положил руки, когда с меня сняли «браслеты». Один конвоир сел рядом со мной на скамейку, а второй все время судебного заседа- ния стоял с другой стороны от меня, почесывая затылок, или с за- думчивым видом теребил густую рыжую бородищу. Метрах в двух от меня за столиком уселись адвокаты, перед этим достав из своих портфелей шелковые мантии и облачившись в них.
 
В другой стороне зала представители прокуратуры выгружали с ручной тележки на свой стол толстенные папки-тома уголовного дела. Но это оказалось чистой формальностью – демонстрацией многолетнего следствия. Ни один документ из этого объемистого материала на суде не извлекался. Всё уже было обговорено и за- фиксировано в досудебном соглашении.
Из боковой комнаты, шелестя мантиями, вышли трое судей. Без всяких церемоний они сели в крутящиеся кресла с высокими спин- ками и уткнулись в мониторы компьютеров, стоящих перед ними на столе. Широченный судейский стол находился на возвышении, по- хожим на сцену, как бы олицетворяя высоту закона над человече- ской суетой. Впритык к «сцене» было оборудовано секретарское место: компьютер, ксерокс, сканер и куча канцелярских прибамба- сов громоздились на небольшом столике. Миловидная барышня с роскошной прической тут же принялась что-то протоколировать, порхая всеми десятью пальцами по клавиатуре компьютера.
Я подозвал Мишу, и пожав ему руку, спросил:
– Ну что, сегодня окрестят, наконец? Чего ждать?
– Договор был на семнадцать лет и сто двадцать тысяч, с уче- том той тридцатки, которую семья уже получила. Но последнее слово за судьей, – полушепотом ответил Миша и добавил на ухо: – Ты молчи. Говорить будем мы.
Наконец главный судья оторвал свой взгляд от монитора и на- чал что-то быстро говорить. Я почти ничего не понял, кроме одной фразы: «Государство Израиль против Гиршовича Алексея, сына Александра». Мне полагался переводчик, но эту функцию взял на себя мой русскоязычный адвокат. Затем коротко выступили обви- нитель и защитник. После чего по очереди меня и семью потер- певшего спросили, согласны ли мы с условиями досудебного со- глашения. Поймав Мишин утвердительный знак глазами, я сказал, что да. Миша поднес мне подписать какие-то бумаги, что-то сказал еще судья, и тут же сидевший рядом конвоир застегнул на моих запястьях наручники.
Меня увели.
Все судебное заседание, решившее мою арестантскую судьбу, продлилось минут двадцать. Всё это выглядело как будничная формальность, этакий слаженно работающий юридический кон- вейер. Это впечатление усугубилось, когда, не дожидаясь моего вывода, зал стали наполнять участники следующего процесса – родственники, адвокаты и прочая публика.
 
Гремя цепью кандалов о ступени, я, спускаясь в подвальную каме- ру, с удивлением констатировал отсутствие в себе каких-либо эмо- ций. Из всех чувств, которые как-то можно было обозначить словом, что ощущалось и на физиологическом уровне, это – облегчение.
Сначала – облегчение оттого, что наконец закончились эти му- торные катания по судам, длившиеся больше года, вонючие тран- зитные камеры, жара-духота, неизбывный балаган от местных аре- стантов-психопатов в п;стах и на сборках.
Потом – на душе легко стало так, будто с меня свалился груз, ко- торый давил многие годы, особенно после того, как на таежном скиту я, распростершись на полу своей землянки-кельи, в покаянной мо- литве, страшась Суда небесного, дал слово перед Богом, что искуплю свой грех поступком – вернусь в Израиль и предстану перед судом земным. И вот, после тысячи сомнений и сознательных забвений это- го обета, я все-таки сделал это – приехал в Израиль, и суд состоялся. Я сейчас почему-то совсем не думал о тех двух десятках лет, что мне опять предстоит провести в застенках, а возможно, и сгинуть в них; не сожалел о потерянной воле и всех тех радостях жизни, мечтами о ко- торых жил последние годы в российском лагере. Облегчение, схожее с освобождением, – вот с этой причудливой мыслью и странной радо- стью зашел я в переполненную камеру в подвале здания Иерусалим- ского горсуда. А то, что свободным можно быть и в тюрьме, я понял еще в одиночке штрафного изолятора в мордовской зоне, когда ре- шетками, затворами, дубинками, голодом и холодом система стара- лась сломить мой дух... Примерно через полчаса в конвоирку при- несли приговор и протокол судебного заседания. Одновременно появился адвокат и попросил вывести меня на беседу.
– Ну что, Миша, спасибо тебе, – крепко пожав руку, – сказал я. – Эти восемнадцать лет можно расценивать как победу.
Михаэль, пребывавший в некотором напряге, ожидая первой реакции своего подзащитного, мгновенно расслабился и вновь об- рел свою привычную напыщенность. Солидно почмокав губами, он многообещающе предложил:
– Я всегда буду с тобой. Обращайся по всем вопросам. Кстати, в приговоре есть один нюансик, на котором можно будет сыграть в свое время. Кроме восемнадцати лет и оставшихся девяноста ты- сяч, которые тебя обязали выплатить в течение года, иначе потом побегут проценты на эту сумму, ты обязан будешь покинуть Изра- иль, после освобождения по окончании срока отбывания наказания.
 
Фокус в том, что ты израильтянин, другого гражданства у тебя нет. Судья почему-то решил, что у тебя есть еще и российское, и что ты не еврей, а легализовался здесь через жену-еврейку. Коро- че, когда подойдет время условно-досрочного освобождения по двум третям от всего срока, то, опираясь на этот приговор, можно будет получить УДО под выезд. Держи это в уме, и будем на связи. Быстро подсчитав время своего УДО, я внутренне усмехнулся:
«Что будет с нами через двенадцать лет?..»
Письмо к Зорину
Здравствуйте, Александр! Жду и жду писем от вас. Все более и менее значимые события в своей нынешней жизни я сообщаю по телефону. Главное – удалось уйти от пожизненного заключе- ния. Убежден, была на то воля Божья. Я получил еще один аванс от Всевышнего. Видимо, последний уже. Сейчас я просто обязан распознать замысел о себе и остаток земного пути использо- вать по максимуму для стяжания смиренномудрия через любовь
– любовь деятельную. И тюремные стены ничуть не препятст- вуют сему пути.
Писательство пока не стало моим главным занятием, но пользу приносит немалую, в смысле очистки и ремонта, если так можно выразиться, загаженного и почти разрушенного сове- стливого очага своей души.
Четыре месяца я не получаю от вас писем. Мне их не хвата- ет. Уже проросла некая потребность в вашем отеческом на- ставлении. Мысленно, а особенно с пером в руке, я всегда памя- тую о вас.
Пишите. Поклон Татьяне. Храни вас Бог!
Пасха
В нашем бараке всего четыре христианина. Кроме меня, – Юра- киевлянин и два араба из Яффо. Сегодня православная Пасха. Мы с Юрой решили покрасить яйца и похристосоваться. Месяца два соби- рали шелуху от лука, а последнюю неделю не ели пайковые яйца.
Нам разрешили собраться в столовой во время дневной про- верки, когда всех закрывают по камерам. Арабы накрыли сладкий стол: притащили кучу печенья, тортики, шоколад, орешки и соки в картонных коробках.
 
Прислонив бумажную иконку Спасителя к стопке пластиковых ста- канов на краю стола, я зажег перед ней ханукальную свечку, загодя выпрошенную в местной синагоге. Прочел молитву, пасхальный тро- парь, а потом арабы – какое-то свое короткое молитвословие, навер- ное, также прославляющее Светлое Христово Воскресение. Мы об- нялись и под импровизированную пасхальную трапезу впервые от- кровенно пообщались за жизнь, насколько позволял мой иврит и пре- делы допустимого доверия среди малознакомых арестантов.
Я вспомнил, как мы праздновали Пасху в России, в мордовской интерзоне. Там это всегда было событие, действительно праздник. Православные в этот день не выходили на работу. В лагерь приез- жал священник с куличами, корзинами крашеных яиц, и служил молебен. Лагерные надзиратели – контролеры и офицеры, – сняв фуражки, вместе с зэками осеняли себя крестным знамением и кричали: «Христос воскресе! Воистину воскресе!». На Пасху зэки- христиане, как никогда, чувствовали, что Бог с ними и в этих узах, что никакие заборы и решетки не могут лишить их радости быть Божьими детьми. И, как исход еврейского народа из египетского рабства, настанет тот день, когда они выйдут из лагерных ворот на свободу. Воскресение Христово дарило предощущение этой воли.
Здесь, в израильской тюрьме, положение христиан, отношение к ним системы – совсем иное. Во-первых, их очень мало. Это в основном выходцы из бывшего Советского Союза, не евреи, полукровки или вы- кресты – евреи, по разным причинам ставшие христианами, родившись и проживая в православном окружении страны своего исхода. Такое же мизерное количество – местных израильских арабов-христиан. Эти си- дят тихо и ведут себя словно провинившиеся родственники своих со- братьев-мусульман, которые составляют процентов семьдесят тюрем- ного контингента. В каждом отряде для иудеев оборудована молитвен- ная комната – бейт-кнессет, или, по-русски, – синагога: скамьи, столики, наполненные религиозной литературой шкафы. Это помещение всегда открыто. Три раза в день верующие евреи собираются там на молитву, а накануне субботы оно наполняется до отказа, когда, одевшись в са- мую нарядную одежду, имеющуюся в баулах, иудеи радостными пес- нопениями встречают шабат. Помимо штатного тюремного раввина в офицерском звании, внутрь тюрьмы свободно заходят и вольные; а по большим праздникам по всем баракам с песнями и плясками шествуют приглашённые из ешив* музыканты с гитарами, барабанами, саксофо- ном и синтезатором.
* Ешива – еврейское религиозное училище
 
Тюрьма потчует всех сидельцев праздничными блюдами: допол- нительной курицей, рыбой, мясом, сладкими булочками и пирогами.
Особое внимание тюремная система проявляет к заключенным- мусульманам, к их праздникам и обычаям, дабы ни в чем не уще- мить их религиозные потребности. Ибо это всегда чревато бунтом, который мигом перекидывается за пределы тюрьмы и вызывает опасные общественные беспорядки по всей стране. На нас, хри- стиан, тут смотрят снисходительно, великодушно позволяя иконки над нарами и иногда собираться на праздники за общим столом, блюда к которому зэки готовят у себя по камерам. Ни о какой мо- литвенной комнате для христиан не может быть и речи. Это не Россия, где, продавив лагерную систему через Московскую патри- архию, мне удалось даже построить настоящий деревянный храм на территории зоны...
Арабы, празднующие с нами Пасху, были взяты под арест по на- шумевшему делу о «Санта Клаусе». Мой иврит не позволил понять главные нюансы этого происшествия из теленовостей, а то, что мне скупо поведал сотрапезник на смеси иврита и английского, еще больше затуманило картину этого преступления. Талаль, его молодой племянник и еще человек двадцать из их семейного клана, раскидан- ных по разным следственным изоляторам, подозревались в убийстве христианского священника во время публичного празднования Рож- дества Христова. Кто-то, из переодетых в костюмы и колпаки Санта Клауса, в толчее зарезал одного из представителей местной церков- ной администрации. Из рассказа Талаля я понял, что некий священ- ник-араб незаконно оформил как собственность Церкви довольно приличный кусок земли в историческом месте старого Яффо.
Эта земля испокон веков принадлежала семейству Талаля. И ко- гда обнаружилась эта афера, начались бесчисленные судебные тяжбы, которые прервала эта жестокая расправа. Талаля как наибо- лее авторитетного члена семьи, участвовавшего в судебном про- цессе, подозревали в организации этого убийства.
Остальных, самую радикально настроенную поросль этого клана, всех, кто был в праздничной толпе, замели скопом в надежде, что кто-то расколется и проговорится на допросах.
Однако следствие уже несколько месяцев топталось на месте: ему не было известно ни одно из имен непосредственных исполни- телей и никаких веских доказательств конкретной причастности Та- лаля к организации этого убийства.
 
Но всем арестованным арабам регулярно продлевали срок содер- жания под стражей. Над защитой Талаля работали самые дорогие адвокаты Израиля. Человек он был не бедный. И, как выяснилось пе- ред моим отъездом в другой лагерь, весьма щедрый на помощь...
Я потихоньку собирался на этап, укладывал в тюремный баул одежду, книги и прочие вещи, которыми успел обрасти в тюрьме, когда вдруг в дверях камеры возник Талаль и, цепляясь за косяки, втащил два набитых пакета с продуктами и напитками.
– Алекс, тебе на новом месте все это пригодится, – отмахиваясь от моих возражений, выгрузил он на стол консервы, соки, печенье, колбасу, шоколад и ассортимент восточных сладостей. – Тут еще тетрадки для работы над твоей книгой.
Талапь достал из пакета запаянный в полиэтилен блок учениче- ских тетрадей, а потом, похлопав себя по карманам, вынул и про- тянул мне десяток телекарт.
– Вот, это чтобы у тебя первое время не было проблем со звон- ками. Запиши телефон моего родственника. Я с ним ежедневно на связи. Когда тебе потребуется помощь, звони по этому номеру. Он свяжет тебя со мной.
Удивил меня несказанно этот араб, оживив в душе то самое святое бескорыстие, которым была так славна моя молодость.
Впереди восемнадцать лет лагерщины.
Не растерять бы такие крупицы веры в людей и добра, что еще живы под панцирем расчетливого цинизма, который я напялил на себя в годы нелегального скитальчества...
Письмо от Владимира Френкеля
Здравствуйте, Алексей! Надеюсь, что письмо вас еще заста- нет в этой тюрьме. Не дай Бог – опоздает, и тогда будет вас искать и не найдет, как письмо в СИЗО в Иерусалиме.
Итак, с приговором ясно, хотя и не всё. Я думаю, адвокатам ва- шим действительно стоит подумать над опротестованием час- ти приговора, касающейся выплаты суммы, которую вы все равно не сможете отдать. Ведь этот пункт приговора, во-первых, не содержится в досудебном соглашении, во-вторых, противоречит другому пункту – что вы должны покинуть Израиль. Конечно, дело тут в аппетитах родственников – одно дело тридцать тысяч, которые они получили еще до суда, другое – сумма, в которую они фактически оценили жизнь своего близкого. Это можно обыграть как пример их аморальности – и это в вашу пользу.
 
Есть еще на эту тему анекдот, несколько черноватый, но все же с юмором. Это одна из историй о Ходже Насреддине. О том, как он заключил с эмиром договор, по которому в течение двадцати лет обязался научить ишака читать Коран (и деньги на это полу- чил). Когда же его спрашивают, как же ему теперь быть, тот от- вечает, что за двадцать лет кто-нибудь из них помрет: или я, или эмир, или этот ишак. Так что не стоит волноваться.
Так вот, за двадцать лет ваши «кредиторы» могут или по- мереть, или слинять в Америку, или сообразить, что эти деньги они все равно не увидят, так же, как ишак не научится читать Коран, а вы зато останетесь в Израиле. Так что надо выбирать.
Теперь о вашем тексте.
Конечно, описание комиссии в зону вполне достоверное и ожи- даемое: такие же комиссии и проверки в СССР, да и сейчас в Рос- сии, не строились ли на туфте? Особенно в зоне. У Солженицы- на это хорошо и с юмором описано в «Архипелаге», в главе
«Улыбка Будды». У вас в этом тексте несколько недостает юмора, но замечено главное отличие нынешних времен от гула- говских. У Солженицына прибывают иностранные гости, и им втирают очки, здесь же свои телевизионщики, которые всё пре- красно понимают, но просто выполняют политический заказ.
Правда, есть вопрос: понимал ли Горький на Соловках или со- ветские писатели на Беломорканале, что именно они видят?
Т.е. они обманывались или просто выполняли заказ? И еще – хорошо, если бы попало в ваш текст, хотя бы в виде примеча- ния: очевидно, и вся современная политическая журналистика (не обязательно российская – западная!) такая же туфта и выпол- нение заказа. Иначе не понять, почему эти деятели, например, в упор не видят ракетных обстрелов израильских городов из сек- тора Газы, зато рыдают над каждым убитым террористом. Что здесь обман и что самообман? Если зэки просто надеются на УДО, давая интервью, то что движет современными полити- ческими вралями? Неужели только деньги? Но ведь и для про- ституции нужна не только жажда денег...
Ваш текст читается, как всегда, интересно.
С наступающим праздником! Христос воскресе! С Ним воскре- саем и мы.
Всего доброго!
Владимир.
 
Этап
Через несколько дней после приговора меня вызвали на комис- сию по распределению. Предложили на выбор четыре тюрьмы строгого режима: на севере страны, на юге и две в центре, в одной из которых я сейчас нахожусь. Можно было остаться здесь, просто перейти в другой отряд к осужденным, но одно существенное об- стоятельство заставило меня поменять тюрьму.
Мне нужно на что-то жить. Без денег в тюрьме очень непросто, особенно с большим сроком и в общих камерах. Стабильной помо- щи с воли у меня нет. А выпрашивать милостыни я не люблю. Надо работать. Однако в этой тюрьме есть ограничение с выводом на ра- боту. В промзоне разрешено трудиться только тем, у кого срок не превышает двенадцати лет или если до «звонка» осталось не больше двенадцати. В трех остальных тюрьмах – «строгачах» – вы- вод на промку без ограничения по срокам. Многие из осужденных на пожизненное заключение там свободно работают вместе со всеми.
В последнюю свою поездку на судилище я познакомился с од- ним сидельцем из зоны на юге. Мы провели несколько часов на сборке в ожидании «п;сты», и я поведал ему свои думы о том, в какую тюрьму поехать, чтобы можно было более или менее при- лично зарабатывать, дабы обеспечить себя необходимкой из ларь- ка. В стране у меня никого нет. Нет свиданок и спонсоров.
Рассчитывать могу только на себя. А «ехать» мне долго, почти двадцатку.
Миха, как звали моего нового знакомца, сразу спросил:
– Рабочие специальности у тебя есть какие-то? Что умеешь?
– Ну, когда-то, очень давно, работал сварщиком, могу плотничать, со столяркой знаком.
– О-о! То, что надо. Давай к нам, – радостно воскликнул он. – На промке у нас два больших цеха. Как раз мебельный и масгерия,* где делают всякие изделия из металла. Нам нужны сварщики. Там все русские, только два араба работают. Чтобы арабы не влезли в это козырное местечко, надо срочно воткнуть нашего. Работа, ко- нечно, тяжелая – весь день железо ворочать, но зато зарплата вы- сокая. Всегда будет полная кантина, и еще откладывать сможешь на освобождение.
* Масгерия – слесарная мастерская (ивр.)
 
Вернувшись из поездки, я уже твердо знал, куда поеду тянуть свой срок. На распределении я попросил этапировать меня на юг, чем несколько удивил комиссию. Мало было желающих ехать в пустынное пекло той зоны. Она имела дурную славу...
Вещи уже давно были уложены в баул. На верхах оставались только кружка с чаем, полотенце, обувь и блокнот с авторучкой. Конвой придет за мной часа в два-три ночи. В ожидании этапа я после вечерней проверки достал все свои записки. За год я накро- пал толстенную папку.
Перебирая листы, я заново вчитывался в этот довольно сум- бурный поток сознания, слитый на бумагу, в то, что выдала туск- неющая память. Я принуждал себя к объективной оценке тех худо- жественных образов, которые пытался выписать неумелым пером. Некий внутренний подсказ мне говорил, что в повести и даже в рассказе должна быть своя служебная роль – например, показать в порочном сердце тот уголок, где еще уцелело что-нибудь святое и чистое. Эта задача сколь же приятная, столь же и полезная, и я ее старался достичь, вовсе не имея к этому никакой теории, а тем ме- нее – тенденции.
Мне когда-то понравилось мнение одного китайского мудреца, что в каждом сердце еще есть добро – стоит только, чтобы люди увидели на пожаре ребенка в пламени, и все пожелают, чтобы он был спасен.
Я это понял и стараюсь исповедовать, и благодаря этому дей- ствительно находил теплые уголки в самых холодных сердцах.
Когда только начал писать, помню, как мне очень хотелось, что- бы мои сочинения были написаны простым, натуральным слогом, чтобы читающий невольно удивлялся и радовался: он думал, что познакомится с автором, и вдруг обнаружил человека!
Чтобы у людей, наделенных хорошим вкусом, не случилось не- доразумения: они надеялись, что прочитав книгу, познакомятся с человеком, а познакомились только с автором...
 
В Т О Р О Й  Г О Д

Русские

Утреннюю тишину в камере нарушил шмяк пульта дистанцион- ного управления об пол. Боря снова залип. После раннего похода на «бензоколонку», приняв в санчасти дозу одулана, он какое-то время на бодряке шуршал по хате, потом «батарейка подсела». Это была ежедневная картинка: сгорбленно сидящий на нарах Бо- ря с опущенной на грудь головой, с полуоткрытым слюнявым ртом, со свешенными между колен руками. В одной – пульт дистанцион- ки, в другой – дымящаяся сигарета. Если его никто не отвлекал, то из своего астрала он возвращался к действительности, когда обжи- гала пальцы дотлевшая до фильтра сигарета или раздавался стук о бетон выскользнувшего пульта.
Уже вторую неделю я обвыкаюсь в закрытом отряде после пе- реезда в эту зону. Жду перевода в рабочий барак. В камере – шесть человек. Все – русские. Срок; – от нескольких месяцев до пожизненного. Тут все сидят вместе.
Контингент в лагерях повсеместно делится на три группировки: арабы, местные евреи, «русские». Русские – это все, кто приехал в Израиль из бывшего Советского Союза.
Иностранцы примыкают к кому захотят или к тем, кто их захочет принять к себе. Есть еще бедуины и выходцы из Эфиопии. Эти то- же кучкуются и стремятся в камеры к своим. Бедуины могут жить и с арабами, своими братьями-мусульманами; а эфиопы – потерян- ное израильское колено – делят камеры и молятся в бейт-кнессете* с местными евреями.
Русские уживаются со всеми, но если в отряде их появляется хотя бы три-четыре человека, а в этом лагере есть общак, воров- ской ход и положенец**, то они стремятся построить свою хату и жить по понятиям, держа связь со своими в других отрядах.
«Ты с русскими живешь?» – первое, что спрашивают у заходя- щего с баулами в барак не знакомого никому русского.

* Бейт-кнессет – синагога (ивр)
** Общак – общая касса заключенных;
воровской ход – правила, установленные самими заключенными;
положенец – заключенный, смотрящий за соблюдением правил.
 
Важно знать, станет ли он еще одной боевой единицей в ко- лотьбе с другими группировками и в отстаивании занятых позиций и территории, готов ли уделять из своих средств на общак.
Есть такие, что желают жить сами по себе или предпочитают общество местных. Русские в свои камеры их не берут. Это – б;льшая часть молодежи, которых привезли в Израиль еще ма- ленькими детьми, они учились здесь в школе, кто-то послужил в армии. Они уже впитали в себя местную ментальность; во многом похожи на коренных израильтян. Немало таких, кто по-русски не умеют ни читать, ни писать, и лучше говорят на иврите, чем на русском.
Но мозгом, организаторами и движущей силой русской группи- ровки в лагерях всегда были старые каторжане, которые прошли зоны в России или в стране своего исхода – на Украине, в Средней Азии, а кое-кто тянул срока в Европе и даже в Штатах и Южной Америке. Эти ребята, которые начали заезжать в израильские тюрьмы в 90-х годах, сумели, сплотившись, заслужить всеобщее уважение и выказать такую силу, с которой теперь считается и из- раильский преступный мир, и администрация лагерей.
Конечно, привить молодняку, выросшему в этой стране, понятия русских лагерей оказалось делом непростым, и подчас это выгля- дит как пародия: то есть местные арестанты заучили «лозунги», но что за этими словами стоит – имеют весьма смутное представле- ние. Но все же основополагающие принципы арестантской соли- дарности и взаимовыручки, умение организованно противостоять системе и всегда отвечать за свои слова и поступки – все это со- храняется и поддерживается по мере возможности среди русских сидельцев почти во всех лагерях, где есть общак.
«Живи мужиком, – посоветовал мне старый сиделец, когда я первый раз заехал в тюрьму в России и только начал вникать в за- коны этого специфического сообщества. – На мужике любая зона держится. А в блатные не стремись, не твое это, схавают».
Семь лет я провел в российских тюрьмах и лагерях, пропитыва- ясь духом неволи, постигая навыки сосуществования в насильст- венном общежитии. Тюрьма – это огромный сложный мир, где соб- раны вместе и заперты в камерах, больших и маленьких, люди тра- гических судеб, разные по характерам, стремлениям и жизненному опыту. Эти годы несвободы дали мне тысячи различных драгоцен- нейших наблюдений себя, людей и законов жизни.
 
Лагерь – это слепок нашей жизни, мира. Тюрьма – это часть ми- ра, этаж, верхний или нижний, неважно, с особыми правами и с особыми разочарованиями. Лагерь же – мироподобен. В нем нет ничего, чего не было бы на воле, в его устройстве, социальном и духовном. Лагерь отражает не только борьбу клик, но и культуру этих людей, их тайные стремления, вкусы, привычки, подавленные желания. Все приносят в лагерь вывернутое дно своей души. Мне довелось делить пайку с такими людьми, которые не только в каме- ре ценны, их и в целом обществе очень недостает. Повидал я и подлинную трусость блатных, всегда прикрытую их наигранным на- пором и развязностью. Я научился распределять людей не по на- циональности, не по социальному происхождению, не по образова- тельному уровню, а по порядочности, именно по этой самой неопре- делимой порядочности.
«Не верь, не бойся, не проси!» – в этой заповеди с большой яс- ностью, даже скульптурностью, в России отливался когда-то общий национальный характер зэка. Израильская тюрьма – это я уже на- чинаю понимать – совсем другая планета. Но задача та же: не по- терять лица.

Письмо от Владимира Френкеля

Здравствуйте, Алексей!
Свою работу об исламе я хотел бы прислать, но, боюсь, она в обычный конверт не вместится, а бандероль посылать, как я понял, нельзя. Но попробую послать в отдельном конверте или в двух.
Да, эта работа Зорину понравилась, и не только ему, но вот поместить ее где-то была проблема. В Германии мои друзья сказали, что нельзя печатать ни в оригинале, ни в переводе, по- скольку тут же подадут в суд. В Москве, в «Новом мире», Род- нянская тоже испугалась. Приняли в каком-то научном издании, но его материалы даже в интернете не отображают.
Весь цивилизованный мир почему-то цепенеет от страха пе- ред агрессивностью исламистов. Поэтому и лицемерие: не за- мечают ни терактов, ни ракет, зато говорят о «правах пале- стинцев». Конечно, это самообман, но самообман сознательный, намеренный, то есть – лицемерие. А недаром именно лицемерие, по Евангелию, вызывало гнев Господа нашего Иисуса Христа: когда что-то главное в упор не видят, а «оцеживают комара».
 
Ваши записки (последнюю порцию) отправил Зорину. Не знаю, когда дойдет, да и Зорин в последнее время мне не пишет – м.б., он в деревне. Особых замечаний нет, все написано толково. Очень понравилось последнее «Из дневника», о молитве в скиту и о псалме. Это подлинный духовный опыт, и здесь выбор: скит или мир (в данном случае – тюрьма) – нешуточны и не выдуманы. И точного правильного выбора здесь нет: и о. Феофан прав, и вы. Тут услышать Божий зов – единственный выход.
Некоторые замечания по тексту. Вы злоупотребляете ка- вычками, в большинстве случаев их можно просто опустить, иногда – заменить другим словом. Когда много кавычек – это утяжеляет текст.
Еще: следите за фразой. Русский язык коварен. Например, со- четание «зэковская душевная самооборона». Понятно, что вы хотите сказать: самооборона души, но беда в том, что у слова
«душевная» есть еще одно значение: приятная, ласковая и т.п., что здесь, конечно, не к месту.
Вообще с интересом сравниваю порядки в интерзоне совре- менной России, да и в Израиле, с советской зоной. Все-таки есть прогресс. В советское время в следственном изоляторе еще не осужденный, подследственный, не имел вообще никакой связи с внешним миром: ни свиданий, ни писем, ни тем более телефона. Только после приговора разрешалось свидание на полчаса через стеклянный барьер с телефоном. А на зоне – свидание личное (на трое суток) раз в полгода, и то если Хозяин или Режимник не лишат. (А лишить могут по любому поводу и без повода.)
Итак, еще раз поздравляю с разрешением вопроса о сроке. Бу- дем надеяться на лучшее, и не без Божьей помощи.
Материалы (статьи) пришлю отдельно. Храни Бог! Всего доброго!
Владимир.

Новая хата

Вчера дал почитать свои записки об интерзоне одному сидель- цу, с которым у меня установились приятельские отношения. Гри- ша, мой напарник по сварочному цеху, через несколько дней вер- нул рукопись с извинениями:
 
– Леха, тяжело читать. Сидеть в тюрьме и читать про тюрьму неохота. Нет, написано хорошо, просто у меня сейчас другая волна на душе. Может, потом почитаю, когда книжка будет напечатана.
Я его понимаю. Хотя мне всегда было интересно читать про за- стенки. Этот специфический интерес был отчасти из-за того, что я редко отличался законопослушностью и был готов оказаться за решеткой когда-нибудь, не зарекался от этого никогда.
Конечно, картины убогой казенщины, режимного прессинга, тяго- стных лишений и описания неизбывной тоски по воле – обо всем этом захочет читать не каждый зэк, обретающийся в схожих обстоя- ниях. Правда, израильская тюрьма разительно отличается от рус- ской зоны. После года, проведенного в местных стенах, я иначе как санаторий, пионерский лагерь и пятизвездный отель – не называю местные лагеря. Питание, бытовые условия, взаимоотношения ме- жду сотрудниками и арестантами, права и обязанности тюремных обитателей – тут «сказочные», по сравнению с беспределом адми- нистративного произвола, голодухой, мздоимством и тотальным на- силием в российских зонах. Но ведь я пишу не только об этом.
Бог, поиски Его и той духовной опоры, которая поможет остать- ся человеком, не растерять нравственные ориентиры в лагерной чехарде пороков, – вот главная задача и причина того, что я взялся за перо. Мои записки можно назвать репортажем из-за колючей проволоки, который ведет преображающаяся душа зэка, оттуда, где она уже много лет томится в поисках ответа на главные вопро- сы: для чего рождена в этот мир и что ждет ее за чертой земной жизни после смерти тела, в вечности. Если она, конечно, есть, эта вечность души. Все мое наивное писательство, собственно, о вере, о необходимости веры...
Жара. Никак не могу привыкнуть к ней. Большую часть года здесь сухой раскаленный воздух, иногда с песчаной пылью, когда дует хамсин, ветер из пустыни. Мне, выросшему в Сибири, гораздо легче переносить любую стужу, чем вот это круглосуточное пекло. В холода можно укутаться одеждой, согреться в тепле, а от жары никуда не денешься. В тюремных бетонных камерах-мешках не- много спасают вентиляторы.
Каждый зэк старается обзавестись персональным вентилято- ром, который не выключается круглые сутки. В нашей тесной вось- миместной камере они гудят постоянно, на максимальных оборо- тах, перегоняя из угла в угол горячий воздух.
 
Самое прохладное помещение в бараке, кроме кабинета на- чальника отряда и будки дежурных надзирателей, – это синагога. Там всегда работает кондиционер, настроенный на 18-20 градусов. Несколько раз в день ныряем под душ, чтобы смыть липкий пот, которым вновь покрываешься с темечка до пяток уже через не- сколько минут после выхода из душа. Душ оборудован в камере совместно с отхожим местом. Вместо унитаза – дырка в полу, а над ней из стены торчит кусок трубы, из которой и льется спаси- тельная водная прохлада. Когда, намыленный, поворачиваешься под струей, то фиксируешь каждое движение стопы, чтобы не со- скользнуть в дыру универсального таза, утопленного в бетон на
уровне пола. Удобства, надо сказать, своеобразные...
Наблюдаю сокамерников, сосидельцев по бараку, по лагерю, примеряя их к своему писательскому хобби. И что я заметил: поку- да долговечная привычка к неволе не притупила моей чувственно- сти, я робею перед инстинктом, внушающим столь жгучий интерес к странностям человеческой натуры. Я не в состоянии осудить их и от них отвернуться. То артистическое удовольствие, которое я по- лучаю от созерцания пороков и зла, пронизывающих лагерное бы- тие, меня самого немного пугает. Впрочем, честность заставляет признать, что я не столько осуждаю иные недостойные поступки, сколько жажду доискаться до их причин. И порой подлец, персо- наж, которого создаешь и наделяешь логически развитым и завер- шенным характером, влечет меня наперекор требованиям закон- ности и порядка...

Письмо от Зорина

Дорогой Алексей! Был в Москве: два письма – ваше и из Омска. Ваш друг прислал по электронной почте первое распечатанное письмо. Никаких сомнений относительно будущего печатного процесса не выказывает. Я текст распечатаю в двух экземпля- рах – один вам, другой в мою вашу папку, а третий по электрон- ке на всякий случай Френкелю, вдруг захочет иметь печатный текст перед глазами.
Второе письмо – ваше. Очень оно меня порадовало и обнадежи- ло. Вы набираете форму, мастерство. Пишете без натуги. Гово- рите, что дается с трудом, но швов не видно. Есть и достаточ- ная изобразительность.
 
Хороши диалоги, блики авторской речи. Язык натурален, ёмок. Жаргон понятен и везде оправдан. И, как язык, удивительно то- чен. Не случайно он в двадцатом веке подпитывал разговорную лексику русскоязычного населения.
Уверен, что какая-то его часть войдет (уже вошла!) в лите- ратурный и повседневный обиход. Ведь это продукт все того же народа-языкотворца, мыкавшегося в одной большой зоне по обеим сторонам решетки.
Кажется, вы им не злоупотребляете, вкус и такт вас, кажет- ся, удерживает. Очень хороши портреты обитателей ШИЗО. У вас глаз меткий. Но это всё наброски. Можно бы кого-то и рас- крыть поглубже...
Впрочем, это мои беглые впечатления.
Но вот на чем остановлюсь. На дневниковой записи. Где вы снова ищете примирения с Богом, с совестью. О. Феофан вам ответил по делу. Да и вообще, вы в то время не созрели до та- ких выводов. Феофан правильно углядел: «Жидковат ишшо».
Это я говорю не лично о вас, а о герое. Хотя вы, конечно, похожи.
Не торопитесь обосновать свое возвращение в узилище. Не исключено, что обоснование явится плодом вашего долгого и трудного духовного опыта предстоящего десятилетия. Вы ведь не роман пишете, а созидаете себя путем художественного ис- следования. И здесь нужна абсолютная правда. В мотивах ваше- го возвращения в Израиль была и халявная нота: вдруг проне- сет. Если была, то исключать ее не стоит. Это по-человечески понятно и образа не обедняет. Напротив, придает психологиче- скую достоверность.
Вы пока не заморачивайтесь оправданием перед Богом. Набирай- те материал, развивайте мастерство, РАЗВИВАЙТЕСЬ САМИ. А выводы и обоснование многого придет само.
У меня трудное лето. Гости, дети, внуки. Зять затеял строительство душа, что увеличило площадь дома на треть. Демонтаж старого, горы мусора и дров. Я в этом невольно уча- ствую. И от себя далек. Подумываю о вашей келье на нарах.
Вот видите, и шучу по-дурацки. Храни вас Господь. Таня шлет привет.
Ваш А.З.
 
На коленке

Жуткие приступы: боли в почках такие, что хоть на стенку лезь. Похоже, камни. Вот и первые возрастные болячки. Раньше, кроме простуды, переломов, ран и триппера, ничем не болел; все потроха функционировали исправно. А сейчас и с желудком серьезные проблемы. Что-то не то съел, и сгибаешься пополам на несколько часов, пока не закинешь какое-нибудь обезболивающее «колесо», которым поделятся сердобольные сокамерники. Надо ехать на больничку, провериться. Местный лепила – русскоязычный тюрем- ный доктор, – когда выслушал мою скорбную арестантскую исто- рию и провел осмотр, поставил меня в очередь на этап в больницу, сопроводив это направление обнадеживающим юморком: «Сдает- ся мне, что вам, батенька, пора собираться в раковый корпус, пока еще не поздно пить боржоми».
По ночам пишу на шконке часов до двух, до трех. Подсунув по- душку, усаживаюсь, и прислонившись спиной к стене, творю на коленке.
После обязательного просмотра вечерних новостей по Первому российскому каналу народ в камере дружно дымит сигаретами, устроившись на своих нарах, под какой-нибудь фильм-сериал по тому же Первому или РТР-Планета. Если в барак зашел какой- нибудь новый диск с фильмами, то включают DVD. Смотрят всё подряд, от голливудских боевиков до современных русских мыль- ных опер. Я не часто зависаю перед ящиком, редкий фильм заста- вит меня оторваться от своих записок. Жаль тратить время на ки- нободяги, сюжеты которых предсказуемы уже с первых кадров. В интерзоне я вообще отвык от телевизора. Сначала – год в одиноч- ной камере карцера; а потом, когда строил церковь, то уходил из барака сразу после подъема, а возвращался только к отбою и сра- зу падал на шконку. Здесь же зэки, особенно местные израильтяне, даже не представляют себе, как можно жить без телека. Если по какой-то причине аппарат выйдет из строя или пропадет сигнал трансляции, то они будут буянить, колотить в двери, орать, требо- вать начальника тюрьмы и не успокоятся до тех пор, пока им не вернут теле-кормушку.
Конечно, отключиться от всего, происходящего в камере, полно- стью невозможно. Это не позволяет сделать и старая арестантская привычка: никогда не выключать «сторожок».
 
Но здорово помогает радио с наушниками. Я настраиваю свой карманный транзистор на волну, где почти ежедневно, с десяти ве- чера до утра, крутят старую рок-музыку 60-х и 70-х годов. Этот нос- тальгический фон, уносящий в безмятежье свободной молодости, сливаясь с пережитым, каким-то непонятным мне самому способом порождает стимул созидать художественные образы, и, пребывая в неволе, видеть ее, себя в ней как бы со стороны. Выстраиванию сю- жетной линии сопутствует неведомый прежде прицельный анализ событий, поступков, мыслей – того, чем живет главный персонаж. И рядом со всем этим – страшливая оглядка, боязнь соврать, напус- тить жалостливых слюней, сказать лишнее.
Некто заметил, что началом душевного распада преступника является тот момент, когда он начинает объяснять свои недостой- ные поступки влиянием внешних обстоятельств. Или идеологией. Хорошо об этом написал Владимир Френкель в своей статье «Бог и зло в современном мире», которую я получил вместе с письмом после трехмесячной волокиты с тюремной цензурой.
Френкель пишет, что любой преступник, даже нераскаянный, все- таки знает: то, что он делает, является преступлением. И только преступник, у которого есть обоснование его действий, есть некая идеология, любое оправдание, тем более придуманное не им са- мим, этот преступник свои действия преступлением не считает, бо- лее того – даже гордится ими. Убийство, обоснованное идеологиче- скими или религиозными соображениями, и есть «кровь по совести», поскольку человек не чувствует ответственности за свои действия, за него уже все расчислили, он заранее оправдан, и совесть его спо- койна. У человека в этом случае не остается никаких сдерживающих ограничений, он считает свое преступление не преступлением, а чем-то нормальным. Если идеология, диктующая поведение челове- ка и оправдывающая его действия, разделяется к тому же большим количеством его единомышленников, то эта идеология создает че- ловеку комфортное чувство безответственности. Как другие, так и я, мы вместе – сила, «так надо» – вот психологическое обоснование преступной жизни, которая не стыдится самой себя.
Я вырос в преступной среде. Б;льшая часть мужского населе- ния в нашей округе прошла через лагеря и тюрьмы. Главными ав- торитетами для пацанов во дворе были старые каторжане, зака- ленные в колотьбе с государственной властью, которая, по сути своей, сама являлась преступной.
 
Коммунистическую систему, держащуюся на силовых структу- рах, ненавидели все мои друзья и товарищи. Пощипать казенную мошну, видя, как народ живет в беспросветной нужде, грабануть обнаглевшего от безнаказанности жирующего начальничка-хапугу считалось в нашем кругу делом достойным и всегда оправданным. Играя в кошки-мышки с Уголовным кодексом, мы верили, что хоть как-то восстанавливаем справедливость. О богатстве, личном обо- гащении никто не думал, более того, презирали подобных крохо- боров. Добычей щедро делились. Это, наверно, и называется во- ровской романтикой.
Некоторые зарубки того дворового воспитания до сих пор выка- зываются в моем поведении. Их не сумело зашлифовать даже благодатное время моего иночества, когда, уверовав в Бога, я ис- кал спасения души в монашеской обители, на таежном скиту.
Об этом внутреннем раздрае как написать, чтобы не свело ску- лы у читателя от досады и неловкости? Порой хочется бросить это занятие, но пока не вижу другой отдушины, равной в стяжании ми- ра с самим собой...
Письмо от Владимира Френкеля
Здравствуйте, Алексей!
Все собирался написать вам, и до отъезда, и после приезда, но никак не получалось: навалились проблемы. Которые никак не кончатся, в том числе и с компьютером.
Письма о. Александру и Зорину завтра отправлю. Ваших тек- стов уже много прошло, так что напишу о них что помню.
У вас были интересные рассуждения о смирении, с цитатами. К сожалению, в подробностях не помню, тексты давно ушли. Но вот моя основная мысль: смирение – самое трудное в христиан- ском делании. Потому что гордыня подстерегает нас везде, на всех уровнях. Сама мысль, что вот какой я смиренный, – уже гордыня. Наверно, подлинное смирение достигается тогда, ко- гда о нем не думаешь. Иначе получится, как в притче о мытаре и фарисее. Ведь фарисей был по-своему смиренен: он не просто выполнял Закон, а благодарил за это Бога, то есть понимал, что он всем обязан Богу. Но при этом благодарил и за то, что он не такой, как тот мытарь (который действительно был грешником). Вот это и есть – смотрите, какой я праведник, ка- кой я смиренный. Поза. Это и есть грех гордыни, очень тонкий соблазн.
 
И еще. По себе знаю – труднее всего победить свое самолю- бие. Самолюбие, если оно задето, жжет как огонь, и тут уж не до смирения.
Именно это и произошло, когда ваш герой не стал монахом. Тут можно видеть руку Провидения: Господь не допустил его к монашескому служению, потому что нельзя быть монахом при таком неукрощенном самолюбии. Именно в монашестве, если бы герой его принял, он мог попасть в еще худшую беду. Это не умаляет и вину архиерея, не понявшего душу героя, думавшего более, как его лучше пристроить, чем о его душе. Так. Но все же за наши поступки мы отвечаем сами.
У Толстого в известном рассказе путь о. Сергия в монашест- ве потому и кончается катастрофой, что герой идет в монахи от оскорбленного самолюбия, а не от желания служить Господу. Мне кажется, что сам Толстой этого не понимал: он-то хотел доказать порочность церковного пути как такового. Но гений Толстого оказался сильнее его ума.
Сцена приезда о. Анатолия в зону очень яркая и отлично написа- на. Не слабее подобных сцен у Лескова! И то, что герой, как может, в душе борется с естественным осуждением и старается отне- стись к нерадивому пастырю со снисхождением, по-христиански, и это ему то удается, то нет, – очень точно и реально.
Что касается оценки человека сначала по внешнему поведе- нию, а потом, глубже – по его душе... Всё так, но думали ли вы, что глубины души чужого человека нам не дано знать, да и сам человек себя до конца не знает – знает только Господь. Но мы знаем другое: в любом человеке есть Образ Божий, и поэтому любовь к Богу и ближнему – основные и связанные друг с другом заповеди. И для их выполнения знать человека до донышка со- всем не нужно (да это и невозможно).
Вот написал: выполнение заповеди, – и осекся. Слишком само- уверенно написано. Да разве можно любить ближнего? Кому это по силам?
Да, вы правы: то, чему учит Христос, непосильно для челове- ка. По Нагорной проповеди нельзя жить. Обычно критики хри- стианства напирают именно на это: вы, христиане, не живете по-христиански, значит, либо вы лицемерны, либо ваше учение неисполнимо.
Всё так.
 
Но именно этой планкой, поднятой на немыслимую высоту («Будьте святыми, как Я свят»), Господь указывает нам, что без Него, своими силами, мы не спасемся. Значит, верой мы спа- саемся. В этом мы с вами согласны.
И замечание деловое. Вы пишете, что в тюрьме есть люди, заинтересованные прочесть шеститомник о. А. Меня. И проси- те, чтобы мне прислали хотя бы диск. Так, а потом что? Книги и диски не пропустят. А распечатывать – слишком много. Поду- майте над этим.
Всего доброго! С Богом! Владимир.

Промка

Весь день ворочать железо – работенка не из легких, но зато – приличный заработок. Лицевой счет на кантине всегда полный. Соб- ственно, за этим я сюда и приехал, чтобы обеспечить себя необхо- димкой из тюремного ларька. Ожидать помощи с воли не приходит- ся, да и просить ее я не очень-то умею. Относительно легко это по- лучается только с о. Александром, благословившим меня вернуться в Израиль. О. Александр чувствует себя в ответе за то, что я снова оказался в тюрьме и едва не схлопотал пожизненное заключение. В этой стране обратиться за деньгами мне и не к кому. Знакомых во- обще нет, кроме Владимира Френкеля, живущего на скромную пен- сию и редкие гонорары за редактирование чужих рукописей. Есть еще Эли, но в Израиле он наездами, и поймать его дома не просто. Да и отношения наши не таковы, чтобы частить с просьбами о день- гах. Сидеть мне долго, и все это время надо на что-то жить.
В молодости я трудился на стройках народного хозяйства, и при- обретенные тогда навыки сварочного дела мне теперь очень приго- дились. Я часто вспоминаю одного еврея, прошедшего сталинские лагеря. На вопрос своего сына, куда лучше пойти учиться после шко- лы, он ответил: «Сынок, в этой стране надо выбирать профессию, которая сможет тебе пригодиться в тюрьме». Вот и мне, правда, в другой стране, пригодилась специальность, освоенная в юности.
Мазгерия, в переводе на русский, – слесарная мастерская. Но в здешней тюрьме это настоящий производственный цех с промыш- ленным оборудованием. Станки – от мощного сверлильного до гильотины и профессионального агрегата с программным управле- нием для сгибания любых профилей из металла.
 
Несколько сварочных постов. С воли заказчики привозят листо- вой металл, уголки, арматуру и прочее. По чертежам зэки сами изго- тавливают различные изделия. Все работают в паре. Мой напарник быстро научил меня управляться со станками. Уже через несколько дней мы с Гришей заменяли друг друга на любой операции.
Для многих труд в тюрьме – спасителен. И не только потому, что дает возможность зарабатывать деньги, обеспечивать себя житей- скими надобностями, но и как способ отвлечься от тягомотного од- нообразия камерной бытовухи, отогнать неизбывные думы о сроке, о воле. Работа, особенно с тяжелыми физическими нагрузками, не раз спасала меня по жизни: вытаскивала из затяжных запоев, уравновешивала расшатанные нервы, утешала в тоске и одиноче- стве во время нелегального скитания по необъятным просторам России.
В сибирской деревеньке, где я укрывался без документов до- вольно долгое время, мне попала в руки книга православных кано- нов. В то время я остро переживал осознание своей греховной жизни и искал способа очистить душу от накопившейся скверны, принести некий покаянный плод. И вот в этой книге я нашел раз- дел, где были четко прописаны церковные наказания – епитимьи за разного рода грехи. Мне интересно было узнать, как Церковь вразумляет человека, совершившего убийство. И когда я прочел, что убийца отлучается от причастия на десять лет, то возгорелся желанием стяжать смирение через такое длительное отлучение от принятия Святых Даров.
Была вьюжная ночь, когда, утопая по колени в сугробах, я при- шел в келью к местному батюшке. Старый иеромонах выслушал меня и сначала наотрез отказался накладывать такую суровую епитимью.
– Эк тебя раздухарило! – покачивая головой, ответил он, осту- жая мой пыл. – Не потянешь ты. Каноны енти писаны давно. В те времена крепость в вере и дух покаянный у людей были не чета нынешним. Человек, отлученный от причастия, горько переживал, что не может, как все, приобщаться к Телу и Крови Христовой, и понимал, что ему нужно поменять всю жисть свою, избавиться от дурных привычек, даже помыслов греховных избегать, чтобы сняли поскорее с него эту епитимью.
И он и в храм-то заходить не мог, и целовать крест на отпусте ему не полагалось со всеми.
 
До литургии верных он должен был стоять в притворе, а после возгласа «Оглашенные, изыдите!» – он обязан был покинуть церк- ву, в то время как весь честной народ причащался и славил Госпо- да. Не по силам ты ношу берешь, Лексей. Да и мне грех таку епи- тимью на новоначального накладать.
И тогда я начал горячо убеждать его, что вижу свой дальнейший жизненный путь только в иночестве. Ничто меня не держит в миру, говорил я отцу Феофану со слезой на глазах, и только желание монашеского подвига греет мою искомканную душу. Я верю, что избавиться от жгущего чувства вины за все нечестие и беспутство прошлого мне поможет сейчас именно наказание от Церкви. По- добная епитимья, вместе с молитвой и духовным руководством, позволит мне вернуть в душу мир, утраченный много лет назад. Услышь просьбу кающегося разбойника, батюшка, – уже почти требовал я под конец своего исповедального монолога.
Мы проговорили всю ночь, и о. Феофан не устоял перед моим неофитским напором. Уже светало, когда, надев тулупы и пимы, мы отправились в храм. Мы оба встали на колени перед иконой Спаси- теля, и батюшка начал тихо молиться. Я услышал, как он просит Бо- га простить его за свое дерзновение и молит Его о том, что ежели сей раб Божий Алексей не сумеет достойно понести это наказание, всю ответственность возложить на него, грешного иерея. Потом он накрыл мою голову епитрахилью и произнес епитимью...
Почему я сейчас вспомнил все это, наблюдая через маску, как равномерно плавится металл под сварочной дугой? Ведь события из прошлого бывают нередко в созвучии с какими-то переживания- ми и самоощущениями настоящего времени.
Что же это?
Может быть, связь и схожесть в том, как я отношусь к своему нынешнему тюремному заключению, которое измеряется почти тем же количеством лет, что и давешняя епитимья?
За свое сижу – вот, пожалуй, одна из причин, почему я так спо- койно смотрю на свои узы.
А другая – некой параллелью сродни тому настойчивому вы- прашиванью епитимьи. Ведь я сознательно вернулся в Израиль, зная почти на сто процентов, что буду арестован и осужден на большой срок, что буду отлучен от вольной жизни среди свобод- ных людей...
И теперь вот мараю бумагу, чтобы объясниться...
 
Письмо от о. Александра

Дорогой Алексей! Спасибо за подробное письмо и за историю с твоей епитимьей, которую ты, как опытный романист, прервал на самом интересном месте. Замечательно, что ты пережил такой опыт благодати прощения. Он был, конечно, таким же глубоким и для этого иеромонаха. Все это произошло благодаря твоей искренности и подлинности обращения, поворота сердца к Богу. Но вот дальнейшее было уже переоценкой твоих возмож- ностей. Я понимаю, что это был порыв и с твоей, и с его сторо- ны. Но такие порывы религиозного энтузиазма как раз очень рискованны.
Помнишь, как Петр на Тайной Вечери: «Если и все отрекутся, я никогда не отрекусь!» И через пару часов: «Я не знаю этого че- ловека!» Не выдержала душа неожиданности и всей тяжести этого наступления власти тьмы.
Если бы ты оставался вместе с этим иеромонахом в этой деревеньке, в землянке, то это, может, и было бы возможным. А в других условиях такую епитимью – десять лет отлучения от причастия – выдержать невозможно. То есть не причащаться- то, конечно, возможно, но вот будет от этого польза или скорее вред – вопрос остается открытым. Я имею в виду, что невоз- можно сохранить вот это состояние внутреннего света и страстного стремления пострадать за Господа, принять на се- бя особый крест. Но тут твой рассказ прервался...
Что касается исповеди у других священников, то не следует обязательно ожидать такого повторения действия благодати. Этого может и не быть. Причем не по твоей вине и не по вине священников. Просто благодать – это не вода из-под крана: по- вернул ручку в правильную сторону, и потекла. Это всегда дар, то есть не по заслугам, а по милости. Как апостолу Павлу явил- ся Господь по пути в Дамаск. А другим гонителям не являлся. Тут важно помнить об этом чуде, но не требовать его во всех других случаях. Чудо облегчения на исповеди зависит не столько от священника, сколько от самого исповедующегося. Священник принимает исповедь у нескольких десятков людей в одно время, но все переживают таинство покаяния по-разному. От чего это зависит? В первую очередь от самих исповедующихся, от того, насколько сердце обратилось к Богу.
 
Так что винить только священника за как бы несостоявшую- ся исповедь было бы неправильно.
Прощаюсь пока. Храни тебя Бог!
С уважением, твой прот. Александр Борисов.

Распечатки

Крыса размером с крупного котенка сидела на выступе подокон- ника и, просунув пуговку носа в ячейку решетки, пристально сле- дила за моими манипуляциями у обеденного стола. Я давно заме- тил ее. Сдержав первый инстинктивный порыв шарахнуть по решке веником или плеснуть кипятком из чайника, я решил развлечь себя
– подразнить этого зловредного зверька. Медленными размерен- ными движениями я достал из пакета пару кусков хлеба, открыл масленку и стал намазывать масло на хлеб. Потом развернул упа- ковку сыра и умаслил им свой бутерброд. Не испытывая ни ма- лейшего угрызения совести перед этой алчущей тварью Божьей, я, глядя на нее в упор, уминал свой ранний завтрак, прихлебывая из кружки несс-кафе* с молоком.
Крыса начала нервничать, видя, как у меня во рту исчезает столь желанная еда. Пару раз она торкнулась в решетку, шмыга- нула туда-сюда по заоконному приступку и, не найдя возможности проникнуть внутрь, к человечьим продовольственным закромам, издала препротивный писк. Похоже, это был некий сигнал ее кры- синой братии, потому что спустя несколько секунд по узкому про- ходняку в сторону окна нашей камеры стремглав неслась целая стая этих мерзких грызунов.
Дожевав остаток бутерброда, я набрал из крана воды в ведро и через решетку окатил горячим душем снующих под окном хвоста- тых вороваек. Какое-то время они будут шугаться этого места. По- том, конечно, снова придут.
Прибрав за собой стол, я вымыл кружку и отправился на теле- фон, пока б;льшая часть отряда спит и нет очередей у аппаратов... Френкель на днях вернулся из Москвы. Он ежегодно летает в Ригу, свой родной город, и в Питер, где остались старинные друзья
и прожито немало памятных лет.

* Несс-кафе – растворимый кофе (ивр.)
 
А в Москву он завернул по приглашению Зорина, организовав- шего ему два поэтических вечера. Воспользовавшись этим случа- ем, я познакомил их обоих со своим другом Пашей.
Зорин хочет, чтобы все мои рукописи были перепечатаны, на- браны в компьютере, включая письма к нему. В свои записки я ино- гда вставляю фрагменты его писем и писем о. Александра, кото- рые получал от них в мордовской интерзоне. Эти письма я сохра- нил и привез с собой в Израиль, будто предчувствуя их приклад- ную надобность.
В тюрьме я предельно ограничен в поиске того, кто мог бы взяться за перепечатку моих черновиков, накопившихся в копиях и у Зорина в Москве. Несколько месяцев назад я вызвонил своих старинных приятелей в Омске. Лет 16-17 мы не общались, ничего не знали и не ведали о том, как складываются наши жизни. С Вов- кой мы учились в одной школе. Он был классом старше. Мой луч- ший друг Паша ушел серьезно в спорт, и когда я после восьмого класса покинул школьные стены, мы встречались не часто. А с Вовкой мы вместе проводили все свободное время. Играли в фут- бол, рыбачили, сочиняли свои первые дворовые рок-н-роллы, хо- дили с барышнями в походы с ночевками в палатках. С его женой Леной мы стали приятельствовать, когда она приехала в Ленин- град поступать на режиссерский факультет и все время экзаменов жила в моей комнате, на Васильевском острове, в общаге Теат- рального института.
В том же году я уехал в Израиль. Позже мы встречались неод- нократно. Во время своих нелегальных странствий я на какое-то время вернулся в Омск и захаживал к ним в гости. Но прежней близости в наших отношениях уже не было. Я много пил. У них ро- дилась дочь, и был свой семейный кавардак. Сейчас у них две до- чери. Старшая уже на выданье. Когда-то я привел Володю в храм, и так случилось, что Церковь стала для него не только духовной кормилицей, но и местом постоянной работы. Уже много лет он служит звонарем в кафедральном соборе города, регулярно ездит на всероссийские фестивали колокольного звона.
Его-то с Леной я и попросил помочь мне с перепечаткой. Зорин со- звонился с ними и отправил в Омск бандероль с моими рукописями.
Взялись они вроде бы охотно, Лена начала печатать, но энтузи- азм довольно быстро иссяк.
Она честно сказала мне по телефону причину:
 
– Леша, много бесовского у тебя в рассказах. Тюремные нравы, матерки проскакивают, и о батюшках православных ты как-то не по-доброму пишешь. Мне неприятно это все печатать. Даже греш- но. Я Александру Ивановичу Зорину не стала это объяснять, он твои сочинения хвалит. Ты прости меня, Леша, но я не могу против себя пойти. Да и времени на печатание много уходит. У меня своих забот немало. А вот письма твои хорошие. Их я наберу и перешлю по е-мейлу Зорину.
По голосу, интонации и манере речи я понял, что та бесшабаш- ная Ленка, которую я знал в молодости, за эти два десятка лет превратилась в очень набожную тетеньку, старающуюся во всем сверяться с благословениями батюшек. Ну что ж, каждый ищет свои ориентиры и опору в жизни, особенно в тяготах, лишениях, нужде и катастрофической нехватки любви в нынешние времена.
Незадолго до приезда Френкеля в Москву Вовка звонил в колоко- ла на церковном фестивале, который в этот раз проводился в сто- лице. Перед его поездкой туда я попросил захватить с собой ориги- налы моих писем, рукописи, и передать их в Москве Паше. Связал их по телефону, и они словились потом где-то на ВДНХ. Благодаря моему лагерному писательству через кучу лет встретились друзья нашего общего детства. Когда-то мы жили на одной улице, вместе гоняли мяч в хоккейной коробке и по-партизански пили бормотуху на берегу Иртыша. Эти же рукописи свели моих нынешних благодете- лей и наставников с Пашей. Они, кстати, встретились на творческом вечере Френкеля, куда Зорин пригласил Пашу.
И вот эти распечатки моих писем теперь в Израиле. Френкель сразу выслал их по почте ко мне в тюрьму. Возможно, они пригодят- ся мне при редакции и шлифовке повествования об интерзоне или где-то в другом месте. Во всяком случае, помогут оживить пережи- вания и розмыслы того периода, когда я только начал сочинять.
Не везет мне пока с доброхотами в деле набора текстов. Меся- ца три назад под домашний арест выпустили одного моего сока- мерника. Пока сидели вместе, он прочел мои рукописи и сам вы- звался перепечатать весь материал:
– Леха, братан, у меня времени будет немеряно, пока буду си- деть дома под надзором. Печатаю я быстро. Помогу без проблем.
От моего предложения вознаградить его за эти труды – ведь страничный объем уже довольно приличный – он только отмахнул- ся в ответ. Две недели я по ночам копировал свои черновики.
 
Освобождаясь, он взял с собой рукопись. После выхода на волю он первое время отвечал на звонки, неизменно заверяя меня, что все сделает.
– Братан, все будет пучком. Я же обещал. Don’t worry!
Причем я ни разу не застал его трезвым. Иногда разговора во- обще не получалось: собеседник был бухой в дрова. А потом те- лефон этого Обещалкина просто замолчал. Номер заблокирован.
О. Александр Борисов передал мне через Френкеля пятьсот долларов для поддержки штанов. Думаю теперь: не пустить ли эти деньги на оплату труда секретаря-машинистки, если удастся найти такого человека...

Письмо от Зорина

Здравствуйте, Алексей!
Сегодня отправил вам письмо, посланное в конце июля В. Френкелю. Кажется, оно не дошло. Почему-то не прикрепилось. Он вам его прочитает и пошлет по почте, я его попросил. Впро- чем, забыл, у него же нет принтера. Пошлю я вместе с этим.
Ну, что... Передо мной две пухлые пачки, пачищи ваших писем, пришедших в два приема. Я их даже еще не прочитал целиком. Решил писать хотя бы о части прочитанного, потому что в субботу уеду на месяц и более. А письмо давно зреет, да и вы заждались.
По возвращении я свяжусь с человеком, который будет пере- печатывать ваши страницы за деньги. О. Александр обещал оп- лачивать. Человек такой у меня есть на примете, и кажется, недорогой. Вы отмахали уже более двухсот страниц, картина в целом ясная и впечатляющая. С характерами, судьбами, порт- ретами, ситуациями, настроениями. Впряглись в процесс, да и он вас впряг. И с переменным успехом вы друг другу помогаете. По текучести изложения можно судить, что вы им владеете умело. Научились. Это хорошо. Хотя, конечно, вполне научиться не удавалось даже классикам. Творчество – процесс повышающе- гося требования к себе, всегда чувствуешь себя учеником.
Взгляд у вас хваткий, емкий. Хорош мотив прощания с фран- цузом (забыл его имя), где вы (герой) мечтаете о ранчо на бере- гу моря. И где-то рядом с этими мечтаниями ваши сомнения о том, чтобы вернуться в Израиль...
 
Этому уже веришь, дом на берегу моря отодвигает ваши обещания, данные товарищу в тайге. В общем, развитие лично- сти только-только начинает рождаться, торопиться не надо. Она, личность, пока завалена видимым рядом. Вы эту видимость сейчас честно выгребаете из дневников. С этим надо справить- ся. Это, в основном, техническая задача.
Но главный ваш замысел – в обращении. В рождении нового человека. Я уже, кажется, говорил, что воплощаться он будет по мере вашего созревания сегодня, здесь. Зерна, конечно, бро- шены. Там, где вы рассуждаете о смирении, и в других рассужде- ниях, – это зачаточные мысли на стадии зерна. Книжные инте- ресы, цитаты из книг, из писем к вам – все это ростки нового. И пусть они растут вразнобой, вкривь и вкось, только растут. Не надо их выпрямлять, сами выпрямятся по мере роста.
Но пора уже подумать вот о чем. О размерах видимости, все более и более разрастающейся. И дело не в том, что ее много, а в том, что она вас заслоняет, сливается с вами. И хоть текст идет от первого лица, а лица не видно. И очень часто его можно спутать с другим. Впрочем, это замечание на будущее, когда многие вещи будут действительно переосмыслены. А сейчас не остывайте, материал как глина в руке – пока мнешь, не осты- вает, и из нее можно что-то слепить.
Завтра посылаю шеститомник Меня Владимиру Френкелю с человеком, который летит в Израиль. И это письмо. Если он к вам наконец попадет, приложите силы его усвоить. Читайте с карандашом, делайте выписки. Это академия. Дай Бог, чтобы вы ее осилили. Она-то вас и сфокусирует.
Танюша шлет приветы.
Ваш А.З.

Кино

Вчера вечером зашел к положенцу – уделить сигареты на общак.
– Слышь, Писатель, ты же в мордовской интерзоне чалился? – приняв от меня блок, спросил он.
– Было дело, – ответил я.
– Хочешь кино про этот лагерь посмотреть?
– Да ла-адно! – вскинул я брови, удивившись тому, каким при- чудливым зигзагом интерзона вновь напоминает о себе.
 
И ведь как кстати! Именно сейчас, когда я пишу об этом уни- кальном спец-учреждении, выгребая из памяти и своих полуза- шифрованных дневников события, антураж и портреты тамошних сидельцев, кто-то скачал из интернета и записал на DVD-пластинку документальный фильм, снятый одним из российских телеканалов. Я был в лагере в то время и хорошо помню этот киношный ви- зит. Перед тем, как в зону зашли журналисты с кинокамерами, нас
всех загнали в ПВР – помещение для воспитательной работы.
– Короче, так, – уперев кулаки в столешницу, с угрожающей инто- нацией обратился к зэкам Хозяин зоны, – к журналистам не подхо- дить. Мы сами выберем, кто будет давать интервью. Кто не хочет, чтобы его снимали, сидите здесь, не высовывайтесь. Все понятно?
О приезде телевизионщиков знали заранее и три дня марафе- тили зону: подметали, мыли, красили. Всем, кто пожелал, выдали новую робу-зэчку. В столовой настелили на столы скатерти- клеенки, в баланде появилось мясо, в каше – масло. Злостных на- рушителей режима содержания, особенно тех, у кого хорошо под- вешен язык, заблаговременно закрыли в штрафной изолятор.
Для беседы с журналистами отобрали троих самых активных помощников администрации, твердо вставших на путь исправле- ния. То есть тех, кто ради условно-досрочного освобождения слу- жил ментам верой и правдой на козлячьих должностях: турок – главный повар, иранец – нарядчик, и китаец – бригадир резчиков по дереву.
Я впился глазами в телевизор. Всё, на что оператор наводил камеру, мне было так знакомо и памятно. Я вновь увидел яблони у нашего барака, под которыми в летние вечера я, прислонившись спиной к стволу, перечитал много интересных книжек, футбольное поле с самодельными воротами, в которое было забито немало мячей во время турниров между отрядами, где призами были сига- реты и телекарты. Особенно азартные и принципиальные баталии проходили с командой из надзирателей и штабных офицеров. Тут зэковская злость и ненависть к тюремщикам находили свой здоро- вый выхлоп по полной программе – через соперничество в спорте. Каменное здание костела, пожалуй, единственное в российской пенитенциарной системе, большая поляна со свежескошенной травой перед ним.
Именно на этом месте я через полгода после той киносъемки организовал строительство православного храма.
 
За шесть лет, проведенных в интерзоне, я изведал каждый уго- лок в ней, и вот это зрительное напоминание вызвало что-то схо- жее с ностальгией. Конечно, зона – это место окаянное, юдоль не- воли и печали. Но какая-то частичка души сродняется с любыми местами, где ей довелось не просто пожить, но и впечатлиться со- бытиями и обстояниями, а еще и научиться чему-то, яснее понять свое место в человечьем сообществе, в мироздании вообще...
Вернувшись в свою камеру, я без отрыва исписал целую учени- ческую тетрадку. Особенно ярко и подробно поведал о том, как снимали в лагере эту телетуфту, и закадровое житие зэков-
«телезвезд», расхваливавших перед журналистами лагерные по- рядки и заботу администрации о заключенных.
Уносясь памятью и воображением в лагерь среди мордовских лесов и болот, я понял, что интерзона меня еще долго не отпустит. Может быть, до тех пор, пока весь памятный песок пережитого там не будет окончательно просеян через сито осознания.

Неотправленное письмо

В израильских тюрьмах заведено, что раз в неделю начальник делает обход всей зоны, посещает отряды, штрафной изолятор и промку. Он заходит в каждую камеру и лично выслушивает все жа- лобы и предложения заключенных.
Я был на работе, когда Хозяин, в окружении представителей всех служб лагеря, появился в нашем цехе. Уже несколько меся- цев до меня не доходят письма, а мои – к Френкелю и в Россию, где-то пропадают по дороге.
Я пожаловался и попросил Хозяина разобраться, выяснить при- чину столь длительных задержек.
Вечером того же дня мне принесли несколько писем двух- трехмесячной давности от Френкеля, от Зорина и от о. Александра. Задержку объяснили цензурной проверкой. Старая песня – была проблема найти русскоязычного цензора.
О моих, исчезнувших, – ни слова. А их-то особенно жаль. Ведь пишутся эти письма часто на одном дыхании, под влиянием кон- кретного настроения, определенного душевного настроя. Повто- рить их невозможно. а копии я никогда не делаю.
И я решил найти свою дорогу. К моему напарнику Грише регу- лярно приезжает на свиданки жена.
 
Он выносит мои письма в незапечатанных конвертах, и если по- падается непридирчивая смена, то, проверив содержимое конвер- тов, их передают его жене. Выйдя за тюремные ворота, она за- клеивает конверты и бросает их в ближайший почтовый ящик. Та- ким путем мои письма уже через несколько дней – в Иерусалиме у Френкеля. И в Москву всё доходит исправно.
Завтра у Гриши очередная свиданка, и я поспешил закончить начатое еще с утра письмо к Зорину. Однако, перечитав уже напи- санное, понял, что продолжать и отправлять его не стану. Это не письмо, а какой-то склеенный вкось перечень наблюдений, кото- рый скорее сгодился бы для моих лагерных записок...

Здравствуйте, Александр! Есть такая пословица: «Воля пор- тит, а неволя учит». Мудрая пословица. Оборачиваю ее на себя и стараюсь понять: чему же научили меня эти почти десять лет, проведенные в разных тюрьмах и лагерях? Одно я могу на- звать определенно: умению наблюдать – за людьми, за своими ощущениями, за причинами людских поступков и событий. Эта школа далась ценой вереницы страданий и лишений, предельного одиночества и испыта крайней обезбоженности.
Не знаю, насколько напрасен весь мой лагерный опыт, но я все время думаю о том, как бы я сумел прожить все эти годы на во- ле. Каким бы я стал...
С преступной жизнью насовсем завязал бы навряд ли. Но точ- но не стал бы винтиком какой-нибудь организованной системы. Я всегда был самодостаточен по жизни, так же, как и в планиро- вании и осуществлении криминала. В преступные группировки человек иногда вступает ради того ощущения силы и уверенно- сти, которое дает объединение. В чем причины объединения этих людей в преступные группы? Почему они не совершают преступлений в одиночку, а предпочитают групповую деятель- ность?
Прежде всего, участникам преступной группы легче решить- ся на совершение преступления, так как в обстановке эмоцио- нальной общности с себе подобными они подталкивают, стиму- лируют друг друга на принятие такого решения. Кроме того, при совершении преступлений члены группы получают взаимную психологическую и физическую поддержку.
Я довольно долго верил в благородство блатного мира.
 
И лишь попав за решетку, соприкасаясь с этим миром в режи- ме 24 на 7, я увидел, что во многом это благородство мнимое, и есть ни что иное, как внутрикастовая обязательность друг от- носительно друга. Не раз я был очевидцем, как попав в кругово- рот режимного прессинга, эти блатные непременно сподлича- ют. И случалось это всегда, когда они не могли понять никаких принципов, только силу. Слабаков в лагере хватает. Но есть особая категория слабых, которых разглядишь не сразу. Они из- бегают конфронтации, но не потому, что они ее не одобряют, а из-за слабости духа. Это наиболее опасный случай, потому что человек этого типа атакует из-за угла, только слабейших. Он особенно жесток, ибо нуждается в компенсации своей слабости в собственных глазах. Из таких выходят «сброд тонкошеих во- ждей» и лагерные надзиратели. Это какие-то добровольцы опод- ления, с которыми уже невозможны ни споры, ни разговоры.
Когда долго живешь в лагере, свыкаешься, притираешься. И даже с самыми гнилыми устанавливаются терпимые взаимоот- ношения. Зная всем цену, мирно сосуществуешь, пока не найдет коса на камень...
Какие-то мрачные картинки я вам рисую, Александр. А писать хотелось бы смешное, чтобы представить окружающую по- шлость и самодовольство.

Американец

– Писатель, ты христианин или иудей? – спросил меня Мишаня Эйлатский по дороге на промку.
– А почему спрашиваешь? – я не удивился вопросу. Многие вы- ходцы из бывшего Советского Союза родились в смешанных бра- ках, и каждый из них в какой-то момент жизни определялся в своей религиозной принадлежности.
– Завтра в зону приезжает православный батюшка. Надо подать список тех, кто хочет с ним встретиться.
– Запиши мое имя обязательно, – настойчиво попросил я. – Я уже не помню, когда последний раз живого попа видел. Может быть, исповедуюсь, и причаститься получится.
– Ну, это вряд ли.
– Почему?
– Это не совсем батюшка, а как бы это сказать... короче, он не в сане.
 
Мирской человек. Американец, кстати. Но по-русски хорошо го- ворит.
– А он точно православный? – усомнился я. Ведь как раз из Америки наиболее организованно ведут миссионерскую деятель- ность различные сектанты: свидетели Иеговы, адвентисты, бапти- сты, евреи за Иисуса и тому подобная публика. Они без устали ез- дят по лагерям, занимаясь ловлей душ. Их мощные фонды позво- ляют не только заваливать лагеря и тюрьмы бесчисленными бро- шюрами, многообразной катехизаторской литературой, но и помо- гать нуждающимся арестантам материально.
– Православный, православный, – убежденно ответил Мишаня.
– Раньше он приезжал вместе со священником-греком. Того куда- то перевели, а этот теперь иногда сам приходит. Приносит крести- ки, иконки, книги...
Назавтра был рабочий день, но я остался в отряде. Часов в одиннадцать, когда весь барак был закрыт, меня выдернули из ка- меры и привели в прогулочный дворик. Там в затененном уголке на пластмассовых стульях, вокруг круглого столика из того же ком- плекта уличной мебели, сидели трое. Двое мне были знакомы: Мишаня и тюремный раввин в звании капитана. А вот третий, ве- роятно, и был тот самый американский «батюшка».
Увидев меня, он поднялся навстречу и протянул руку для привет- ствия. Высокий, стройный, лет тридцати пяти, не старше. Длинные волосы были перетянуты веселенькой резинкой на затылке и хвостом свисали между лопатками на спине. Потертые джинсы, клетчатая ру- баха навыпуск, мокасины, на груди болталась кожаная сумочка- ксивник*, окантованная бахромой. Мне он сразу напомнил классиче- ского хиппи времен Вудстока и уже авансом вызвал симпатию. «На- верняка любит старую рок-музыку», – подумал я, пожав ему руку и усаживаясь на пустой стул.
Какое-то время я недоумевал: зачем здесь присутствует рав- вин? Но все быстро разъяснилось.
Сначала он убедился, нет ли ошибки в вызове на свидание с христианами заключенного Гиршовича, у которого в паспорте в графе «национальность» написано: еврей.

* Ксивник – сумочка для документов, записных книжек. От слова ксива – из криминального жаргона: документ, а также письмо. Это слово происходит от ктив; – письмо, заметка (ивр.).
 
Ну, а главная его обязанность заключалась в недопущении ни- каких проявлений миссионерства со стороны визитеров: стоять на страже израильского закона, запрещающего любую, особенно хри- стианскую миссионерскую деятельность. Но надо отдать ему должное: через некоторое время он отошел в сторонку, уткнувшись ухом в мобильный телефон, предоставив нам возможность пооб- щаться без надзирающего ока. Правда, перед этим он взял со сто- ла и сунул себе под мышку два псалтыря с молитвословом, под предлогом цензурной проверки.
Американец представился Александром. Он действительно не- плохо говорил по-русски. Откуда у него, коренного америкоса из Алабамы, такая любовь к России и православию, выяснилось из его рассказа о себе.
– Имя Александр мне дали при крещении. Вообще меня зовут Крис. Много лет назад я приехал в Иерусалим как турист и влюбил- ся здесь в русскую израильтянку. Она была православной. Я часто ходил вместе с ней в церковь и однажды понял, что именно в право- славной Церкви я могу найти ответы на вопросы, которые меня то- гда мучили: о добре и зле, о душе и вечном бытии, вообще о смысле существования человека на земле.
Я стал учить русский язык, даже поехал учиться в Россию в ду- ховную семинарию. Священником я не стал, но служу Церкви в меру своих скромных возможностей. Вот, несу послушание в тюремном служении.
– Монахом не хотел стать? – спросил я с улыбкой, внимательно выслушав его рассказ.
– Такие мысли были и у меня, и у жены. Но наш духовный на- ставник сказал нам чьи-то мудрые слова: не каждый в монастыре спасется и не всякий в миру погибнет. Служение Богу в миру – это подвиг ничуть не меньший. Ну, а сейчас у нас шестеро детей. Их надо растить и воспитывать...
Я с тихой радостью и поднимающейся благодарностью в душе смотрел на этого добродушного искреннего американца, который при первой же встрече с незнакомыми ему людьми, с преступниками за колючей проволокой, так по-простецки и откровенно рассказыва- ет о себе, делится столь значимыми вехами своей биографии.
Как же он отличался от тех священников, с которыми при первой встрече натыкаешься на настороженный испытующий взгляд, будто они заранее готовы к тому, что сейчас у них будут что-то просить.
 
Меня всегда удручала в некоторых батюшках этакая скрытая то- ропливость в манере – выжидать момента, когда ты начнешь в чем- то каяться, чтобы немедленно утешить заученным наставительным советом, и сунув для поцелуя благословляющую руку, побыстрее вернуться к своему приходскому хозяйству.
А от этого американца веяло неподдельной доброжелательно- стью. Может быть, мы видимся в первый и последний раз. Аре- стантская жизнь подчас непредсказуема: переведут в другой ла- герь, тюремное служение этому американцу заменят на какое- нибудь иное послушание, кто-то из нас умрет. Но вот это искрен- нее дружелюбие, сорадование общей вере – уже не сотрется в па- мяти. Уж слишком это редкое явление в зэковской жизни.
– Ребята, а вы не хотите поучаствовать в круговом молитвосло- вии, в «двадцатке»? У нас как раз не хватает двух человек, – обра- тился к нам Александр перед концом свиданки.
Заметив мой недоуменный взгляд, он пояснил:
– У нас составилась группа из двадцати человек, которые мо- лятся друг за друга. У каждого – список с именами всех участников группы. Многие не знакомы между собой. Есть несколько заклю- ченных, остальные живут в разных городах страны и даже за гра- ницей. Мы каждый день читаем кафизму из Псалтыри и между псалмами молимся о здравии всех, кто есть в этом списке. Конеч- но, можно добавить в список имена тех, кого вы сами пожелаете, и так же молиться за упокой души ваших родных, близких и кого за- хотите.
Я сразу вспомнил свою келью-землянку на таежном скиту, все- нощные бдения, на которых вычитывал по несколько кафизм из Псалтыри; и как мы со старым иеромонахом Феофаном по очереди поминали имена в длиннющем перечне, составленном за много лет из поданных в храме записок за здравие и за упокой. Я однаж- ды спросил отца Феофана: «Батюшка, а с какого года ты эти запис- ки хранишь?» – «Уж лет тридцать, поди-кось, нащелкало. Как прие- хал сюды служить, дык с той поры и молюся за всех, кто в списках энтих», – ответил он. – «Может, кто-то уже помер, а мы всё за здравие его поминаем. Или ты про всех тут знаешь: кто живой, кто нет?» – «Про то Бог знает. Для Него все души живые. Что есть те- леса наши бренные? Смерть пришла, и от тела через три дня одна вонь осталась. А душа – ить, она бессмертная. Так что греха тут нет, кады по неведению молятся о здравии...»
 
Мишаня отказался присоединиться, сославшись на то, что скоро освобождается, да и вообще он не молитвенник. А я согласился и попросил дать мне список.
Прощаясь с нами, Александр протянул мне бумажку с номером своего мобильника.
– Звони.
В компании с раввином он направился к выходу из прогулочного дворика к ожидающим его арестантам в других бараках. Провожая его глазами, я перекрестился и негромко сказал:
– God bless you, американец!
Но он услышал, обернулся и, тепло улыбнувшись, пожелал мне того же:
– God bless you too, brother!

Письмо от Владимира Френкеля

Здравствуйте, Алексей!
Как уже передал на автоответчик, получил ваши письма от 11 ноября и передаю их дальше.
Мне кажется, вы недооцениваете Довлатова. Вы упираете на то, что, будучи надзирателем (не по своей воле, его призвали в войска МВД), он не мог до конца понять жизнь и душу зэков. Воз- можно, и так. Но он понял другое, очень важное: нет непроходи- мой стены между ними – надзирателями и зэками. «Любого зэка можно было поставить надзирателем, любой надзиратель за- служивал тюрьмы». М. б., «любой» – здесь художественное пре- увеличение. Тем не менее, главное схвачено. Знаете, с чем это перекликается? С эссе Андрея Синявского о Достоевском, что я вам посылал. У человека – нет измерений! Сегодня – хороший, завтра – плохой. В человеке есть и Бог, и дьявол. В любом чело- веке. Конечно, вы правы: не будучи зэком, он не мог полностью понять психологию зэка. Но я с этим и не спорю. Более того, он и не пытался это делать. Менее всего Довлатов – психолог в своей прозе. А кто он? Свидетель. Один из своих рассказов он начинает так:
«В этой повести нет ангелов и нет злодеев... Нет грешников и праведников нет. Да и в жизни их не существует. Вот уже не- сколько лет я наблюдаю ...»
 
Дело не в том, что зэк не станет, будучи зэком, надзирате- лем, что это ему западло.
Это азбука.
Дело в том, что живут они по одним законам, вернее, поня- тиям. И при другом раскладе своей жизни зэк мог бы стать над- зирателем, и наоборот. Это видно не только из рассказов Д., но и из ваших рассказов, из ваших персонажей.
Свой рассказ (вовсе не о зоне, а о редакции газеты) Д. завер- шает, процитировав свою же начальную фразу так:
«И вообще, что мы за люди такие?»
Довлатов никого не судит. И себя самого вовсе не считает лучше, чем своих героев. (Потому и нет у него «светлых лично- стей», а есть просто грешные люди, они же – просто люди.) И в этом «не судите...» Д., вовсе не христианин и вообще не верую- щий, о чем он сам говорил прямо, все же исполнял заповедь Хри- стову.
Не будем судить и Довлатова.
Он был замечательным писателем, в этом мы с вами согласны. О статье «Под сенью ислама».
Действительно, бомба. И она взорвалась. Зорин просил меня прислать эту статью для дискуссии об исламе в их приходе. Я послал, а о. Александр разослал ее многим из своих прихожан. О. Александр написал мне, благодарил за статью, даже прислал ви- деофильм, где говорится об исламе примерно то же.
Затем он же прислал мне некоторые из отзывов, а другие я сам нашел в интернете.
Большинство отзывов – раздраженные, есть и прямо руга- тельные. Но этого и следовало ожидать.
Я уже давно понял, что люди могут отказаться от чего угод- но, отречься и продать все: родину, отца, мать, самого Христа, но никогда и ни за что не откажутся от своих иллюзий, с кото- рыми удобно жить.
Да что: западная интеллигенция ни за что не хотела и не хочет отказываться от идеи коммунизма, хотя с помощью этой идеи в 20-м веке столько трупов наворочено...
Но с коммунизмом им повезло – тот развалился сам. А вот с исламом уже так не повезет.
Посылаю стихи.
С Господом! Вл.
 
Талаль

Уже неделю работаю один. Гриша, мой напарник, вывихнул ногу на тренировке. Ему уже за полтинник, но любой молодой позави- дует, как он крутит вертушки и растягивается на продольных и по- перечных шпагатах. У себя на родине, в Киргизии, он начал зани- маться теквондо, когда ему было лет тридцать. Тело его было на- тренировано с детства в борьбе и в боксе, поэтому он овладел этим видом восточного единоборства весьма недурно. Когда он летал в прыжках по бетонной коробке прогулочного дворика, пол- отряда собиралось посмотреть на такое редкое шоу в этих стенах. Наличие такого бойца у русских добавляло арабам уважения и опаски при общении.
Сегодня в лагере книжная ярмарка. Ежегодно сеть магазинов
«Стеймацки» привозит в тюрьмы свой ассортимент товаров: книги, компакт-диски, различные канцелярские товары, открытки, на- стольные игры и прочее.
После работы нас из промзоны привели в хин;х, где под откры- тым небом по периметру двора были расставлены столы, завален- ные всей этой продукцией. Глаза разбегались. Перед ярмаркой у меня не осталось денег на счету. И вдруг – подарок! Вчера на ав- тоответчике сообщение: «Алекс, это Талаль говорит. Я попросил зятя поставить тебе на кантину пятьсот шекелей. Я пока в “Римо- ним”, в том же отряде. Если что-то хочешь сказать мне, звони Джонни, это муж моей дочери. Я с ним каждый день на связи. Будь здоров! Храни тебя Бог!».
Удивительный араб! Честно говоря, я был уверен, что тот жест христианской солидарности, когда он так щедро одарил меня на Пасху перед этапом в эту зону, – единственное, что с благодарно- стью сохранит о нем моя память. Он давал мне контактный теле- фон, но звонить его родне я и не думал. Прежде всего потому, что он сам сидит за решеткой и так же, как я, нуждается во многом. Нет, я бы, наверное, позвонил когда-нибудь – поздравить с Рожде- ством, с Пасхой, не более того. Однако ж у этого арабского собра- та по вере оказалось большое сердце. Он помнит обо мне. И этот человек ничего не ждет от меня взамен. Может быть, мы и не уви- димся с ним никогда больше.
Отчего-то я испытываю неловкость, хотя вроде бы должен ра- доваться тому, что есть еще на свете такие милосердные люди.
 
Неловкость, может быть, из-за того, что отвык от бескорыстных человеческих отношений. Или же это замаскированная зависть к богатому человеку, имеющему возможности, даже находясь в тюрьме, благородно помогать ближнему в его нуждах? Ну, если не зависть, то точно сожаление о том, как бездарно я профестивалил свою жизнь. И как много на памяти не сделанного людям добра...
Я накупил себе тетрадей, блокнотов, ежедневник, авторучки, пару дисков с классической музыкой и пластинку Pink Floyd: «Wish you were here» – «Вам бы здесь побывать». Этот альбом часто звучал у меня на полной громкости в машине, когда я гонял по из- раильским ночным трассам в пору своей бесшабашной молодости, балдея от свободы и независимости. Поностальгирую...

Письмо от Зорина

Прочитал последний кусок вашей прозы, Алексей, под № 191. Эти, как вы пишете, только три листка. Лучше меньше, да лучше. Поговорка соответствует этим трем листкам. Все на месте: и действие, и речь, и уместные реплики, и сцена с упол- номоченным, все живет и взаимодействует. И в этом бы каче- стве продолжалось. Вы явно набираете мастерство. Теперь пройдусь по тексту.
Шарль отслеживает биржевые сводки! Эта деталь заменит любые портретные характеристики. Или: «Кошелкину постоян- но нужны были зэковские кошельки...». Здесь ведь игра слов, ко- торую, быть может, вы и не заметили. Это как бы само идет в руки, когда всем своим существом отдаешься ремеслу.
Про персонажей у автора... Да, действительно, «человек мо- жет узнать, кто он такой, только у своего Создателя». Я тоже так считаю: без Бога к себе не пробиться, не узнать своего на- значения в жизни. Бог нас создает. Это так. Если мы Ему помо- гаем в этом, в этом искусстве. Мы ведь свободны в выборе: по- могать или не помогать, а то и вовсе – мешать. Только в соав- торстве с нами Он может из нас что-то сотворить. Можно бы эту вашу мысль дополнить. Но подобное богомыслие не ранова- то ли для человека, который своих проступков по-настоящему еще не осознал.
Его образ мыслей, да и поведение не соответствуют таким прозрениям. (Впрочем, может, я и ошибаюсь.)
 
Замечательна идея с Уполномоченным. Она, кстати, и меня просветила. Когда Путин упразднил Комитет по помилованию и передал права регионам, уж конечно же, он знал, к каким зампо- литам в руки они попадут. А я не знал. Эта сцена важная, и на- писано крепко. Или зэки в курилке горячим матом обсуждают пу- тинскую нелюбовь к сидельцам – «Мент страной рулит!». Очень хорошо. И Веня, возникший со своими знаниями в юриспруденции. Остроумное украшение. И ведь ничего не выдумано. НЕ ВЫДУ- МАНО. НО – УВИДЕНО.
«Из дневника № 194». Вы включайте дневник, как и задумали. Но потом, м.б., многое из дневника уберете. Этот фрагмент, мне кажется, несколько искусственен, придуман. Вы там пише- те о смирении, а до него расти и расти. Что это такое – сми- рение? Вы и сейчас не ответите на этот вопрос. Но, главное, в характере его еще нет. Так лучше не заикаться. Я, м.б., делаю поспешные выводы. Надо иметь весь текст в голове. А у меня в ней других текстов полно. За вас одним уследить нет никаких возможностей!
Но одно я помню. Это почти начало вашего срока – второй, или третий, или четвертый год. За что сидит герой, я подза- был. А он не напоминает – ни словом, ни помыслом, ни тем более раскаянием. Потому что он еще до этого не созрел. Так что с этим смирением поосторожней. Как-то по-другому, а не резо- нерски, не дидактически. И если смотреть вперед, то ведь ГЛАВНОГО его преступления здесь нет. Оно в нем зарыто. Оно еще беспробудно спит.
Так что вы, не отступаясь, нажимайте на реальность. По возможности сгущайте ее, сводите в узлы эпизодов, событий, чтобы интересно было в ней участвовать нам, читающим. А ваш нравственный, так сказать, рост проявится сам собой. В оценке того, что видите, и в чем так или иначе участвуете...
Есть ли результаты анализов, касающихся вашего здоровья?
Вы так лихо продиагностировали себя в нашем последнем разговоре, но это должно все-таки подтвердиться специали- стами.
Ищу человека, который привезет две тысячи долларов Вла- димиру Френкелю.
Да, фото в журнале – Таня, которая шлет вам привет.
А.З.
 
Женщины

В России без сопровождения контролера ни одна женщина не пройдет по зоне. Даже сотрудницы в форменной одежде – медич- ки, бухгалтерши, цензорши, психологи, – чтобы дойти от лагерных ворот до своего кабинета или выйти на территорию по служебной надобности, всегда вызывают мужчину-мента. Инструкция.
В нашей интерзоне была медичка – Наташа. Высокая, стройная, с пышной грудью и походкой от бедра. Когда по громкой связи раз- давалось: «Проводите женщину. Свободный, зайди в санчасть», – все зэки, находящиеся в тот момент вне помещений, прилипнув к решеткам забора локальных участков, устремляли жадные взоры на дверь санчасти. И пока Наташа дефилировала мимо жилых ба- раков, сотни глаз раздевали ее догола под ахи, вздохи и возбуж- денные сексуальные фантазии изголодавшихся по женскому телу сидельцев. Она была далеко не красавица, но никто и не смотрел на ее лицо. Главными объектами внимания были ее сиськи и все, что так соблазнительно двигалось ниже талии. Не думаю, что где- то еще она имела такой успех у мужчин. Особо озабоченные по женской части бегали в медпункт, даже расчесав укус от комара, только бы потереться рядом с медичкой, хотя бы и в присутствии ментов.
Молодые, здоровые, сильные мужчины долгие годы без женской ласки, не говоря уже о физиологии, переносят это лишение по- разному. Есть такие, что не выдерживают и скатываются до педе- растии. Гомосексуалистов вычисляют быстро, и, пользуя их, пла- тят, как проституткам, сигаретами, едой, телекартами. Большинст- во же удовлетворяется онанизмом. В лагерях широкий ход имеет порно. Конечно, это запрещается. Но в любой зоне зэки тесным кругом по ночам смотрят порнофильмы. Не отрывая глаз от экра- на, они украдкой, через карман или прикрывшись одеялом, теребят свои причиндалы и выбрасывают вместе со спермой скопившуюся сексуальную энергию. По развешенным наутро свежевыстиранным трусам всегда можно было определить, у кого ночью был «сеанс». Счастливчиков, к которым на длительную свиданку приезжают же- ны, – единицы.
Собираясь на встречу с женушкой, они частенько слышат зави- стливое напутствие: «Ты давай там, потрудись в кровати за всех нас!».
 
В израильских тюрьмах работает много женщин. На должностях от простых ключниц в бараке до главного оперативника и даже за- местителя начальника тюрьмы, что просто немыслимо в россий- ских зонах. И их положение тут отличается кардинально. Они не просто ходят по всей тюрьме, но и нисколько не боятся оставаться наедине с большим количеством зэков. Конечно, их так же пожи- рают раздевающими взглядами, но никто не позволяет себе ника- ких сальных шуточек в их присутствии, и тем более – хлопнуть по заднице или схватить за грудь. Все знают, что сотруднице доста- точно намека на приставание, чтобы возбудить уголовное дело за сексуальное домогательство и попытку изнасилования. И зэк рас- крутится еще на один немалый срок. Такие случаи бывали, и не раз. Женщины-тюремщицы подчас сами провоцируют изголодав- шихся зэков: вихляют задом, расстегивают пуговицы на форменной рубашке так, чтобы видна была грудь, могут прийти на работу в короткой юбке без трусов, или обтянуться прозрачной кофточкой и лосинами, чтобы выставить наружу все свои женские прелести. Одеваться в стиле шлюхи – присуще почти всем израильским тю- ремщицам. А уж если они еще и на начальственной должности, то зэкам требуется немало смекалки и такта, чтобы обаять стерву, сидящую в каждой из них, и добиться решения какого-либо своего вопроса, входящего в компетенцию этих дам в погонах. Как напи- сал в своей поэме «Москва – Петушки» Веничка Ерофеев: стер- возность – это как высшая стадия ****овитости. Очень подходяще к сотрудницам израильских тюрем...
Я меняю уже четвертый лагерь в Израиле. И во всех вижу кар- тину, какой никогда не бывает в российских зонах: разгуливающие по тюрьме беременные женщины. Молодые девахи, когда уже пе- рестают влезать в форменную одежду, приходят на службу в лоси- нах-трикушниках и растягивающихся на любой размер блузках, плотно облегающих их животики.
– Ты на каком месяце, красавица? – поинтересовался я однаж- ды у социальной работницы нашего отряда, подхватив ее на лест- нице, когда она взбиралась по ступенькам, обняв ладонями огром- ный арбуз своего живота.
– Восьмой уже идет, – переводя дыхание, благодарно улыбну- лась в ответ глазастая марокканочка, тряхнув кудряшками рассы- панных по плечам волос.
– Ты зачем на работу ходишь? Тебе же рожать скоро!
 
– Я уже три дня в отпуске. Пришла забрать кое-что из кабинета. То есть все семь месяцев беременности она обязана была каж-
дый день приходить на службу в тюрьму, в экстремальную обста- новку, где среди заключенных немало психически неуравновешен- ных людей, способных на самые непредсказуемые поступки. Брань, крики, драки, резня – тут обыденное явление. Все эмоциональные переживания мамаши, конечно, отражаются на ребенке, которого она носит в себе. Мне всегда хотелось посмотреть на этих мужи- ков, позволяющих своим женам работать в тюрьме, а тем более, когда те на сносях!
Я уже основательно огрубел в лагерном жесткаче, но когда встречаю в тюремных коридорах этих хрупких, еще мало чего смыслящих в жизни дев;х, вышагивающих утиной походкой с ла- дошками на животах, – меня охватывает чувство отеческой нежно- сти и возникает желание сделать для них что-нибудь приятное...

Конспект

Зорин подарил мне несколько компакт-дисков с лекциями о. Ме- ня, когда мы встретились в Москве после моего освобождения из интерзоны. Эти пластинки сейчас со мной. Олег, мой сокамерник, однажды заметил, как я перебираю диски у себя на нарах, и попро- сил посмотреть.
На следующий день, вернувшись с работы, я принял душ, пере- оделся в домашнее и блаженно растянулся на шконке под венти- лятором. Ко мне подошел Олег и молча положил на матрас стопку дисков.
– Уже все посмотрел? – спросил я, убирая их в тумбочку. – Или не пошло?
Олег с первых дней нашего знакомства позиционировал себя истинным иудеем и почитателем каббалистического учения. Он даже регулярно участвовал в конкурсах знатоков Торы, проводив- шихся между заключенными израильских лагерей. Надо сказать, это совершенно не вязалось с его внешним видом. Он был, что на- зывается, «славянский шкаф»: светловолосый, голубоглазый могу- чий атлет – гора мышц, неохватная ширина плеч, разрывающая майку мощная грудь и ноги-столбы. Его подельник, тоже мой сока- мерник, – еще крупнее: на две головы выше и с таким объёмом мускулатуры, обросшей жирком за шестнадцать лет отсидки, что
 
заходил в камеру боком и, пригнув голову, чтобы не сшибать кося- ки. Однако при такой комплекции оба были весьма подвижные ре- бята, владели искусством рукопашного боя.
– Умный мужик этот Мень. Я слышал о нем. Его же убили, вро- де? – заговорил Олег, почесывая затылок. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Но ничего нового я не услышал. Все христианское учение – не больше, чем скупая выжимка из иудаизма. Сам Иисус был стопроцентный иудей, и все, что он говорит в Евангелиях, это цитаты из ТАНАХа. Я не хочу задевать твои религиозные чувства, но он просто один из многих проповедников, бродивших в то время по Иудее, увлекая за собой толпы фанатиков, ожидающих прише- ствия Машиаха, который освободит народ Израиля от римского владычества и откроет всему миру правду Божию. Пора бы тебе вырасти из христианских штанишек. Не спорь. Ты просто очень многого не знаешь. Я тебе для начала дам одну книжку. Она, уве- рен, заставит тебя задуматься о том, во что и в кого ты веришь. Почитай, потом пообщаемся.
Олег протянул руку к своей тумбочке, плотно забитой книгами, и выудил оттуда небольшую книжицу в мягкой обложке.
– Пусть тебя не смущает имя автора. Ты, главное, вникни в со- держание.
Приняв от него книжку, я прочел на обложке: Дэн Браун, «Пер- вый Меровинг».
– Это тот самый, который автор «Код Да-Винчи» и прочих псев- доисторических бестселлеров, по которым сняты фильмы? – спро- сил я.
– Да. Но это не художественная литература. Это исследование появления христианства, основанное на подлинном историческом материале...
После ужина я залез на свою «пальму» и открыл Дэна Брауна. Книжка состояла из двух частей. В первой была подробно описана история инквизиции, построенная на документальных свидетель- ствах из ватиканских архивов.
А вторая была посвящена личности Иисуса Христа и первым христианам. Я сразу начал со второй и забыл о времени – на- столько текст увлек меня. Когда перевернул последнюю страницу, на часах было почти пять утра.
Ничего подобного мне никогда не доводилось ни читать, ни слышать от кого-нибудь.
 
Олег оказался прав: я действительно задумался о своей вере, вообще о христианстве как об историческом явлении. У меня воз- никло желание законспектировать, выписать из этой книжки основ- ные моменты, зацепившие мою твердую еще недавно веру и заро- дившие сомнения в самых главных христианских догматах. Как же мне не хватало сейчас рядом о. Александра Борисова, или Зорина, или Френкеля. Но я надеялся при первой же возможности погово- рить с ними обо всей этой «дэн-браунщине».
Следующие две ночи я потратил на выписки.

Дэн Браун

; Новый Завет как исторический документ, описывающий не- которые эпизоды из жизни Иисуса Христа, появился спустя де- сятки лет после его распятия.
Иисус, как и Сократ, не написал сам лично ни одного слова. Поэтому вполне вероятно, что в течение первых десятилетий после смерти Иисуса его учение распространялось только уст- но, путем так называемого «катехизиса» (поучения, наставле- ния). Нравственное учение Иисуса Христа излагалось в форме легко запоминающихся афоризмов. Эти подлинные или мнимые изречения Иисуса в сочетании с драматическими событиями его биографии обретали живые краски народных притч, и таким об- разом возникла устная традиция, обладающая явными признака- ми фольклора. Именно отсюда, из этого с трудом поддающегося ныне расшифровке переплетения изложения действительных фактов с плодами народной фантазии, черпали «биографы» Ии- суса материал для своих Евангелий.
Существуют, однако, и другие, значительно более веские причины того, что учение Христа не излагалось письменно. Они связаны с тем, что первые приверженцы Иисуса не порывали с иудаизмом. Напротив, они тщательно соблюдали все правила религии иудейской, посещали Храм, словом, подчеркивали свою правоверность на каждом шагу. Даже их вера в приход Спасите- ля – Мессии в принципе не противоречила иудейской традиции, поскольку основывалась на пророчествах Ветхого Завета. Лишь в одном они отличались от ортодоксальных иудеев: они верили, что предсказанный библейскими пророками Мессия уже появился на земле в облике Иисуса Назорея.
 
Говоря о причинах сорокалетнего отсутствия письменных свидетельств о жизни и учении Христа, необходимо учитывать также настроение, в каком жили назореи после смерти своего любимого учителя. Это было состояние религиозной экзальта- ции, порожденной верой в скорое возвращение Иисуса, который, вернувшись, осудит неправедных и создаст Царство Божие на земле. Из Евангелия от Матфея следует, что это должно было произойти совсем скоро.
Однако шли годы, люди рождались и умирали, а ожидаемый день Господень не наступал. Христиан, с полным доверием ожи- давших своего Спасителя, начали терзать чувства горечи и со- мнения. Они стали задумываться над вопросом, почему Иисус не вернулся на землю, как обещал. Вместе с тем проснулся инте- рес к его биографии; ведь в том, что он делал, говорил, пережи- вал, скрывается, быть может, разгадка, которая укрепит их пошатнувшуюся веру. В такой обстановке начали появляться описания жизни и учения Христа, задачей которых было от- стаивать, объяснять и доказывать, что Иисус действительно был Мессией.
Церковь утверждает, что христианская традиция достоверна, поскольку она восходит от апостолов – современников и учеников Иисуса. Однако авторство новозаветных текстов – проблема, не решенная окончательно и до сего дня. Из 27 книг канонического Нового Завета, 19 ученые не признают сочинениями тех авторов, которым они приписываются.
; Все Евангелия, по замыслу их авторов, не являлись биогра- фическими сочинениями и преследовали иные цели. Более того, оказалось, что даже сообщаемые евангелистами сведения вы- зывают сомнения. Ведь установлено, что они не из первых рук, хотя лица, считающиеся их авторами, должны были все расска- занное там знать по личным наблюдениям. Между тем эти яко- бы очевидцы событий, а также их друг и летописец Лука, – все они использовали чужие источники. Сегодня мы знаем уже, чем это объяснить. Евангелия написаны не Матфеем, не Марком, не Иоанном, и может быть, даже не Лукой. Их создали и собрали из разных письменных источников и устных преданий другие, неиз- вестные нам авторы, чьи подлинные имена мы, должно быть, так никогда и не узнаем.
Итак, авторы Евангелий не были очевидцами событий.
 
; Но есть еще Деяния, а также сборник посланий, приписы- ваемых св. Павлу, св. Петру, св. Иакову, св. Иоанну, св. Иуде.
Филологические исследования показали, что из 14-ти посла- ний Павла, лишь часть можно считать подлинными. А что до остальных посланий, приписываемых Павлу, то уже ясно, что они принадлежат неизвестным авторам, которые по обычаю того времени назвались именем апостола, чтобы придать большую значимость своим доводам.
Главное в учении Павла – вера в то, что Иисус Христос явля- ется Богом, который ради искупления первородного греха чело- вечества позволил себя распять, воскрес, вознесся на небеса и со дня на день вернется, чтобы установить Царство Божие на земле. Все, что Павел знал об Иисусе, он слышал от других, в основном от его ревностных последователей, которые в своих восторженных воспоминаниях изображали его сверхчеловеческим существом.
; Многие ученые прямо заявляют, что ни одно из Посланий (кроме некоторых Павловых) не принадлежит указанному в кано- не автору. Это, как выражаются специалисты, «псевдоэпигра- фы». Нельзя уже установить, кто приписал авторство их соот- ветствующим апостолам – сами авторы или более поздние пе- реписчики. Возможно, что Послания были какое-то время ано- нимными, что способствовало возникновению подобных ошибок или сознательных мистификаций.
Авторы Посланий исторически достоверны. Но это не были апостолы. Они не знали лично Иисуса и не могут считаться очевидцами его жизни и деяний.
; Христианские общины, выраставшие как грибы по всему средиземноморскому побережью, приобретали все новых адеп- тов, но в представлении этих неофитов Иерусалим был уже ка- ким-то экзотическим городком где-то на краю света. Они по сути дела не имели понятия о том, кем был Иисус в действи- тельности, какова была его судьба. Но вести из иудейской про- винции доходили скудные, искаженные и сильно поблекшие от расстояния. Что касается очевидцев событий, появлявшихся иногда в эллинских метрополиях, то шансы встретиться с ними были поистине ничтожны. Ведь их было очень немного, а количе- ство христиан насчитывалось уже тысячами и тысячами. Кроме того, эти истинные или мнимые спутники Учителя рассказыва-
 
ли о нем лишь то, что он творил чудеса, погиб на кресте и вос- крес. Его земная биография их не интересовала. Типичным при- мером тут является Павел. Из его Посланий, то есть из самых древних документов христианства, тогдашний читатель узна- вал об Иисусе лишь то, что он был распят и потом воскрес. Для людей, привыкших мыслить конкретными, осязательными об- разами, такой вакуум был невыносим. И народная фантазия за- полняла его, создавая легенды и притчи, полные обаяния и глу- бокого смысла. Таким образом, постепенно создавалась агио- графическая биография божественного Учителя, основанная на смешении фактов с вымыслом. Пищу для этого фольклорного творчества верующие черпали не только из собственных чая- ний и надежд, но и из древних мессианских традиций иудаизма и из греческих религиозных мистерий. Таким образом, чуть ли не сразу же после смерти Иисуса началось то слияние еврейских и греческих элементов, из которого возникла, в конечном итоге, новая религия. В ее основе лежала христология, сформулирован- ная Павлом.
; Откуда Павел знал все то, что он с такой страстью и без- апелляционностью внушал другим? На каком основании он вы- ступал от имени еврейского пророка из далекой Галилеи, знако- мого ему разве только понаслышке?
Павел уверял, и, должно быть, сам глубоко верил в это, что Иисус явился ему на пути в Дамаск и сам поручил ему эту мис- сию. Беда в том, однако, что ему поверили не все, и многие пря- мо упрекали в том, что он самозванный апостол. Что хуже все- го, его претензии отвергались и руководителями иерусалимской общины, о чем свидетельствуют конфликты личного и доктри- нального характера между ним и такими ведущими представи- телями нового учения, как Петр, Иаков Праведный, Варнава и Иоанн Марк. Вряд ли бы они так сурово критиковали доктри- нальные отклонения Павла и назначали ему покаяние в Иеруса- лимском храме, если бы они всерьез относились к его утвержде- ниям, что он избранник самого Иисуса.
Действительно, Павел мог в глазах своих современников вы- глядеть самозванцем.
Он, в сущности, создавал новую религию, новую теологию вдали от сферы влияния иерусалимских назореев, в совершенно иной социальной, этнической и культурной среде.
 
В этой его религиозной концепции Иисус имеет мало общего со странствующим учителем из далекой Галилеи или с еврей- ским Мессией, как его изображали назореи.
; В Новом Завете Мария появляется крайне редко, оставаясь на заднем плане. Евангелисты и представить себе не могли, что Мария, будучи женщиной, могла сыграть сколько-нибудь значительную роль в драматической жизни Иисуса. Она рисова- лась им такой же, как и все ее современницы в Галилее: скромная семитская женщина, подчиненная мужу, поглощенная без остат- ка домом и детьми. Для Матфея и Луки просто не существовало теологической проблемы пожизненной девственности Марии, им и в голову не приходило, что употребляемое ими выражение
«брат Господень» может впоследствии толковаться непра- вильно и его следует уточнить. Таким образом, становится по- нятным, почему в первые столетия существования христиан- ства не было и речи о культе Марии.
Когда же под влиянием существовавшего на Востоке с незапа- мятных времен культа богини-матери в христианстве начала появляться тенденция к возвеличиванию Марии, она встретила сопротивление со стороны некоторых христианских деятелей. Тертуллиан, например, считал, что Мария, родив Иисуса, жила затем с Иосифом нормальной супружеской жизнью. Ориген ут- верждал, что у Иисуса были родные братья и сестры. Даже Иоанн Златоуст и Блаженный Августин не были убеждены в непорочно- сти Марии, то есть сомневались в доктрине о ее пожизненной девственности.
В середине пятого века состоялись два Вселенских собора в Эфесе, древнем центре культа богини-матери – Артемиды. Под давлением потомков почитателей Артемиды соборы постано- вили, что Мария являлась «Божьей родительницей». Обстанов- ка, в которой удалось провести эту резолюцию, была не только бурной и напряженной, но порою и гротескной. Сторонники культа Марии обеспечили себе победу следующим способом: у входа в помещение, где проходил собор, они выставили охрану, не пропускающую внутрь представителей оппозиции. Епископы, на которых не распространялись эти ограничения, приходили в пылу споров в такое возбуждение, что осыпали друг друга про- клятиями, таскали за бороды и пускали в ход кулаки. До нас дош- ли рассказы очевидцев этих событий.
 
Архиепископ Никифор пишет: «Флавиан (противник культа Марии) был избит Диоскуром кулаками и пинками ногой в живот и умер три дня спустя». Монах Зонарес изображает эту сцену еще более красочно, утверждая, что Диоскур, в полном епископ- ском облачении, лягался, «как дикий осел» и угрожал епископам мечом. Были дни, когда заседание собора кончалось общей пота- совкой между монахами, священниками и верующими, в то время как епископы прятались под скамьями.
Греческая Артемида с течением времени превратилась в Эфесе в типичное восточное божество. В Малой Азии с незапа- мятных времен существовал культ Великой Матери. В соот- ветствии с этой традицией эфесская Артемида стала богиней плодовитости и кормилицей человечества. И именно на разва- линах старого храма Артемиды построили первую церковь в ис- тории христианства, посвященную Богоматери – Деве Марии.
Культ Марии быстро перекинулся в Италию. Папа Сикст Третий построил в Риме базилику Санта Мария Маджоре на месте храма, посвященного богини-матери Юноне-Люцине, посещавшегося мно- гими римлянками. Он хотел отвлечь их таким образом от языческо- го культа и склонить к поклонению Деве Марии. Это типичные при- меры конформизма христианской Церкви, которая, встречая глубоко укоренившиеся языческие верования или древние культовые места, всегда умела ловко приспособить их к своим нуждам.
После исчезновения языческого культа богини-матери про- стые люди все сильнее ощущали потребность какого-нибудь материнского посредничества между ними и Богом, потреб- ность в ком-то нежном и снисходительном, к кому они могли бы обращаться со своими человеческими делами, бедами и невзго- дами, искать утешения и поддержки.
; Чтобы понять, как могла возникнуть вера в воскресение Иисуса, необходимо помнить об особенностях мышления людей древнего мира. Предположение, что человек может физически подняться из могилы, не было для них чем-то необычным. Это одна из древнейших эсхатологических идей человечества – ве- рования Египта, Персии и некоторых сект иудаизма. Телесное бессмертие проповедовала также религия Заратустры, в осо- бенности митраизм, являвшийся в первые века нашей эры опас- ным соперником христианства. Митраизм главное ударение де- лал в своих догмах на обещании воскресения усопших.
 
; Евангелия писали разные люди, по-разному смотревшие на вещи, неудивительно поэтому, что Евангелия представляют собой конгломерат противоречий, недомолвок и расхождений. Это обстоятельство тревожило даже некоторых основополож- ников христианства. Блаженный Августин, например, заявил: «Я бы тоже не верил Евангелиям, если бы мне не повелевал авто- ритет Церкви». Лютер занял в этом вопросе еще более уклон- чивую позицию, давая своим сторонникам следующую инструк- цию: «…если возникает какая-нибудь трудность относительно Священного Писания и мы не сможем ее разрешить, то нам про- сто не нужно касаться этого вопроса вообще».
; В древности нередко приписывали крупным деятелям и мо- нархам божественное происхождение. В этой обстановке легко понять, почему так быстро произошло обожествление Иисуса, тем более, что большинство его приверженцев воспитывалось в атмосфере эллинской культуры, где подобные верования су- ществовали с незапамятных времен.
Реальное ядро Евангелий – историческая личность Иисуса, во- круг которой происходила кристаллизация мифов. И можно ска- зать, что вехами евангельских сказаний является горсть голых фактов из жизни Иисуса. Прежде всего это факт распятия. Ибо невозможно предположить, что кто-нибудь из восторженных при- верженцев Иисуса мог придумать историю о его столь позорной смерти. Это была жестокая истина, которую пытались сгла- дить при помощи теологических и эсхатологических толкований.
Итак, можно считать несомненным то, что Иисус был плот- ничьим сыном и жил в галилейском городке Назарете до той по- ры, когда, вероятно, на него снизошло какое-то религиозное озарение; что он проповедовал в Галилее и Иерусалиме, собирая вокруг себя множество горячих приверженцев, но и наживая вра- гов, он восстановил против себя религиозные и светские вла- сти, был распят, а после его смерти случилось нечто, заста- вившее его близких поверить, что он воскрес. Вот и все. Ос- тальное – уже не история, а христология, богословие и мифы.
Христос религии совершенно не похож на пророка Иисуса, странствовавшего по палестинской земле.
; Принято считать, что появление Иисуса было как бы де- маркационной линией, разделившей историю Иудеи на две раз- личные эпохи.
 
Но ведь в восприятии тогдашних евреев и римлян это было совсем не так. Современники Иисуса не придавали такого значе- ния факту его существования. Все, что происходило до и после Иисуса, имело своим источником одну и ту же социальную, по- литическую, экономическую и религиозную обстановку в Иудее в последние десятилетия ее истории…
Мессианские идеи иудеев и христиан встречали среди деклас- сированных социальных рядов чрезвычайно благодатную почву. Угнетенная беднота эллинских городов была на редкость пред- расположена к принятию учения о Спасителе и о «Царствии не- бесном на земле», ибо, казалось, только сверхъестественные си- лы могут изменить ее жизнь к лучшему. Поэтому количество приверженцев Иисуса быстро росло. Повсюду возникали многочис- ленные их общины. Христианские общины представляли собой братские товарищества, прибежища для тех, кто ощущал свою социальную бесприютность в жестоком и чуждом мире Римской империи. Большинство верующих привлекало в христианстве учение о любви к ближнему и обещание освобождения от земных мук. И что, пожалуй, самое главное – новая религия делала их братьями среди братьев, помогала им вновь обрести чувство собственного достоинства. В свете этих фактов и историче- ский Иисус, и Христос религии предстает как символ жестокого времени, которое его породило. В его краткой драматической биографии нашли отражение извечные страдания рода человече- ского и неугасимая вера людей в окончательную победу справед- ливости на земле. Христианство не было в истории человечест- ва чем-то исключительным и необъяснимым, не было сверхъес- тественным явлением…

Записная книжка

Размышляю о прочитанном над выписками из Дэна Брауна.
Все это можно смело назвать антихристианским трактатом. Но почему-то мой православный дух не возмутился, а все довольно стройно и убедительно изложенные там аргументы и обилие при- веденных свидетельств и цитат из исторических документов, на- оборот, породили кучу вопросов.
И главный из них: а в то ли я верую?
 
Чем отличается моя вера в Богочеловека Иисуса Христа от ве- рований мусульман, индусов, буддистов, конфуцианцев, идолопо- клонников откуда-нибудь с острова Пасхи? Ведь и они с младых ногтей свято веруют, что их бог самый правильный, а кто-то и во- обще не знает других богов...
Нерелигиозный человек, прочитав эту книжку Дэна Брауна, мо- жет легко принять заложенную в ней мысль, что христианство – не что иное, как грандиозная мистификация. Любую религию в исто- рии человечества можно назвать мистификацией, убедив себя в том, что религия создана для того, чтобы держать толпу в повино- вении, ведь искусство управления любым обществом всегда сво- дится к организации идолопоклонства в том или ином виде.
Я вдруг понял, что очень мало знаю об истоках своей религии. Что, кроме перечитанного много раз Евангелия, заученных молитв, крестика на шее и обращений к невидимому Богу в непростые мо- менты своей жизни, к Богу, которого меня научили называть Иису- сом Христом и Спасителем, – моя вера ни на чем более не осно- вывается. Богообщение, духовный опыт для меня не более чем общие слова, абстрактные понятия. Настоящей вера может быть только тогда, когда она становится верой личной, когда осознаешь, что у тебя есть свой, личный Бог, а не обязательный объект все- общего поклонения.
Вот думаю сейчас, что я мало чем отличался от тех народных масс Римской империи первых веков нашей эры, принявших уче- ние о Спасителе. Ведь меня так же привлекло в христианстве уче- ние о любви к ближнему, обещание освобождения от земных мук, вера в окончательную победу справедливости на земле. В христи- анских общинах я обрел братское товарищество, прибежище для своей души, ощущавшей социальную бесприютность в посткомму- нистическом российском беспределе, в жизни, чуждой мне настоль- ко, что и сам оказался в ряду деклассированных элементов, не же- лая быть государственным рабом. Придя в Церковь, а потом ока- завшись в монастыре, я как ребенок верил всему, чему меня учили священники и монахи, вычитанному в святоотеческих книгах и все- возможной духовной литературе. Помню, с каким неофитским горя- чим энтузиазмом спорил с атеистами, агностиками и иноверцами, доказывая истинность православия. А теперь вот вся эта убежден- ность улетучивается куда-то. Значит, не настоящей была вся вера моя христианская.
 
И Дэн Браун оказался просто триггером – неким спусковым крючком, спровоцировавшим поток религиозных сомнений...
Однажды на таежный скит, где мы жили вдвоем со старым ие- ромонахом Феофаном, прикатил на тракторе подпитой мужичок из ближайшей деревни. Опустив топоры, мы оседлали верхние брев- на сруба, в которых выбирали пазы по черте, и поздоровались с редким в нашей глухомани гостем.
Мужик, похоже, был настроен на долгий разговор. А может быть, чутка перебрав, заехал покуражиться перед монахами. Он прита- щил из кабины большущего соленого язя, шлепнул его на широкий пень возле сруба, затем вынул из кармана пиджака бутылку водки и поставил ее рядом с рыбиной.
– Давайте выпьем, святые отцы, – обратился он к нам, раздавив каблуком сапога сигарету, выпавшую у него изо рта. – Я вот хочу про Бога у вас спросить.
Отец Феофан ласково улыбнулся ему и ответил:
– Водочку-то забери с собой. Не пьем мы сегодня. Надо еще три венца поднять до темноты. – А потом, слезая с бревна на леса, сооруженные вдоль стен сруба, с лукавинкой в голосе спросил: – А про Бога-то что хошь знать?
Мужик расставил в раскоряку ноги, упер в бока кулаки, наклонил голову к плечу, и вызывающе задрав подбородок, со смешком вы- крикнул:
– А он вообще есть, Бог-то ваш?
Отец Феофан внимательно посмотрел на этого нежданного гос- тя и, по-доброму усмехнувшись, сказал:
– Коли веришь, то есть. А ежели не веришь, то, стало быть, и нету...
Я сейчас чем-то напоминаю себе этого мужика. По большому счету, он ведь приехал тогда Бога искать...

Письмо от Владимира Френкеля

Здравствуйте, Алексей! Вы спрашивали, читал ли я Дэна Брауна. Нет, не читал, и даже не очень хочется. Я слышал, ко- нечно, о его сочинениях, но я равнодушно и даже подозрительно отношусь ко всему, что связано с какими-то тайнами, кодами, закрытыми архивами... Вообще со всем, что превращает исто- рию в какой-то детектив.
 
Ваши сомнения в вере и в самом богоявлении основаны в ос- новном, как я понял, на писаниях Дэна Брауна или подобных ему авторов.
Отвечу на ваши выписки из Дэна Брауна.
Скажу сразу: вы слишком быстро и слишком решительно де- лаете выводы, и в этом ваша проблема, поскольку выводы, как правило, неосновательны. И это касается не только вопросов веры, но и истории.
История – наука, как всякая другая, и без знаний некоторых методологических основ легко попасть впросак, что вы и де- лаете совместно с Дэном Брауном, который вовсе не историк.
«Изыскания» Дэна Брауна находятся примерно на уровне со- ветского курса «научного атеизма», который прежде всего не- научен. Почему изложение вами его взглядов напомнило мне со- ветский учебник научного атеизма, хотя Дэн Браун его, конечно, не читал?
Очень просто.
Этот учебник выражает взгляды Маркса и Энгельса на исто- рию религии, а их взгляды, естественно, находились на уровне общепринятых в середине 19-го века. Но с тех пор эти взгляды безнадежно устарели, именно с научной точки зрения. Ничего обидного для Маркса и Энгельса здесь нет, они были людьми своего времени и разделяли взгляды этого времени. Если бы в Советском Союзе их учение не стало религией, а они сами – не- пререкаемыми авторитетами во всем, то «научные атеисты» не излагали бы в учебниках эти давно устаревшие взгляды и теории.
Но, как видим, и на просвещенном Западе, пусть не в научной среде, к которой Дэн Браун не принадлежит, а, так сказать, в
«профанной», все еще господствуют взгляды на историю рели- гии, принятые в 19-м веке.
Что же это за взгляды? В основном они сводятся к «школе Вельгаузена», немецкого историка, жившего в первой половине 19-го века. Это так называемая «гиперкритическая школа». Она возникла потому, что в 19-м веке историю древнего мира знали еще плохо, зато делали категорические выводы из неверных по- сылок, принятых еще в 18-м веке, т.е. веке Просвещения. В чем же основные черты этой школы, которые как раз и копирует Дэн Браун и ему подобные дилетанты?
 
Прежде всего в том, что все что угодно объявляется «ми- фом», «фольклором» или «поздней вставкой», то есть все, что не укладывается в схему атеистического Просвещения. Далее: любое сходство религий в богослужении, гимнах, текстах объ- является «заимствованием», «компиляцией» и т.д.
Современная историческая наука все это давно отвергла, вне зависимости от веры или неверия конкретных ученых. Сейчас религию анализируют, исходя из самого учения, не сводя все к
«заимствованию». Скажем, миф – это вовсе не выдумка, а опре- деленное миросозерцание. А библейские тексты принципиально отличаются  от  мифологии.  Называть  евангельские тексты
«фольклором» и «народной фантазией» может только крайне невежественный человек.
Откуда Д.Б. взял, что Евангелия написаны через сорок лет? Наоборот, сейчас ученые установили, что большинство новоза- ветных текстов записаны до разрушения Храма, то есть со- временниками Христа.
Алексей, у меня нет ни времени, ни желания подробно анализи- ровать ту невежественную ахинею, что несет Дэн Браун. Он не сам ее выдумал, а списал у какого-нибудь Ренана, и это еще в лучшем случае. Какие такие «документы» он приводит, на каких
«основывается»? Никаких «документов» о рождении христианст- ва, кроме Евангелий, не существует.
Главное, чего не понимает Д.Б., это того, что христианство, как любая религия, основывается на вере, а не на каком-то экс- татическом состоянии, длившемся почему-то сорок лет (что невероятно), а потом, мол, апостолы спохватились и стали со- чинять Евангелия. На вере в то, что Бог послал Спасителя, своего Сына, который и был Мессией и своей смертью и воскре- сением искупил человеческий род. Никто не заменял одно Писа- ние на другое, наоборот – явление Христа и было исполнением Писания. И догматы основывались на существовавшей прежде вере, были ее четким словесным выражением, а не утверждали что-то новое.
Так что надо определиться – если мы верующие христиане, то верим во Христа как Сына Божия, и в Воскресение Христово как искупление человека. А не в того Иисуса, о котором пишет Дэн Браун, т.е. просто хорошего человека. Это – ересь, отверг- нутая Церковью в четвертом веке, – арианство.
 
Но что делать, если человек не верит в Христа как Сына Бо- жия? Что ж, имеет право, но тогда не надо называть его хри- стианином.
Так что надо выбирать.
Совсем немного о «проблеме» Богородицы. Это, конечно, то- же по Дэну Брауну?
Никакой «проблемы» нет. Марию никто не объявлял «боги- ней», и культ языческих богинь здесь ни при чем. Якобы ранние христиане не знали культа Святой Девы?
А почему мы так уверены? В любом случае христиане изна- чально верили в Иисуса как Христа, Сына Божия, а это значит, что та Дева, что родила Иисуса от Духа Святого, была живым Храмом Божием – буквально.
И это не могло не вызвать осознания своей веры, что Мария
– особая заступница перед Богом. Еще о Д.Б.
Не сердитесь, но мне стало смешно, когда я опять прочел, что Дэн Браун, мол, действительно работал в архивах Ватика- на и там такое открыл!..
Как ни странно, именно ваша уверенность, что вы – критиче- ски мыслящий, делает вас легковерным, в данном случае к фан- тазиям Дэна Брауна, ни в каких «архивах», конечно, не работав- шим. Как историк по образованию, я знаю, что уметь читать источники – это искусство, и ему надо учиться. Иначе получит- ся отсебятина и дилетантство в духе Дэна Брауна, который, конечно, не является ни историком, ни богословом, а просто пи- сателем-фантастом.
И, повторю, надо выбирать. Если вы верите во Христа как Сына Божия, то нельзя верить Дэну Брауну и ему подобным. Если не верите, то не надо называть себя христианином. Если вы раз- деляете почитание Девы Марии (или по крайней мере не против этого почитания – вера может быть и потом), то вы православ- ный. Если категорически не разделяете, то это протестантст- во, тогда не называйте себя православным. Мы можем, по нашей слабости, не вмещать всей полноты церковной веры, но если мы ее не отвергаем, то мы христиане. Если сознательно отвергаем, то – нет.
С Богом! Храни вас Господь!
Владимир.
 
Обязон
В прошлом месяце мы не работали недели две. Была череда праздников. Сначала еврейский Новый год, потом – Йом Кипур, и вслед за ним – праздник Суккот, длившийся восемь дней. Потом случилась резня в бараке, и все сидели закрытые, по камерам. В оставшиеся не- сколько дней месяца удалось заработать шекелей четыреста.
За день до кантины всем русским работягам посланец от поло- женца разнес по камерам списки того, что нужно купить в ларьке на общак. Напротив моего имени было написано: пять телекарт и блок
«Мальборо». По деньгам выходило, что все заработанное я дол- жен был отдать на общак.
«Наверно, положенец меня с кем-то перепутал. Он же знает, что мы полмесяца не работали, и зарплата мизерная», – подумал я, направляясь в общаковую хату.
Я вообще впервые сталкиваюсь с подобным раскладом. Когда полгода назад я приехал в эту зону и вышел на промку, мне сказа- ли, что с каждой зарплаты нужно отдавать минимум пять телекарт на общак. Помню, как я тогда удивился. Нигде и никогда, ни в Рос- сии, ни в здешних тюрьмах, где мне довелось посидеть, не было такой постановы, когда зэку указывают, чего и сколько принести на общак, а тем более – работяге с его зарплаты. За исключением тех случаев, когда проигрался или как-то иначе задолжал по лагерной жизни. Уделить что-то на общак – всегда было делом доброволь- ным, и те, кто счел для себя это необходимым, делали это в меру своих возможностей...
Положенец выслушал меня и раздраженно ответил:
– Ты же сам отказался, когда тебе предлагали закрыть зарплату на полную кантину. Так что теперь это твои проблемы, если денег не хватает. Пять карточек в месяц с каждого – это обязон. Мне по- фиг, с зарплаты ты их купишь или на бикуре* занесешь. И вообще, я что-то не вижу благодарности за то, что тебя на такое хорошее место устроили. Чо, доброту за слабость принимаете?!
Да, действительно, вариант полной кантины – 1500 шекелей – есть всегда. Начальник цеха ценит русских работяг. Он пошёл на неофициальный договор с положенцем, что зарплата у наших бу- дет всегда, даже если какое-то время цех будет простаивать.

* Бикур – посещение, свидание (здесь: в тюрьме) (ивр.)
 
Он убеждался не раз, что русские потом перекроют вдвойне любую норму, и заказы будут выполнены качественно и в срок. По- этому он смело платил эти авансы тем, за кого говорил с ним по- ложенец. Но я и мой напарник Гриша отказались участвовать в этой комбине, и нам начисляли зарплаты только за реально изго- товленную продукцию. Мы не хотели быть у кого-нибудь в долгу. Мало ли что с нами может случиться: кто-то заболеет, попадет в штрафной изолятор, или цех станет по какой-то причине, а долг будет висеть. К тому же мы видели, на что идет потом добрая по- ловина этих авансированных денег. Работяги несли на общак уже не по пять, а по десять телекарт, с нагрузкой в один-два блока са- мых дорогих сигарет.
– Послушай, мне же и в хату надо что-то купить, да и кое-какую необходимку по личному. Нет у меня возможности сейчас уделить на общее.
– Ты чо, на совесть мне давить собрался? – повысил голос по- ложенец. – Тебе сразу сказали, когда ты на промку вышел, что у нас обязон уделять на общак. Я знаю, что в других лагерях не так. Но у меня – так. Если тебе что-то не нравится, пиши бумагу на пе- ревод и вали в другой лагерь!
– Я услышал тебя, – поднялся я со стула, понимая, что продол- жать разговор не имеет смысла.
Мысли о переезде в другую зону у меня были и раньше. Глав- ная их причина в том, что единственный человек, который навещал меня в тюрьме, – Владимир Френкель, – не может так далеко ез- дить ко мне из Иерусалима.
Своей машины у него нет, а чтобы добраться до этой тюрьмы на общественном транспорте, нужно выходить из дома часов в пять утра, и то не факт, что он успеет ко времени посещения. Да и воз- раст у дядьки уже немалый, чтобы мотаться через полстраны ради тридцати минут свиданки через стекло. Когда я находился в тюрь- мах в центре страны, он мог запросто приезжать ко мне в удобное для него время.
После сегодняшнего разговора я понял, что не хочу здесь больше оставаться.
В конце концов, я никому ничего не должен.
И дело не в общаке. Где бы ни сидел прежде, я всегда считал, что уделить на общак – святое дело. Потому что знал, для чего он собирается.
 
Из общака греются* штрафной изолятор, лагерная больничка, собирают тех, кто уходит на этап, поддерживают старых каторжан и бедолаг, попавших в трудное положение, когда нет помощи с во- ли и здоровья, чтобы работать в лагере. В российских тюрьмах из общака всегда уделяется внимание тем, кто стоит на «дороге», обеспечивая связь между камерами, оплачивается правильная движуха шнырей и баландеров, которые могут затянуть в камеры запреты и прочую необходимку; а также подкармливают надзира- телей и сотрудников администрации зоны за определенные услуги и послабление режима.
Общак можно сравнить с важнейшим центром в теле человека, который обеспечивает нормальную жизнедеятельность всего орга- низма. Каждому первоходу в первые же дни его пребывания в ла- гере разъясняют, для чего собирается общак. Для стремящихся чем-то стать в преступном мире объясняют по понятиям. В общаке
– суть воровской идеи. Что такое общак? Общак – это братва. Уде- ляя на общак, ты уделяешь на усмотрение братвы. Не братве, а на усмотрение. Что такое братва? Это круг заинтересованных лиц, кому не безразлична судьба арестантов. В чем они заинтересова- ны? В распространении воровской идеи. В чем суть общака? Один котел, одна голова. Куда приход – оттуда уход; и какой приход – такой уход. Всё – в один котел. Вся братва – в один котел. Но ре- шает, куда это все пойдет, один человек – положенец: тот, кто в ответе за людей в тюрьме, на зоне, в городе.
О том, для кого и на что собирается общак в этой зоне, я с трудом могу себе объяснить. Когда кто-то из работяг, подвиснув с курехой, обращается за поддержкой на общак, чаще всего слышит в ответ, что с сигаретами на торбе туго, и ему отказывают. При этом перед каждой кантиной обращаются к тем же работягам с призывом: «Братцы, надо поднять общее!» – и раздают списки, по которым каждый по блоку сигарет минимум должен купить и принести на общак.
Удручает и наводит на нехорошие мысли ежедневная картинка:
«убитый» наркотой положенец и его ближнее окружение. Неужели они протравливают общак? Это уже совсем неправильно. В России спрос за такое от воров очень суровый. Там в зонах наркоманов не допускают смотреть за общаком и не ставят на «положение».

* Греть – материально помогать (тюремный и лагерный жаргон)
 
Тот, кто в ответе за арестантские судьбы, всегда должен быть в адеквате, чтобы разрулить по сути любой рамс, контролировать всю движуху в лагере и решать вопросы с администрацией. Я уже не помню, когда в последний раз видел нашего положенца трез- вым. Он даже из хаты редко выходит.
Я не вправе что-то предъявить ему по понятиям, а тем более, не сумею потом обосновать эту предъяву. Для этого есть воры в зако- не. До них, конечно, доходит все, что творится в лагерях. Вот пусть они и определяют, что почем. Я просто больше не желаю вариться в этом наркоманском котле. Ехать мне еще очень долго. Надо сме- нить обстановку.
На пересылке, на Владимирском централе, в ожидании этапа в Мордовию, я расспрашивал одного старого каторжанина о том, ка- кие там лагеря, как и чем живут в них зэки. Он рассказал, а в конце добавил: «Братишка, неважно, где сидеть. Важно – с кем!».

Больничка

Вчера видел волю! Подошла очередь, и меня повезли в город- скую больницу на обследование, по направлению тюремного лепи- лы, который еще полгода назад заподозрил у меня рак.
Три конвоира неотступно сопровождали меня всю дорогу. Еще перед посадкой в маленькую п;сту-автозак меня заковали в наруч- ники и кандалы и не снимали их до возвращения в тюрьму. Так я и ходил по коридорам больницы среди вольняшек со скованными перед собой руками, гремя о кафель цепью кандалов. Браслеты с рук сняли ненадолго лишь один раз, когда меня принимал врач в смотровом кабинете.
Автозак припарковали на стоянке для больничного транспорта вблизи от входа здания. Выбравшись из п;сты, я жадно всматри- вался во все, на что падал мой взгляд. Кино! Реальный мир за тю- ремными стенами представлялся ожившими картинками с телеэк- рана, которые неожиданно приобрели объем, множество новых оттенков, звуков и запахов. Я разглядывал людей, их движение, действия, словно выпущенный из клетки на прогулку дикарь. Мне даже не верилось, что я когда-то мог вот так, как пробежавший ми- мо меня парень в шортах и тенниске, свободно перемещаться в любом направлении, ловко запрыгнуть за руль своей машины и, газанув, лихо вырулить с парковки.
 
На меня, конечно, бросали любопытные взгляды. Но этих людей больше волновали свои болячки, заботы и проблемы, чем зако- ванный по рукам и ногам зэк в оранжевой робе. Все-таки это боль- ница, место тоже скорбное в какой-то мере.
Мой иврит уже позволял понять многое из разговоров снующих вокруг и сидящих в очередях пациентов. В ожидании приема я око- ло получаса просидел в общем коридоре. Народ обсуждал свои домашние дела, моду, покупки, повышение цен, сплетничали о со- седях, артистах и политиках. Я слушал их и с завистью думал: у каждого из них есть свой дом, семья, наполненный ежедневными хлопотами обиход, и все они обладают таким великим счастьем – свободой! Отгоняя прочь арестантскую тоску-печаль, я под эти раз- говоры снова задумался о том, как может сложиться моя жизнь, найду ли и я свой дом, когда выйду из тюрьмы через пятнадцать лет. И проживу ли столько? Чертов рак!..
Меня попросили раздеться по пояс, лечь на кушетку, и обильно намазали живот какой-то скользкой жидкостью. Доктор присел ря- дом на стул и, вооружившись подобием компьютерной мышки, принялся медленно водить ею по всему животу. При этом он не сводил глаз с монитора какого-то сложного аппарата, громоздяще- гося рядом с кушеткой.
Закончив бегать по мне мышью, он отмотал с бобины метра полтора бумажного полотенца и, протянув его мне, сказал:
– Вытирайся и можешь одеваться.
По акценту я понял, что врач – «русский».
Пока я стирал с себя эту процедурную смазку, он что-то быстро написал в моей медицинской карте, потом пощелкал по клавишам компьютера и, повернувшись от стола на крутящемся кресле, то- ропливо заговорил со мной на русском языке:
– Небольшая злокачественная опухоль имеется. Ее желательно как можно быстрее удалить. Надо еще биопсию сделать. Ты согла- сен на операцию?
Я раздумывал недолго, вспомнив, как меня крючило от боли.
– Да, согласен.
– О’кей. Ставлю тебя в очередь. Да, еще у тебя там камушки в почках. Так, песочек пока. Я тебе выпишу таблетки, попьешь, и они должны выйти сами, естественным путем при мочеиспускании. Всё. Будь здоров!
 
Пациент, то есть я, его больше не интересовал. Встав с кресла, он подошел к двери, выглянул в коридор и пригласил на свой ме- дицинский конвейер следующего.
– Руки! – подошел ко мне один из конвоиров, держа перед собой разомкнутые кольца стальных браслетов, и защелкнув их на моих запястьях, кивнул головой на выход.
Обратный путь к автозаку по коридорам больницы я шел нароч- но медленно, желая еще хоть немного продлить свое пребывание на «воле». Я ободряюще подмигивал болящим в очередях и широ- ко улыбался встречным женщинам, одаривая оценочным оглядом их фигуры и наряды.
На парковке мне разрешили выкурить сигарету. Я присел на по- рожек открытой дверцы автозака и, выпуская струйки дыма изо рта, фотографировал глазами вольные картинки впрок. Неизвест- но, когда еще у меня получится побаловать ими свой взор. Аре- стантская судьба непредсказуема...

Несия*
Я был один в камере, только проснулся, когда забежал сиделец из русских и начал что-то рассказывать, спотыкаясь через слово. Этот забитый мужичок из соседней хаты отсидел уже лет восемь, и столько же было у него впереди. Его шпыняли все, кому не лень. Роль безотказного и безропотного шныря он принял давно, и порой казалось, что он был рожден для этого. За годы угнетения он оту- пел и приобрел дурные привычки, рожденные угнетением. Лекси- кон его был беден, дар красноречия отсутствовал, так что его мыс- ли приходилось конструировать из междометий, выражения лица и отрывочных восклицаний.
– Слышь, Писатель, эт самое... как его... положенец, короче, и еще с ним... это вот... ну, того... мусор;, блин...
Переспросив его раз десять, я наконец выяснил, что произошло. Во дворе была разборка между нашими и местными. В ход пошли заточки. Русские заштыряли какого-то должника. Прибежали менты и закрыли в ШИЗО положенца и еще двоих его приближенных.
Я вышел из хаты, чтобы узнать от более вменяемых арестантов все подробности, но не успел ни с кем связать и двух слов.

* Несия – поездка (ивр.)
 
В барак залетели «маски-шоу» – куча ментов в закрытых шле- мофонах, с дубинками, с рюкзачками за спиной. Всех загнали по камерам. Намечался тотальный шмон.
Однако устроили его только у русских. В нашу камеру ввалилось несколько этих «черепашек-ниндзя», и всех заковали в наручники. Потом по одному заводили в туалет и обыскивали, раздевая дого- ла, заодно осматривая тела на наличие ссадин и порезов. Пере- вернули всю камеру. Выпотрошили баулы, перещупали и прозво- нили сканером матрасы и подушки, рассыпали и перебрали про- дукты, раскрутили телевизор, DVD, лампы дневного света на по- толке, выгребли все из тумбочек, переломали все столики и само- дельные полочки – короче, классический погром. Шмон-бригада угомонилась только часа через три, полностью разорив наше аре- стантское хозяйство, которое по крупицам налаживалось годами.
Порядок наводили долго. Многое придется восстанавливать за- ново, а что-то потеряно безвозвратно. Старые сидельцы давно научились философски относиться ко всякого рода утратам. А уж шмон – это вообще обычное, регулярное мероприятие в тюремной жизни. Это как своеобразная игра: ээки что-то прячут, менты это ищут, и тут кто кого перехитрит-переможет...
Я уже месяца два как подал просьбу о переводе в другую зону, в центре страны, и в любой день могли меня заказать на этап. Об этом все знали. Пока положенец был в штрафном изоляторе, братва уговаривала меня остаться, думаю, что не без его подачи.
– Писатель, ты бы повременил с переездом. Сам видишь, наро- ду мало. Подожди, пока русские подтянутся, хаты заполним, тогда и езжай. А может, передумаешь? Где еще в зонах такие заработки есть?..
Но я внутри себя уже попрощался с этой зоной и тяготился каж- дым проведенным здесь днем. Этот призыв к арестантской соли- дарности не нашел никакого отклика в моей душе.
А тем более, что в этой как бы просьбе сквозила малоскрытая угроза: если уедешь, то можем объявить тебя, что сломился из ла- геря в трудный час для русских, и курсанем* про это братву там, куда ты приедешь. Будешь там под вопросом.
Я не очень-то боюсь физической опасности, но слишком сильно ощущаю духовное зло.

* Курсануть – сообщить (жаргон)
 
И когда концентрация его вокруг меня становится удушающей, я, знаю по опыту, – могу потерять контроль над собой и совершить не- мало глупостей с трагическими иногда последствиями. А второй раз соскочить с пожизненного заключения мне уже и Бог не поможет...
Рано утром, сразу после проверки, отрядник принес письмо от Френкеля и сказал, что у меня сегодня поездка.
– Одевайся. Через час у тебя несия. На больничку едешь.
А минут через двадцать к дверям камеры подошел дежурный по лагерю офицер, назвал мою фамилию и, оглядев камеру, спросил:
– Ты что, еще не собрался? Давай быстрее! Два баула – не больше! У тебя десять минут.
«Так больничка или этап в другую зону?» – растерянно подумал я, и пока соображал, офицер уже отошел от камеры, и я не успел ничего выяснить.
Переложить из тумбочки в баул шмотки, книги, мыльно-рыльные принадлежности и прочую мелочевку – было делом пяти минут. Я свернул постельное белье, одеяло, сунул все это в баул, переодел- ся в арестантскую робу и стал прощаться с теми, кто проснулся.
– Ты баулы-то на фига собрал? Может, еще вернешься, если на больничку едешь? – спросил Олег, хотя прекрасно знал о моем желании уехать из этой тюрьмы. Мы с ним откровенничали иногда.
– Сомневаюсь, что вернусь... – ответил я.
Открылась дверь камеры, и в сопровождении отрядника и кон- войного офицера я направился к выходу из барака. Остановившись у общаковой хаты, я окликнул по имени одного, другого, но все мертвецки спали. Всю ночь в их хате гремела «дискотека», и гуж- бан утих только под утро... Прощальных слов с братвой у меня не получилось.
– Так куда я еду? – допытывался я у конвоира, пока мы шли по тюремным коридорам.
Я вопрошал вдогонку – он шагал далеко впереди и только отма- хивался в ответ: мол, скоро узнаешь.
В момент, когда мне отпирали дверь транзитной камеры-сборки, вдруг пронзительно завыла сирена. Причем не одна, а как мне по- казалось, из нескольких мест. И это был не мацав хирум – тюрем- ный сигнал о чрезвычайном происшествии. Звук этих сирен мне живо напомнил сигналы воздушной тревоги, которые двадцать лет назад я ежедневно слышал во время ракетных обстрелов Израиля из Ирака.
 
И я не ошибся. Сирены еще выли, когда раздались один за дру- гим два мощных «баха» о землю совсем недалеко от тюрьмы. Я почувствовал, как слегка содрогнулись стены и пол.
«Война, что ли?» – подумал я, с сожалением понимая, что нику- да сейчас не уеду...

Письмо от Владимира Френкеля

Здравствуйте, Алексей!
Посылаю обещанный календарик с церковными датами и обра- зок-поздравление со Святой Землей, где мы все живем.
О моих стихах. Спасибо за высокую оценку, и вы действи- тельно их глубоко прочли. И, верно: стихотворение «Доживем до Страшного Суда...» – аллюзия на Иерусалимскую синематеку.
Одно только смущает – вы как-то сразу переводите стрелку со стихов на самого автора. А вот не надо этого делать. По- эзия, лирический герой и автор, конечно, связаны, но не тожде- ственны. В принципе. Потому что искусство начинается с вооб- ражения, выдумки, с духовного эксперимента. Поэт – разведчик на минном поле, я уже это писал. Иначе его стихи были бы ин- тересны только психологам и психотерапевтам.
У Пастернака где-то есть мысль, что по-русски «врать» – скорее нести лишнее, чем обманывать. Вот с этого «лишнего» и начинается искусство. Да, оно имеет отношение к действи- тельности, но – преображенной. У того же Пастернака в «Док- торе Живаго» есть сцена, где Юрий Андреевич, после вынужден- ного отъезда Лары с Комаровским, пьет спирт и пишет стихи. И вот в этих стихах Лара уже не совсем та Лара, что сейчас уехала, а преображенная поэтической стихией.
Вот прямая цитата из «Доктора Живаго» (не о «вранье» – это из «Охранной грамоты»), где Юрий Андреевич пишет стихи после отъезда Лары:
«Он пил и писал вещи, посвященные ей, но Лара его стихов и записей, по мере вымарок и замены одного слова другим, все дальше уходила от истинного своего прообраза...
Эти вычеркивания Юрий Андреевич производил из соображе- ний точности и силы выражения, но они также отвечали внуше- ниям внутренней сдержанности, не позволявшей обнажать слишком откровенно лично испытанное. [...]
 
Так [...] вместо кровоточащего и болезнетворного в них появ- лялась умиротворенная широта, подымавшая частный случай до общности всем знакомого. Он не добивался этой цели, но эта широта сама приходила...»
Здесь и описан тот самый процесс преображения – жизни в ис- кусство, через аскезу, «не позволяющей обнажать...», – к широте.
Мне кажется, что современное искусство, увлеченное ложной идеей непременной «выразительности», забыло об аскезе и о преображении, и вываливает на нас все, что накопилось в душе. Впечатление, конечно, получается сильное и «выразительное», но при этом болезненное и неприятное. А главное – искусства не получается. Все равно, как если бы нас пригласили на концерт знаменитого скрипача, а вместо музыки при входе жахнули бы скрипкой по голове. Да, «впечатление» было бы сильное, но не было бы искусства.
Это, впрочем, в сторону, мой выпад против «авангарда». Я думаю, именно такой авангардистской поэтикой и руководство- вались девахи, исполнившие «панк-молебен» в храме Христа- Спасителя. И добились своего: прославились.
Кстати, к теме. Я нашел в интернете рассказ Зорина о тор- говле в храме Христа-Спасителя книгой (хвалебной) о Сталине. И его реакция на это. И еще статью (не помню, чью), что в иных православных храмах уже есть «иконы» (!!) Сталина. Чудовищно!
Конечно, я разделяю чувства Зорина и вообще подлинно ве- рующих людей по отношению к этой мерзости. Да, это кощун- ство, другого слова не подобрать. Изображение, и тем более в виде «иконы», хари антихриста (или его представителя) в хри- стианском храме! И даже есть священники, что это поощряют. Не говоря уже о мирянах. Что ж, како веруют... Или во Христа, или в Князя мира сего. И, разумеется, патриарх обязан был бы прекратить это безобразие.
Всё так. Но... тут-то и появляется «но».
А как же быть с вышеупомянутыми девицами? Разве их крив- ляние – не такое же кощунство? (Не будем спорить, какое боль- ше.) Пусть это кощунство как бы с «другой» стороны. Так что ж? Дьявол многообразен. Так почему же у них нашлось столько защитников? Почему бы не назвать и то, и другое – кощунст- вом? А не приписывать девицам какой-то там «протест», «сме- лость», и всего лишь «неканонично» помолились, как умели, мол.
 
Вот что меня удручает – эта «партийность». Раз, мол, они
«наши», против Путина, то простим им все, и явное намеренное кощунство объявим смелым протестом. А с другой стороны – то же: ну, подумаешь, миллионы жертв Сталина и его режима, зато Церковь возродил! Нет уж, если справедливо осуждаете одно, так надо и другое, такое же кощунственное.
Увы, это очень напоминает позицию русской «прогрессивной» интеллигенции в последние десятилетия царской власти. Ко- нечно, они осуждали Союз русского народа и т.д., а вот с рево- люционерами, бомбометателями, террористами, грабителями банков – ну, немножко осуждали. Но все же те – смелые борцы с проклятым самодержавием, за трудовой народ, значит, надо все- таки все им прощать.
Вот и сейчас так: раз за «свободу», за «слабых» (т.е. тех же террористов), за «прогресс», то – наши, и им все можно.
Так вот и рождается двойная мораль. Тогда получили большеви- ков. А сейчас что получат?
Еще немного о поэзии. Я, наверно, несовершенно выразил свою мысль, когда сказал о «вранье» в творчестве. Разумеется, по- эзии, как и вообще искусства, не может быть без души художни- ка. Конечно, он «выражает все-таки свое», как вы пишете. Иначе и быть не может. Иначе это будет просто ремесленничество, или в лучшем случае стилизация. Но, выражая свои чувства, ос- новывая свое искусство на реальной, прежде всего своей жизни, художник преображает эти чувства, этот мир, строит, созда- ет особый, свой художественный мир.
Где может происходить и то, чего в реальности не было (а могло быть), и он сам (т.е. уже лирический герой) – иной, не сов- падающий с автором. Вот с этого преображения и начинается искусство, это и есть то самое «вранье». Так что в наших суж- дениях противоречия нет.
Я как-то прикинул, что если предположить невероятное: в будущем появятся исследователи моей поэзии, то они же с ума сойдут, если начнут сравнивать сюжетные коллизии в моих стихах с моей действительной жизнью. Ничего совпадать не будет, все выдумано.
Хотя и не совсем: просто это другой вариант той же жизни.
Так что будем осторожны. И оценивать будем все же стихи, а не поэта.
 
Вот вы пишете об одиночестве в моих стихах, а значит, и в жизни. Может, и так, а может, и не совсем так. Метафизиче- ское, внутреннее – вероятно. Да, был бы одинок, если бы не Гос- подь рядом с каждым из нас.
Алексей, я письмо все же заканчиваю, чтобы не разбухло. Посылаю стихи. Говорите, нет радости? А в этих? И кажет-
ся, что-то из них я уже посылал.
 

Цин;к*
 
С Богом! Вл.
 

Ракетные обстрелы из сектора Газы продолжались до вечера, и все это время я сидел на баулах в транзитной камере. Про меня, похоже, забыли, даже еды не принесли. Но я был рад этому неча- янному одиночеству после многошумной барачной кутерьмы и на- сильственного общежития. Я и не напоминал о себе. У меня были сигареты, в кране – вода, а проголодаться я еще не успел.
Я достал свои записки, принялся перечитывать всё, что накро- пал в израильских застенках, и настолько ушел головой в тексты, размышляя о композиции, главной стержневой линии и вариантах развития своего повествования, что забыл и про этап, и про все свои нынешние заморочки. Когда загремел засов и в открытых дверях камеры возникло двое тюремщиков, я с сожалением ото- рвал глаза от черновиков и не сразу понял, что им нужно от меня.
– Бери баулы и пойдем обратно в отряд. Ты никуда не едешь, – усталым голосом произнес один из офицеров, прислонившись пле- чом к дверному косяку.
Я не знаю, что на меня нашло: прорвалась ли сдерживаемая го- дами ненависть к лагерщине, освеженная только что прочитанным в записках об интерзоне, где административный беспредел заставлял иногда грызть решетку от бессильной ярости, или нежелание воз- вращаться в прежнюю обрыдлую клеть. Я вскочил со скамьи, и гля- дя в упор на этих израильских униформистов, разразился крепким русским матом, обложив лагерную систему и изнасиловав в извра- щенной форме всех ее сотрудников. Войдя в раж, я сымпровизиро- вал знаменитый малый матерный загиб Петра Великого, который на одном духу выругивал по пьяни Сергей Есенин.

* Цин;к – штрафной изолятор (ивр.)
 
Жаль, что мне был неизвестен большой матерный загиб, со- стоящий из двухсот шестидесяти слов. Говорят, что кроме Есенина, им владел только «советский граф» – Алексей Толстой. Но изра- ильским ментам хватило и малого, чтобы от удивления отвисли челюсти и полезли на лоб глаза. Конечно, они поняли, что я их как- то очень сильно оскорбляю и, возможно, даже угрожаю. Но, честно говоря, не ожидал, насколько точно буду понят.
– Вот это да-а! – вдруг услышал я ответную реакцию на чистом русском языке, когда повисла пауза после моей финальной фразы, в которой я с особым удовольствием полил мочой все мусорское сословие, назвав их гнойными пидорами. Один из сотрудников ока- зался русскоязычным, и все высказанное мной понимал от первого до последнего слова. И, как выяснилось, это был местный Кум – замна- чальника оперативного отдела лагеря. Отлепившись от дверного ко- сяка, он шагнул в камеру и с тихой угрозой произнес:
– Не-ет, дружок! В отряд ты сейчас точно не пойдешь. Сначала ты у меня в ШИЗО посидишь. – Потом обернулся, и перейдя на ив- рит, громко сказал: – В цин;к его!..
Мне дали семь суток штрафного изолятора и закинули в двух- местную камеру, разрешив взять с собой только постельное белье и предметы личной гигиены. Но, копошась в бауле, я ухитрился запихнуть за пояс под рубаху тетрадь и сунуть в карман авторучку.
В цинк; я снова оказался один, к большому своему удовольст- вию. Можно будет спокойно обмозговать сложившуюся ситуацию, разобраться в своих желаниях, но самое главное – писать без не- престанной суеты, дерготни и нервотрепки общих камер.
Решил начать с писем. Обернув простыней вонючий дермати- новый чехол матраса, я уложил его на железобетонные верхние нары. Вместо подушки свернул валиком одеяло и засунул его в на- волочку. Электрического освещения в камере не было. Днем, кро- ме падающего из коридора, свет проникал через небольшую дыру в потолке, размером с человеческую голову; а ночью – только че- рез решетки на дверях и на узком оконном проеме в стене, выхо- дящем в тот же продол между камерами, где круглые сутки горели лампочки.
Я улегся на живот, головой к решетке оконца, к тому краю нар, на который больше падал свет из коридора, и, подоткнув под грудь подушку, кинул мысленный жребий – кому первому написать из тех оставшихся адресатов, кто еще откликается на мои послания...
 
Письмо к Зорину

Здравствуйте, Александр! Немало писем к вам я написал из штрафного изолятора мордовской интерзоны. Вот и тут от- метился. Схлопотал семь суток ШИЗО. Сижу пока один, а точ- нее – лежу, тут в изоляторе нары с утра не пристегивают зам- ком к стене, как в России, и можно весь день валяться.
Для большинства зэков ШИЗО – это наказание, страдание, и они нервно мотыляются по камере, желая как можно быстрее вырваться из этого склепа лишений. А мне – наоборот: это как подарок, чудесная возможность уединения и тишины, когда не- спешно текут мысли, устаканиваются все душевные волнения, и лента памяти прокручивает по кадрам прожитое.
У Владимира Френкеля есть замечательное стихотворение под названием «Письмо». Может быть, оно вам знакомо, но я все же приведу его здесь, поскольку там очень точно выражено мое нынешнее состояние. Удивительное созвучие.

ПИСЬМО

Я это письмо пишу издалёка, от такой тишины, Что невозможно даже себе представить.
Здесь никто не шумит, тем более – нет войны, Никаких событий не происходит, и только память,
Лишь она присутствует. Всё, что каждый из нас Может вспомнить, это и есть основа,
Это наша душа, которая про запас
Что-то копит и копит, не торопясь, без слова,
То есть без лишних слов, и жестов, и даже слез, Хоть душа, конечно, задумчива и печальна...
Я пишу письмо, а чт; в нём, на этот вопрос
Не могу ответить – это наша с душою общая тайна.
Уже два года я пытаюсь описать то, из чего вопросов к себе больше, чем ответов. Наверно, та самая главная тайна души и заставляет меня водить пером по бумаге, в надежде, что тща- тельный обзор содеянного и пережитого поможет мне рас- крыть её.
 
Часто смысл происходящего с нами сегодня становится по- нятным через внимательный огляд прошлого.
В последнее время стал задумываться о смерти. Странно даже, мне еще и полтинника нет, да и жизнь люблю. Но мысли о том, что смертный час может настать в любой день, и с чем я пойду в вечность, – порой сбивают и стопорят заведенный жиз- ненный ритм. Об этом так хочется иногда поговорить с кем-то, но в узах подобного собеседника-содушника встретить – боль- шая редкость и удача. То, что о. Александр Мень называл ин- теллектуальным голодом, остается неутоленным годами. Я скоро разменяю десятку, и впереди еще пятнадцать с хвости- ком лет. Вот эти письма, недолгие телефонные разговоры с вами, с Френкелем и с моим одноклассником Пашей – вся моя от- душина в данное время. Бывает, ловлю себя на нехорошей мыс- ли: Зорин с Френкелем уже люди пожилые, обоим за семьдесят, – помрут, и оборвутся столь значимые для меня нити с воли, с теми, с кем можно сверить осмысление своего бытия. А когда по лагерю тут и там сверкают ножи и заточки, усмехаюсь про се- бя: не факт, приятель, что эти дорогие старики уйдут в мир иной раньше тебя...
По первому российскому телеканалу все еще обсуждают ис- торию с этими панкушками «пусси райот», которые устроили дерзкий перфоманс в храме Христа-Спасителя в Москве. Стран- но, что вы их оправдываете и даже защищаете. «Девушки про- сто помолились в своем стиле Богородице, чтобы она убрала Путина», – пишете вы в письме.
Нет, дорогой вы мой человек, это было продуманное кощун- ство, намеренное оскорбление чувств верующих людей. И не со- мневаюсь, что акция была проплачена. Я хорошо знаю эту публи- ку, сам был таким. Крайний бесстыдный эпатаж на кураже ради
«минуты славы» и пары баксов – вот главная мотивация их по- ступков. Само название этой группировки – Pussy Riot – в пере- воде с английского сленга (а это не что иное, как сленговая фишка) означает «буйные ****ы». И возмущение православных людей очень даже понятно.
Но вот представьте, Александр, на минуту такую картину: вы приходите в церковь, ставите свечки за здравие, за упокой души ваших близких, устремляете взор на образа и начинаете молитвенный разговор с Богом.
 
И вдруг видите: к царским вратам, перед алтарным иконо- стасом выскакивают размалеванные, в клоунских нарядах деви- цы, трясут сиськами, вихляют задницами под бренчание гитар и истерично выкрикивают: «Мать-Богородица, избавь нас от Пу- тина!».
Зачем?! Зачем это делать в храме и в такой форме? Вы представляете, если бы что-то подобное эти девицы устроили в мечети? Сомневаюсь, чтобы они долго прожили после этого. А тут они получат пару лет общего режима максимум, если вооб- ще не отделаются условным сроком. Но уж если попадут на зо- ну, бывалые зэчки им доходчиво там пояснят разницу между лю- бовью Божьей и животной...
Френкель собирается в Россию. Он летит в Питер, но обяза- тельно приедет в Москву. О. Александр Борисов благословил мне немного деньжат и искал оказию. Владимир намерен встре- титься с ним, чтобы забрать это вспоможение.
Очень жду отклика на мои последние опусы. Давно нет писем от вас. Грешу на почту и лагерную цензуру. Или недосуг и полно своих забот?
Пишите! Поклон Татьяне. Храни вас Бог! Алексей.

Шизоидные будни

В здешнем штрафном изоляторе, как и в России, курить запре- щено. Но все курят, курят в открытую, а не тайком от надзирателей, которые сами и передают сигареты из камеры в камеру.
Хулию – баландеров – в цинок не пускают, и дежурные менты сами раздают еду через кормушки в дверях, подкатывая тележку с бачками к каждой камере, и разносят кипяток, бегая по продолу с электрочайником. По первому требованию приносят бутылки с во- дой и продукты из холодильника. Забавно слышать, как кто-нибудь из надзирателей после раздачи пищи и кипятка обходит камеры и чуть не с мольбой просит: «Больше ничего не нужно? Я уже могу посидеть спокойно? Спасибо!..»
Когда кто-то из ментов отказывается выполнять просьбы, мест- ные израильтосы и арабы добиваются своего через крики и угрозы написать жалобу, позвонить адвокату. Требуя сигареты, жалуясь на пайку, на отсутствие в ШИЗО какого-то бытового предмета, при- вычного средства гигиены, на ответ: «В цинк; это не положено!» –
 
они чуть не в истерике начинают орать: «Израиль – это демократи- ческая страна! Нам по закону полагается в тюрьме то-то и то-то». Такой железный аргумент в устах еврея-израильтянина еще как-то можно понять, но когда то же самое орут с пеной у рта арабы, я невольно хмыкаю про себя. Любой араб, проявляя в общении лю- безность и дружелюбие, на самом деле ненавидит евреев и нико- гда не признает это самое государство Израиль. И даже будучи израильскими гражданами, обладая теми же правами, они мечтают только об одном: изгнать всех евреев со своей палестинской зем- ли, и в гробу они видели всю эту западную демократию. Их мозги устроены совершенно иначе.
Слушая эти «концерты», я сразу вспоминаю российскую зону, особенно штрафной изолятор, где провел немало времени. Попро- бовали бы там эти камерные крикуны заикнуться о демократии и правах заключенных! Дубинками, которые в народе называют «де- мократизаторами», их бы усердно обработали так, что до конца своего срока они не смели бы даже и помыслить о каких-то там своих правах. В российских зонах этот овощ не растет...
На третий день закончилось мое одиночество. Примерно моего возраста местный еврей затащил в камеру два больших баула и сразу потребовал у надзирателя телефон.
Телефонный аппарат с длинным шнуром, укрепленный на тележ- ке, надзиратели катали от камеры к камере по очереди на опреде- ленное время или как договорятся между собой арестанты. Находя- щимся в цинк;, в режиме штрафного изолятора, телефонные разго- воры не полагаются. Звонить по телефону разрешено тем, кого за- крыли в изолятор на положении афрад;*, что схоже с российским ре- жимом ПКТ – помещение камерного типа, но с гораздо большими по- слаблениями. Находящимся в афрад; разрешено не только курить, звонить по телефону, но и пользоваться всем своим арестантским имуществом из баулов, отовариваться в тюремном ларьке.
Элиран, мой первый изоляторный сокамерник, затянул через кормушку в дверях внутрь камеры шнур с телефонной трубкой и, высунув руку, принялся щелкать по кнопкам притуленного снаружи аппарата, набирая один за другим номера. Отзвонившись, он про- тянул мне трубку:

* Афрад; – букв.: разделение, разлучение (ивр.), здесь: изоляция.
 
– Будешь разговаривать? У нас еще пятнадцать минут. Потом заберут телефон до вечера.
Я был весьма рад воспользоваться возможностями привилеги- рованного сокамерника. Надзирателей, похоже, не очень-то волно- вало то, что в одной камере сидят арестанты с разными режимами. Заметив через щель кормушки меня, сидящего на корточках с трубкой в руке, дежурный мент молча прошел мимо...
Нам принесли кипяток. Элиран извлек из баула собранный на этап продовольственный набор: чай, кофе, сахар, печенье, консер- вы и одноразовую посуду.
– У тебя сигареты есть? – спросил он, помешивая в картонных стаканах залитый кипятком молотый кофе.
– Ночью добил последнюю пачку, – ответил я, борясь с не ос- тавляющим меня желанием стрельнуть сигарету у соседа, с мо- мента его появления в камере.
Элиран порылся в другом бауле и, обернувшись, бросил мне на колени пачку «Мальборо».
– Кури!
Я поблагодарил, легко подавив родившееся прошлой ночью на- мерение бросить курить.
– Кто хочет в душ? – послышался с продола голос начальника изолятора.
В российских тюрьмах и лагерях баня – один раз в неделю. В штрафном изоляторе выводят мыться каждую камеру отдельно. Здесь, в цинк;, тоже купаются по очереди, но каждый день. В жару могут выводить и два раза в день, минут на десять.
Перед выходом из камеры мы просунули руки в кормушку, над- зиратель застегнул на запястьях наручники и только после этого открыл дверь. Пройдя несколько метров по коридору, мы оказа- лись в душевой, разделенной кирпичными перегородками на четы- ре тесные кабинки. Каждая из них закрывалась дверью-решеткой. Нас завели по одному в смежные кабинки и через запертые на ви- сячие замки решетки сняли с рук браслеты.
Накинув и обернув вокруг арматурин решетки полотенце и сня- тую одежду, я крутанул барашки кранов, торчащих из стены. После смрадного удушья штрафной камеры каждая клетка моего тела с благодарностью отозвалась на заструившуюся из лейки д;ша про- хладу. Закрыв глаза, я кайфовал, размышляя о том, как мало по- рой нужно человеку, чтобы почувствовать себя счастливым...
 
Афрад;

Через неделю меня перевели на режим афрад;, также на семь дней, и позволили занести баулы. Элиран уехал в другой лагерь, и я снова наслаждаюсь одиночеством.
Взялся переписывать начисто свои черновики. Многое было на- писано на подвернувшихся клочках бумаги, квитанциях из кантины и вырванных из разных тетрадей листках. Все эти картинки-главы были без названий, просто пронумерованы, и теперь, следуя сю- жетной линии, я выстраивал хронологию описанных событий.
Настроив свое старенькое карманное радио на любимую волну, я под классический рок 60-х и 70-х «учительским» почерком копиро- вал свои опусы, сидя на нарах.
Высыпав фигурки, я примостил на коленях шахматную доску, ставшую теперь моим письменным столом.
Этот процесс меня затянул так, что я забыл о стенах штрафного изолятора, о сумятице своих насущных переживаний, о том, что еще пятнашку с гаком мне чалиться в этих иноземных узах...
Сегодня, во время часовой прогулки, приходил Кум, который упек меня в цинок после того взрывного матерного загибона.
– Не надоело еще в этом клоповнике сидеть? В отряд не хочешь вернуться? – спросил он, приглаживая свою блестящую на солнце лакированную прическу.
– Я жду этапа. На фига таскать баулы по тюрьме туда-сюда. От- сюда и поеду, – ответил я.
– Больше трех недель в изоляторе держать не положено. Так что ты по-любому в отряд вернешься.
– Короче, начальник, если до конца месяца я не уеду в другую тюрьму в центре страны, то объявлю голодовку.
– Ну-ну... – задумавшись о чем-то, посмотрел на меня Кум, и не сказав больше ни слова, ушел.
– И про больничку не забудьте! – крикнул я ему вдогонку.
Я по-прежнему маялся животом и готов был лечь под нож на опера- ционный стол хоть сегодня...
После обеда я поймал телефон и сделал пару звонков в Москву. Пообщался со своим одноклассником Пашей и отцом Александром Борисовым. Я очень хотел, чтобы они познакомились. И вот сегодня узнал, что Паша приезжал в храм, где служит о. Александр, и даже исповедался у него.
 
Радостно стало на душе от того, что встретились близкие мне лю- ди, и что я из тюрьмы умудряюсь пересечь жизненные пути хороших людей. Дай Бог, чтобы это знакомство проросло во что-то благостное для обоих. Прежде всего для Паши. Он редко бывает в церкви, и об- щение с таким проникновенным, умным и добрым священником, как о. Александр Борисов, уверен, помогло бы ему стяжать мир в душе, которого всем нам так не хватает в суете и заботах.
Поговорить с Пашей толком не получилось. Нешутейно разбуя- нился молодой арабес, которого утром привели в изолятор. С пер- вых минут своего появления в цинк; он непрестанно орал и изры- гал проклятия и ругательства на арабском и на иврите. Чего он до- бивался, я так и не понял, но шум от него был зело доставучий. Сорвав до хрипоты голос, он принялся руками и ногами долбить в железную дверь камеры, повыкидывал через кормушку на продол все, что только сумел найти у себя в камере: кружку, мыло, зубную пасту, бутылки с водой, остатки еды, туалетную бумагу. А затем ему пришло в голову поджечь матрас.
Когда из его камеры потянуло на продол едким дымом, прибежа- ли «маски-шоу», человек восемь. Буяна вытащили на продол, залив камеру водой из пожарного шланга. Потом проволокли брыкающее- ся тело по коридору до душевой, и там вжарили по нему из заплеч- ного баллона слезоточивым газом. Через несколько секунд «кайф» словили все обитатели штрафного изолятора: слезы, сопли, кашель, чих. Сквозь дверные решетки газ проник во все камеры.
Напротив моей хаты находился специальный бокс, в котором держали самых буйных сидельцев. Того арабского балаганиста, похоже, оприходовали еще и электрошокером. Я сделал такой вы- вод, наблюдая, как его заволокли в эту спецкамеру, – он не оказы- вал никакого сопротивления и лишь что-то нечленораздельно мы- чал. В этой камере не было ничего, кроме параши в углу и нар в виде низкого цельнолитого возвышения над полом. По углам этого бетонного параллелепипеда были вцементированы четыре сталь- ные скобы. Дежурный надзиратель притащил и бросил на эти нары матрас, обтянутый синей клеенкой. После чего «черепашки- ниндзя» в восемь рук уложили начавшего брыкаться буяна и на- ручниками приковали к скобам его руки и ноги. В довершение этой усмирительной акции ему надели на голову шлемофон с прозрач- ным пластиковым забралом, чтобы в истерическом припадке он не размозжил себе голову о бетон.
 
Бокс закрыли, и «маски-шоу» ушли из изолятора. Минуты две стояла тишина, а потом арабес очухался и начал истошно выть. Раньше он орал во всю глотку до звона в ушах, а теперь слышался только поросячий визг, стоны и хныканье. Часа через полтора этой
«музыки» он разразился громкими рыданиями, как рыдают женщи- ны в минуты страшного горя, а потом вдруг залаял по-собачьи. По всей видимости, у этого бедолаги потекла крыша – скулеж и вой были уж очень нечеловеческие.
Жалко его стало. По мне, так лучше бы избили, чем вот так му- чить. Но у местных тюремщиков свои инструкции...
Этот день завершился приятным сюрпризом. После ужина на- чальник изолятора просунул мне в кормушку почтовый конверт.
– С утра лежит у меня на столе. Забыл отдать из-за балагана этого...

Письмо от о. Александра

Дорогой Алексей! Прошу прощения, что сразу не ответил на твое письмо, но надеюсь, что после «Дневников» о. А. Шмемана ты меня лучше поймешь. Когда меня спрашивают, что вам по- дарить, я всегда думаю (но не всегда говорю), что у меня есть все, что мне нужно, кроме времени.
Очень рад, что тебе понравились «Дневники». Это говорит о тебе как о человеке глубоко чувствующем и культуру, и веру. В самом деле, о. А. Шмеман – человек огромной культуры, кругозо- ра и глубокой веры. Это нечастое сочетание, но всегда беско- нечно радостное. Таким был о. Георгий Чистяков, священник на- шего храма, скончавшийся недавно. Если ты не читал его книг, напиши, я постараюсь тебе что-либо из них прислать.
На твой вопрос о том, почему Шмеман ничего не написал о владыке Антонии Сурожском, могу только сказать, что в «Днев- никах» ничего нет и об о. Александре Мене, о матери Марии Скобцовой (тоже из парижской эмиграции; он не мог о ней не знать), о Холокосте. Темы, которые, казалось бы, нельзя обой- ти. Думаю, что это объясняется тем, что «Дневники» издают- ся сейчас женой и сыном о. А. Шмемана.
Они, конечно, подверглись редакции, о чем и пишут издатели. Поэтому, естественно, не все, что в них писал о. А., напечата- но. Он ведь писал для себя.
 
Даже по тому, что опубликовано, видно, что о. А. был челове- ком очень требовательным, резким в оценках. То, что тогда мог думать о. А. Шмеман об упомянутых людях и событиях, могло сильно расходиться с оценками, которые установились сейчас, уже после смерти и самого автора «Дневников», и тех, о ком ты спрашиваешь. Так что я допускаю, что упоминание об этих лю- дях просто не были включены в публикуемый текст.
Знаешь, года два назад я, в беседе с моим другом о. Михаилом Меерсоном-Аксеновым, о котором в «Дневниках» имеются упо- минания, спросил его: не написать ли тебе книгу «Два Александ- ра», имея в виду Меня и Шмемана? О. Михаил знал очень хорошо и того, и другого. Он уехал из СССР в 1972 году, а до этого был духовным чадом о. Александра Меня. О. Михаил ответил мне: «О. А. Шмеман был замечательный человек, ну, а о. А. Мень был про- сто святой. Как можно их сравнивать?»
Твои просьбы постараюсь исполнить.
Я тебе скажу, что уже с 1991 года переписываюсь с одним осу- жденным. Он отбывает пожизненное заключение. Бывший проку- рор, убил с братом двух женщин, бухгалтера и кассира совхоза, в котором жил. Совершенно нелепое преступление, помрачение ка- кое-то на него нашло. Никто в совхозе не верит до сих пор, счи- тают, что убил брат, а Вячеслав (прокурор) взял преступление на себя. Ему дали высшую меру, но наша Комиссия по помилованию заменила смертную казнь на пожизненное. (Тогда была такая Ко- миссия, и я десять лет был ее членом. В 2001 году ее упразднили, и теперь освобождение только по УДО, или по отбытию срока, или по амнистии.) Вот до сих пор с ним переписываемся. Я его даже трижды навещал на острове в Вологодской области, где на- ходится зона для пожизненников. Страшное место...
Это просто пишу для информации, без всяких намеков. Про- сто поделиться.
Что касается твоей мечты о тишине и уединении.
Она естественна. Но вот мне попалось место из книги «Соб- рание статей» о. А. Шмемана: «Православный Восток стал жить пафосом самосохранения, тогда как основным вдохновени- ем христианской религии является всегда евангельское “не ожи- вет, если не умрет” (1 Кор. 15, 36); ср. (Ин. 12, 24), и Павловское “для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере неко- торых” (1 Кор. 9, 22)».
 
Важно ведь не столько то, ЧТО я буду делать, а КАК я соби- раюсь жить. Бог сказал Аврааму: «Ходи передо Мной и будь не- порочен». Если ты стал действительно христианином, то это в пределе должно означать не просто знание, что написали о. А. Шмеман, или владыка Антоний Блум, или о. А. Мень, и даже не то, что написано в Библии и Евангелии, а, как сказал апостол Павел: «Уже не я живу, но живет во мне Христос». Понятно, что это в идеале, но ведь на то и идеал, чтобы иметь направление жизни именно к нему. А иначе идеал станет таким: «Слушали: Библию, Евангелие, Шмемана, Меня и т.п. Постановили: принять к сведению (в смысле иметь в виду, а жить – как захочется)».
Есть такая средневековая христианская книга, которая на- зывается «Гелиотропион». Это греческое название подсолнуха, буквально – «стремящийся за солнцем». Основная мысль книги: подобно тому, как подсолнух поворачивается за солнцем, так христианин все время поворачивается за Богом.
Храни тебя Бог! Всегда твой прот. Александр Борисов.

Сокамерники

Меня все-таки вытурили из штрафного изолятора. Ровно через двадцать один день. Перевели в закрытый отряд афрад; вместе с сокамерником. Этого вертлявого израильтоса – дитя выходцев из Марокко – закинули ко мне в цинок накануне прошлой субботы.
А до него я пару дней делил камеру с арабом из Вифлеема. Из уважения к старшим этот молодой, очень вежливый паренек долго не соглашался лечь на нижнюю шконку, пока я не убедил его, что на верхние нары падает больше света с продола через зареше- ченный проем в стене. А я пишу книгу, и мне нужен свет.
В это время участились ракетные обстрелы из сектора Газа по нескольку раз в день. Иногда ракеты прилетали в район Беер- Шевы, где расположена наша тюрьма. У моего арабчонка радостно загорались глаза после каждого доносящегося в нашу камеру баха о землю. Он радостно хлопал в ладоши, приговаривая: «Вот бы началась большая война! Нас тогда всех выпустят из тюрьмы!».
За его наивностью скрывалась та самая впитанная с молоком матери ненависть к евреям, страстное желание уничтожить их всех и стереть с политической карты мира само название государства Израиль.
 
Мы разговорились. У арабов к русским больше доверия, чем к местным израильским евреям, особенно если они узнают, что ты христианин. И в тюремной жизни у арабов больше совместной за- претной движухи именно с русскими, нежели с местными евреями.
– Война начнется, пойдешь воевать с евреями? – спросил я его прямо, когда он отплясал, хлопая в ладоши, очередное падение ракеты вблизи тюрьмы.
Арабчик, которого, кстати, звали Иса, некоторое время помол- чал, изучающе заглядывая мне в глаза. Потом перевел взгляд на крест на моей груди, все еще сомневаясь, можно ли мне доверить свое арабское откровение, и вдруг посуровев, с тихой злобой в го- лосе сказал:
– Они приехали и забрали наши земли, наши дома, убили много людей. Моего отца, двух братьев и дядю застрелили прямо во дво- ре нашего дома, на глазах у матери. Я еще маленький был...
Не первый раз я уже слышал подобную «мантру» от арабов и не слишком-то этому верил и думал о том, что на этой земле вряд ли когда-нибудь наступит мир. У каждого из этих двух народов своя правда, и слишком много пролито крови с обеих сторон, чтобы бес- конфликтно сосуществовать в одной стране. Тот, кто не пожил среди них тут, никогда не поймет, насколько сильна и глубока эта рознь, этот клинч взаимоисключающих интересов.
Мне припомнился услышанный однажды разговор в бараке ме- жду двумя старыми сидельцами – арабом и евреем. Оба отсидели уже лет по двадцать, долгое время работали вместе на промке, делили между собой пайку, не раз вставали плечом к плечу в ко- лотьбе с администрацией лагеря за свои права.
– Скажи, Мухаммед, а если сейчас начнется война, ты ведь меня зарежешь? – спросил еврей.
Я обратил внимание на то, что в его интонации было больше утверждения, чем вопроса. Реакция его арабского собеседника была не менее впечатляющей:
– ... – пауза и задумчивая улыбка в ответ. Без комментариев.
Иса ушел на волю прямо из цинк;. Он получил шлиш – условно- досрочное освобождение, отбыв две трети своего срока.
Ш;хар – так зовут моего нынешнего сокамерника – угодил в тюрьму за мелкое воровство, которым промышлял после того, как его выгнали из ешивы.
 
Свою правоверность, приверженность еврейским религиозным традициям, как и многие местные евреи в тюрьме, он подчеркивал черной плюшевой кипой, постоянно слетающей с его макушки от резких движений, пейсами на висках, которые он, как на бигуди, непрестанно накручивал вокруг пальца, и маленьким талитом, поддетом и торчащим снизу из-под майки, от четырех углов кото- рого свисали ниже колен длинные пучки-кисточки нитей – цицит*.
С его появлением камера наполнилась шумом и беспонтовой суетой. У этого юноши был ярко выраженный диагноз – гиперак- тивность. Ни одной минуты он не мог посидеть спокойно. Как не- ожиданно пойманный и запертый в клетку зверек, он метался по тесной камере, не зная, чем себя занять.
– Здесь воняет! – сморщив нос, пофыркал он и принялся дол- бить в дверь, требуя принести освежитель воздуха.
Минут через двадцать, устав от его воплей, надзиратель подо- шел к нашей камере и несколько раз прыснул из баллончика сквозь решетку туалетным дезодорантом.
– Какой хороший запах! – закрыв глаза, Шахар блаженно внюхался в цитрусовый аромат и тут же стал требовать ведро, тряпку и мою- щие средства для пола, раковины и унитаза.
Я давно заметил, что местные сидельцы любят всевозможную парфюмерию и амортизаторы. Особенно забавно наблюдать, как они обнюхивают свою одежду после стирки. На кантине по заказу зэков постоянно обновляется ассортимент одеколонов, кремов для тела, шампуней и ополаскивателей. Невольно вспоминаю свою мо- лодость на рабочей окраине сибирского города, да и российские ла- геря. В этих кругах очень косо смотрели на чрезмерно надушенных мужиков, подозревая их в нетрадиционной сексуальной ориентации. Лежа на нарах, я писал письмо и краем глаза наблюдал за сво-  им шебутным сокамерником. Разувшись, он набрал из крана не- сколько ведер воды и залил всю камеру. Шлепая босыми ногами по мокрому кафелю, он резиновой шваброй выгнал воду на продол через щель под дверью и принялся гонять по полу тряпку. Вдруг он
замер, увидев кого-то через решку на двери.

* Талит – молитвенное четырехугольное покрывало; здесь имеется в виду малый талит, который носят под одеждой; он оканчивается шнурами с кис- тями – цицит: это сплетенные вместе особым образом нити, которые прикре- пляют по углам четырехугольной одежды.
 
Резко отбросив от себя швабру, он метнулся к крану, подцепил ведро, быстро наполнил его водой и, развернувшись, со всего маху плеснул в решку.
– Маньяк! Бен зон;! – громко завопил он на весь изолятор и смачно плюнул на кого-то сквозь решетку.
– Что случилось? Кт; там? – спросил я, немного удивившись этой его внезапной агрессивности.
– Это же Бени Сэла! – возбужденно заговорил он, отлипнув от решки.
– Кто такой этот Бени Сэла? – пожал я плечами, предположив, что это какой-нибудь подельник Шахара, который, возможно, сдал его ментам.
– Ты не знаешь, кто такой Бени Сэла? – округлил глаза Шахар и рассказал мне о «подвигах» этого обитателя нашего изолятора.
Бени Сэла действительно оказался маньяком. Его осудили лет на сорок за несколько десятков изнасилований. Он прославился еще и тем, что умудрился сбежать из здания суда. Недели две его ловила вся полиция Израиля, задействовав вертолеты. Ни один зэк не хотел жить с ним в одной камере; да и сам он, несмотря на черный пояс ка- ратэ, опасался, что его могут прирезать. Ведь тут, в тюрьме, могут оказаться родственники, друзья, знакомые его многочисленных жертв. Вот и кочует он по изоляторам из тюрьмы в тюрьму.
Шахар, выплеснув на Бени Сэла ведро воды, умудрился окатить стоящего рядом офицера администрации. Ему добавили еще трое суток ШИЗО.
Вот с этим гиперактивным ешиботником* я и переехал в «икс» закрытого отряда.

Война
Из записной книжки

11 ноября. Сегодня из Газы прилетело пятьдесят ракет. Вчера было столько же. Постоянно гудят сирены. Начальник отряда обо- шел все камеры и провел инструктаж: «Когда раздается сирена воздушной тревоги, залезайте под нары, там безопасней в случае попадания ракеты в здание».
Ну уж нет! Ждать смерти под шконкой?!

* Ешиботник: учащийся ешивы – еврейского религиозного училища.
 
14 ноября. Беер-Шеву обстреливают по вечерам. Когда ракеты па- дают рядом с тюрьмой, трясется земля, то есть наш бетонный пол.
По телевизору смотрим в прямом эфире на светящиеся траекто- рии летящих ракет, и как противоракетная система «Железный ку- пол» сбивает некоторые. Но и падает их немало.
В Газе точечным ударом авиации в автомобиль уничтожили главу арабской террористической организации. После этого ракет- ные обстрелы удвоились. Теперь пуляют и по центру страны, си- рены гудят в Тель-Авиве и других крупных городах.
15 ноября. За эти сутки по Израилю выпущено более ста ракет. Беер-Шеву теперь обстреливают в течение всего дня. Правитель- ство планирует наземную операцию в Газе.
16 ноября. За последние два дня войны из Газы прилетело бо- лее 250-ти ракет. Около сотни сбили, а остальные – по городам и селам. Попадания и в жилые дома, и в общественные здания, есть жертвы среди мирного населения. Вот тебе и хваленый «Желез- ный купол». А сколько было рекламы!
В радиусе сорока километров от Газы никто не работает, школы и детские сады закрыты. Все, кто не уехал из этой, самой обстре- ливаемой территории, тренируются в скоростном беге до бомбо- убежища, в котором иногда приходится сидеть по полдня, когда обстрелы следуют один за другим.
Ночью израильская авиация ударила по Газе – 350 точечных уда- ров. Уже около четырех часов нет сирен и ракет из Газы. Тишина!
17 ноября. Похоже, правительство всерьез настроено на прове- дение наземной операции. Из запаса призвали около ста тысяч ре- зервистов. На границе с Газой сосредотачиваются танковые со- единения и прочая техника. По телевизору показывают, как мужики с рюкзаками едут к месту службы (резервисты). У всех радостные лица! За родину едут воевать. 30-40-50-летние мужчины без раз- думий, по первому зову, в течение нескольких часов уже в своей части. Все знают, куда ехать. Их собирают по всей стране в опре- деленных пунктах. За сутки – 75 тысяч человек в строю! Спецы.
В расположение частей приезжают родители, жены, дети – при- возят солдатам домашнюю еду в контейнерах, в кастрюльках. Фермеры подвозят в ящиках фрукты и овощи; хозяева супермарке- тов и продовольственных магазинов везут на военные базы напит- ки, сладости и прочие деликатесы. И все это – под регулярными ракетными обстрелами. Поразительное единение нации.
 
Как будто и страха нет никакого. Есть, конечно, просто устали по подвалам сидеть. Уверенность в скорой победе единодушная.
18 ноября. Смотрю войну по телевизору: прямые репортажи из городов, с мест, куда падают ракеты. Во время какой-нибудь пере- дачи или фильма – внизу экрана бегущая строка в режиме он лайн оповещает, где и что происходит. Например: загудела сирена, и через несколько секунд в строке – «В Беер-Шеве воздушная трево- га!». Еще через пару минут – прямой репортаж с места падения ракеты. Журналист рассказывает, куда попала, сколько сбили, бе- рет интервью у жителей. На экране сбоку появляется окошечко с перечнем обстрелянных населенных пунктов. Мой шебутной сока- мерник – из Ашкелона. В этот город ежедневно прилетают десятки ракет. Когда он видит в окошечке на экране название своего горо- да, бросается к дверям камеры и требует у надзирателя подкатить тележку с телефоном, чтобы позвонить маме. Ракета может по- пасть в любой дом. Из Газы бьют бесприцельно. Ракеты падают и на жилые кварталы, и на промышленные объекты, и на засеянные поля, на сады; немало падает на пустыри, в безлюдные места. Особенно достается всему югу страны. В этих городах и поселках жизнь почти замерла. Работают только те службы жизнеобеспече- ния, без которых не обойтись. Ну, и смельчаки-торговцы, конечно,
– есть и пить люди хотят каждый день.
Похоже, скоро (возможно, даже сегодня) начнется наземная опе- рация. А это надолго...
19 ноября. Обстрелы стали еще более интенсивными – за сутки несколько сотен ракет. И это невзирая на то, что израильская авиация непрестанно утюжит Газу бомбардировками. Начался и обстрел Газы с моря, с военных кораблей.
Сирена воздушной тревоги раздается у нас несколько раз в день. Ракеты снова и снова падают очень близко к тюрьме.
Я уже второй раз здесь переживаю ракетный обстрел. Двадцать лет назад Саддам Хусейн из Ирака закидывал Израиль «скадами» в течение полутора месяцев. И вот сейчас – обстрелы из Газы. И тогда, и сейчас – очень неприятное чувство незащищенности. Загудит сире- на, и ты сидишь-гадаешь: упадет на тебя или пролетит мимо. Тогда я хотя бы имел возможность перемещаться в пространстве, да и всегда мог подбодрить себя «страхоподавителем» – рюмкой коньяка или бу- тылочкой-другой вина. А тут, в тюремной клети – препаскуднейшее подчас наваливается настроение и матереет злоба...
 
Сегодня начальник тюрьмы обходил все камеры. На вопрос, ко- гда у меня будет этап в другую зону, сказал, что пока идет война, прекращены все перемещения заключенных по стране. Придется подождать.
20 ноября. Теракт в Тель-Авиве. Бросили пакет с бомбой в ав- тобус. 21 пассажир пострадал. Пятеро – в тяжелом состоянии. По- сле теракта – на «территориях» у арабов «сладкий праздник». На улицах раздают всем шоколадные конфеты – так арабы традици- онно празднуют смерть «неверных».
22 ноября. Договор о прекращении огня. Наземная операция под вопросом. В Газе празднуют «победу» над евреями! Хотя раз- рушения там колоссальные. Уничтожена почти вся инфраструкту- ра, целые кварталы в руинах. Сотни, а может быть, и тысячи по- гибших и раненых. Такое количество жертв не только из-за изра- ильских бомбардировок, но и вина тех, кто рулит всем в Газе. Пус- ковые установки своих ракет, склады боеприпасов они размещали в жилых домах, в школах, в больницах. Израильтяне засекали, от- куда был произведен запуск, и, естественно, бомбили по этим точ- кам. Правда, за несколько минут до атаки жителей этих домов из- раильтяне предупреждали по телефону: уходите из дома, иначе будете уничтожены. Оригинальная войнушка...
25 ноября. Вроде как перемирие надолго. Из армии демобили- зуют призванных недавно резервистов. Из нашего барака одного бедолагу увезли вчера на больничную зону в центре страны. На- деюсь, скоро настанет и мой черед.

Ш;хар

Очень тесный «икс». Узкий настолько, что вдвоем не разойтись – расстояние от стены до двухъярусной шконки меньше метра. В этом проходе втиснуты столик и железная тумбочка, на которых громоз- дятся: небольшой холодильник, телевизор, электроплитка, чайник и необходимая посуда. Четверть помещения камеры у дальней, на- ружной стены с зарешеченным окном отгорожена кирпичной перего- родкой для душа и туалета в виде дыры в полу. Над санузлом нави- сает антресоль – бетонная плита-полка от стенки до стенки, для баулов и прочего.
Двадцать четыре часа в сутки камера закрыта. Час прогулки от- менили из-за постоянных ракетных обстрелов.
 
Связь с внешним миром только по телефону. Хулея в этом от- ряде отсутствует.
Роль шнырей, как и в ШИЗО, исполняют надзиратели.
Для моих писательских занятий – лучше условий в тюрьме не придумаешь. Все время – мое. Тишина. От телевизора ограждаюсь наушниками и любимой радиоволной. Я переписал на чистовик уже больше половины всего накопленного материала, по ходу ре- дактируя и шлифуя текст. Даже пришла мысль задержаться в этой изоляции подольше. Но придурошный сокамерник регулярно вы- шибает меня из творческого седла своими чудачествами на грани дебилизма.
У этого раздолбая и балаганиста оказался пунктик – влажная уборка. Три раза в день он заливает пол в камере, после чего дол- го сгоняет воду в душевую кабинку, тщательно выскребая резино- вой шваброй все углы и закоулки.
В камере тьма-тьмущая тараканов, которые гнездятся во всех щелях, в столе, в тумбочке, в электро-розетках, и нагло снуют по продуктам, по посуде и по шконкам. Самые комфортные и густона- селенные их обиталища – это холодильник и телевизор. Давить и заливать кипятком тараканов стало главным занятием Шахара. Однажды я не углядел за его охотничьим азартом, и он устроил короткое замыкание, залив водой электро-розетки, куда от него спасались бегством тараканы. А со вчерашнего дня мы без теле- визора. Пока я спал, этот умник решил уничтожить главные тара- каньи рассадники. Раскурочив заднюю стенку телека, он несколько раз окатил из ведра все внутренности телевизионного ящика, замкнув там все, что только можно. Я еще удивлялся, почему он уже полдня не включает телевизор, без которого минуты прожить не может, пока он не спросил:
– Алекс, что-то телевизор не работает. Может, настройки сбились?
Ты можешь починить?
– А ты какие кнопки нажимал? – нехотя отозвался я, радуясь воз- можности отдохнуть от мелькающего почти круглые сутки экрана.
– Да я ничего не нажимал. Просто помыл его внутри, – пожав пле- чами, захлопал он ресницами и, взявшись руками за голову, в при- творном ужасе воскликнул: – Там было столько тараканов!
Осознав, чт; он учудил, я нашел в русском языке только одно слово:
– Долбоёб!
 
Кулаки чешутся со страшной силой – отмутузить хорошенько этого придурка. Надо с ним разъезжаться, пока не поздно. Наше совмест- ное житие, чувствую, добром не кончится...
При недавнем обходе Хозяином тюрьмы я сидел на нарах и корчился от боли в животе, когда открылась дверь нашей камеры.
– Ну, вы долго будете надо мной издеваться? – в сердцах на- ехал я на начальника на дикой смеси английского и иврита. – Сколько можно ждать? Когда меня повезут на больницу? Или вы ждете, пока я окочурюсь тут?
Начальник терпеливо выслушал мое возмущение и вежливо, с ноткой сочувствия в голосе, ответил:
– Поверь, не ты один ждешь несию. Пока шла война и летали раке- ты, из Главного управления тюрьмами был запрет на перемещение заключенных по стране. А в больнице сейчас никого из тюрем не при- нимают. По всей стране забастовка врачей. В больницах дежурные бригады оказывают только неотложную помощь. Так что потерпи, па- рень. При первой возможности тебя отвезут в гражданскую больницу в Беер-Шеве или в тюремный госпиталь в центре страны...
И все-таки я сорвался. Шахар в очередной раз затеял свои по- ломойные упражнения, и шуруя шваброй, зацепил концом палки мой светильник, разбив лампочку. На кантине их сейчас не прода- ют, и я остался без рабочего света. Трагедия!
Отбросив в сторону тетрадку и авторучку, я из лежачего поло- жения врезал ему ногой под дых, вскочил со шконки и вырвал у него из рук швабру. Шахар испуганно отпрянул, он понял, что сей- час я его буду бить и, возможно, сильно и долго. Он как акробат вскочил на верхнюю нару и, стоя на ней ногами, вжался в стену, закрываясь руками.
– А ну, слезай, уёбыш! – тыкнул я ему в лицо шваброй и разра- зился отборным матом.
Мое терпение наконец лопнуло, и я решил изгнать его из хаты. Мои угрожающие выкрики и испуганный щенячий визг Шахара раз- носились по всему бараку, и уже через минуту в дверном оконце появилась физиономия дежурного надзирателя. Оценив обстанов- ку, тот сразу вызвал подмогу.
Ворвавшиеся в камеру «маски-шоу» сразу кинулись на меня, скрутили и, надев наручники, увели в штрафной изолятор.
 
Через пару часов после беседы с Кумом мне позволили вер- нуться в барак, чтобы забрать свои вещи из камеры.
– Посиди пока в цинк; в режиме афрад;. В течение недели уе- дешь в другую тюрьму в центре страны, – сказал Кум, выслушав мои объяснения. – Удивляюсь, как ты смог с этим идиотом прожить в «иксе» полтора месяца. Его ни в одной камере больше трех дней никто вытерпеть не может.
Затащив баул в пустой цинок, я попросил подкатить мне теле- фонную тележку и с трубкой в руках уселся на корточках у двери. Владимир Френкель записал мне на автоответчик письмо от Зори- на. Прослушав его один раз, я возвращал это голосовое сообще- ние к началу и переслушивал его по новой несколько раз, вообра- жая себе, будто беседую с этими славными стариками где-нибудь на террасе загородного дома...

Письмо от Зорина

Наконец-то, дорогой Алексей, добрался до ваших писем и поч- ти полдня – читал, вчитывался, вникал, переживал... Это всё одна подборка октябрьская. Полтора месяца меня не было в Мо- скве, отсиживался в Семхозе, в приходском домике, рядом с хра- мом, рядом с местом, где о. Александр пролил свою кровь. А по- том умыл ею всю дорожку до станции и обратно к калитке сво- его дома. По этой дорожке и сейчас спешат люди на электричку и с электрички, с сумками, портфелями, продуктовой поклажей. Проходят мимо божнички, у которой горит негасимая лампадка. Многие крестятся... Но есть такие, которые крестятся у хра- ма, а у божнички – нет.
Писал мало. Увы.
В последнем нашем разговоре, когда я заглянул в Москву на побывку, я признался, что писем ваших последних еще не читал. Это могло вас обидеть.
То же самое сказал мне и о. Александр: «Нет времени». А дело в том, что тот, кто на письма отвечает, старается это де- лать сразу же по прочтении письма, чтобы не уходить от тек- ста. То есть он знает, что это займет время. И специально вы- деляет его на письмо.
 
А со временем здесь туго, п.ч. корреспондентов тьма (у о. А.), у меня-то поменьше. Это как в редакции: материал читается непосредственно перед сдачей в номер. Так что вы, пожалуйста, не обижайтесь на провол;чку: она вынужденная и мучительная для обеих сторон.
Теперь о вашей «писанине», как вы ее величаете. От раза к разу она совершенствуется, матереет. Вот под номерами от 186 до 190 идет несколько портретов: Валиди (отвальная сце- на), Ави (бриллиантовый, то бишь алмазный король), электрик Витя и Мурза.
ЗВОНОК. УМЕР ДРУГ ДЕТСТВА. НЕ МОГУ ПИСАТЬ...
В одном из писем вы сожалеете, что и со мной такое может случиться, возраст немалый. Сожалеете, что лишитесь близкого человека. Искреннее сердечное чувство, в котором мелькнула жа- лость больше к себе... Ну да, письма прервутся... Но здесь-то уси- лится та связь, та близость, которая превосходит земное обще- ние. Молитвенное – долговечнее. Да и потом – у вас есть мои стихи, проза, м.б., и они помогут нам не расстаться насовсем. Друг мой умер внезапно: обширный инфаркт. Правильно говорит Таня: всегда при смерти близкого человека кажется, что о чем-то с ним не договорил, главного не сказал...
Ну так вот. Эти портреты хороши, очень живы, языково- выраженные. По-моему, мы говорили, что такие портретные узлы скрепляют повествование. Ваше, наверное, словцо: «за- междометил». И матерные, хоть я до них не охотник. Но Лев Толстой позавидовал бы: «уёбок». Вообще, стилистически вы вошли в колею. И не выпадаете. А это очень много для начи- нающего автора. Но все, что сейчас накапливается, фокуса еще не имеет. Фокус – вы, ваше духовное становление. Фокус про- явится во второй (в третьей, в четвертой) редакции, когда вы начнете сокращать, компоновать, уже имея его в себе. Это не фара, которая прорубает тьму, это исподволь, с большой глу- бины поднимающийся свет. Торопиться не надо, должно само родиться, и по большей части сегодня, здесь и теперь, откуда вы описываете отошедшие события. Следуйте дневниковым записям, но сегодняшний опыт все-таки корректирует (должен!) прошлые впечатления.
 
Читаете ли Тору, учите ли иврит? Это не менее важный процесс, чем творчество. Делайте записи и текущего дня. Они тоже могут войти в текст. Еще неизвестно, как вы его распо- ложите. Какова будет композиция?
Что еще? О девушках, о «пусси-райт». Вы многого не знаете, питаясь информацией, пропущенной через наши фильтры. Кремль озверел. Это ведь ОН заказал их. Попы отпустили бы. А ОН: нет, к ногтю!
И вся Церковь вляпалась в эту историю, в это говно, и захлеб- нулась в нем. Вы считаете, что зэчки их научат Бога любить...
Себе же противоречите, зная и описывая лагерный закон: умри ты сегодня... Вообще тюрьма, по давнему заключению Шаламова, ничему хорошему не учит. Это вы, обобщая, романтизируете
«старых зэчек».
За стихи мои – спасибо, что их чувствуете. Только что вы- шла новая книжка. Жду случая, как бы ее вам переправить. Могу по эл. почте. Но лучше – книжкой.
А есть ли у вас моя «Дорога ночью»? А «Гнездо»?
Помолитесь о новопреставленном Александре. В книжке моей есть рассказ «Сон о Волге». Это с ним я ягненочка порешил. Чудный был человек, хоть и непутевый.
Ваш А.З.

Попытка дневника

Навалился депрессняк.
Вообще-то мне подобное душевное состояние несвойственно. Да и не депрессия это, а тот самый приступ одинокости в толпе, что случается временами при отсутствии духовной близости с кем- либо.
Оказавшись снова в грязной, вонючей камере штрафного изоля- тора, я лежу на нарах и оглядываю перспективу оставшегося пят- надцатилетнего тюремного жития.
Хладнокровно размышляя о нынешнем положении, я безжало- стно спрашиваю себя: а кому ты нужен, Леша, по большому-то сче- ту? Есть ли в этом мире хоть одно человечье сердце, бьющееся в тесных думах о тебе?
 
Вот ведь как сложилась жизнь – ни родных, ни друзей не оста- лось. Многие ушли в мир иной, а остальных я растерял за годы своей кочевой жизни. Я всегда легко рвал нити близости с людьми, любые, даже самые искренние человеческие привязанности.
И не потому, что я избегал определенной ответственности, а больше из-за того, чтобы не отягощать кого-либо своими пробле- мами, чтоб не затягивать расположенных ко мне людей в трясину лжи, в которой я каким-то чудом еще не утонул сам за долгие годы жизни в бегах.
Я всегда был готов к тому, что в любой момент меня могут аре- стовать, и проживая день, подчас думал о нем как о возможно по- следнем дне на свободе.
Конечно, я не хотел, чтобы меня поймали, и делал для этого немало: менял паспорта, города, страны, укрывался в монастырях и на глухом таежном скиту. Но разъедающая душу тоска по правде, по жизни праведной, простой и честной – не давала превратиться в расчетливого циника, каким я уже почти становился. Люди, осо- бенно те, кто знал меня давно, конечно, замечали эти отталки- вающие перемены во мне.
Три вещи, три фактора – или как еще можно назвать эту странную
«троицу» в моем житье-бытье – удержали меня от окончательного очерствления: водка, вера в Бога и тюрьма.
Водка, особенно с умным и искренним собутыльником, не дава- ла замолкнуть голосу совести и уничтожить те крупицы нравствен- ного здоровья, которые еще не выхолостил во мне жесткач неле- гальной жизни со всем его лицемерием, лукавством и куражом.
Обретенная вера в Бога стала мне крайним утешением и приста- нищем, где я черпал надежду, крепость духа и искал объяснение всему происходящему во мне и вокруг, когда в очередной раз убеж- дался в том, что людская помощь и надёга имеют свои естественные границы, тот предел, за которым только силы сверхъестественные могут напитать волю жить и любить.
А тюрьма – это хороший экзамен на человечность. И в России, и здесь, в Израиле, помимо всего прочего, неволя учит меня и вот этому правильному пониманию одиночества.
Я помню, как мне ударило в душу вычитанное у Ивана Ильина об одиночестве.
 
Эта книжка попала мне в руки, когда я почти год просидел в одиночной камере изолятора в мордовской интерзоне. Я сделал выписки и даже использовал их в своем нынешнем повествовании, в процессе редактирования черновиков.
«Одиноким приходит человек в эту жизнь и одиноким покидает он этот мир, – пишет Иван Ильин. – Как много порою делается для него вокруг, а он так и остается отшельником, заключенным в ка- меру своего тела. Того, что он за всю свою жизнь в этой камере ощущает, воспринимает, чувствует, чего жаждет, о чем думает, – никто не сможет пережить так, как он; все, что он в своем одиноче- стве избирает, решает и выносит в бессоннице, в болезни, в забо- тах, в неудаче, в отчаянии, – знает он один.
Всякое значительное событие в жизни, от первой любви до смерти своих родителей, всякая великая боль и скорбь – дают ему ощутить свое одиночество.
Лишь очень немногим приходилось пережить предельное одино- чество в великой нужде – в бушующем море, в безмолвных горах, в забвении вчерашнего поля боя, в тюремной камере, – чтобы постичь свое душевное одиночество. Это пожизненное одиночество – тяж- кое бремя. Но оно одновременно и великое благо. В одиночестве человек находит самого себя, силу своего характера и святой источ- ник жизни. Нам не дано избавиться от одиночества. Но мы можем достойно и с верою его нести, и, любя и помогая, делать чужое оди- ночество сносным и достойным. В этом – утешение».
Главное – избавиться от жалостливости к себе и от тягостной манички отчаяния из-за отсутствия близких людей.
О. Александр Мень хорошо сказал: «Человек рождается, притя- зает и не понимает, что ему никто ничего не должен Мы должны
из себя изгнать эти притязания».

* * *
Пишу на коленке, на свободных листках карманной телефонной книжки, в п;сте, по дороге в другую зону. Сегодня утром меня все- таки дернули на этап.
– Собирай баул! Едешь в центр страны, как просил, – разбудил меня дежурный надзиратель.
Странно, что не сказал, в какую именно тюрьму еду.
 
Долго мариновали в транзитной камере перед посадкой в автозак, и вот уже добрых два часа я трясусь на железной скамье в изолиро- ванном боксике-стакане автобуса для перевозки заключенных. Через насверленные дырочки в металлической заслонке на оконце я жадно вглядываюсь в мелькающие за окном картинки, и словно в замочную скважину, подглядываю за свободной жизнью.
С нетерпением ожидаю, когда будем проезжать через города и по- селки, чтобы живым глазом увидеть улицы, дома и вольных людей. Однако пейзаж за окном не меняется.
Вид пустыни становится еще пустынней и безжизненней. Лишь па- ру раз мой взгляд выхватил стойбище бедуинов – огромные палатки с презрительными мордами верблюдов вокруг них.
Я уже понял, что везут меня не в центр страны, а в совершенно противоположном направлении – на юг, в самую глубь пустыни. Интересно, куда?..
 
ТРЕТИЙ ГОД

«Навха»

Ящерица, возникшая из трещины под потолком, стремительным пунктиром пробежала по стене и замерла у полки с продуктами, укрепленной над столешницей обеденной зоны. Там, в ночной по- лутьме, вовсю хозяйничали местные тараканы. Выстрелами длин- нющего языка ящерица заглотила нескольких нерасторопных уса- чей, наведя панику в их тусовке, и отохотившись, неспешными пе- ребежками вернулась в свое каменное убежище, юркнув в щель...
Я редко засыпал раньше двух часов ночи, даже когда работал на промке. А находясь в изоляторе и афраде, не спал вплоть до самой утренней проверки. Ночь была самым благоприятным и плодотворным временем писать. Я вообще – «сова». Люблю ночь за то, что в ней меньше человеческой суеты, машин и прочего тех- ношума. На воле прогулки по ночному городу были моим излюб- ленным занятием, особенно в Питере. С городом без людей у меня были особенные, интимные отношения...
Новая тюрьма встретила меня, мягко говоря, неприветливо. Это была натуральная ссылка – почти самый центр пустыни Негев. Ду- маю, что не обошлось без кумовской подлянки, он не смог забыть моего яростного матерного загибона по поводу всего их кагала тю- ремщиков. «Навха» – так называется эта зона – вместе с тюрьмой
«Рамон», расположенные за общим забором, были две тюрьмы. Одна – для арабских террористов, по тысяче узников в каждой. Для обычных преступников – крадунов, грабителей, мошенников, на- сильников и убийц – два маленьких отряда были именно в «На- вхе». Один отряд – открытый, для хозобслуги. Человек двадцать жили в отдельном домике, двери которого были открыты весь день, и они свободно ходили по прилегающей к их бараку террито- рии. А второй отряд, куда водворили меня, напоминал тесный сы- рой полубункер. Шесть постоянно закрытых камер по восемь чело- век в каждой – три еврейских, две арабских и одна с бедуинами – открывали только на прогулку, на полтора-два часа, и по очереди, по одному человеку из камеры, на телефон.
Евреи не хотели меня пускать в хату, сразу увидев во мне чужа- ка – русский, да еще и христианин.
 
Но по документам я значился иудеем, и в камеры к арабам ме- стный Кум еврея опасался заводить. Редки были случаи, когда они мирно уживались, и он не желал лишних проблем.
– Так закройте меня в афраду, – предложил я, наблюдая, как чешет свою репу Кум, и набычившихся в странном испуге еврей- ских арестантов.
– Там нет места. И цинок забит под завязку, – развел он руки ладошками вверх и принялся уговаривать сидельцев этой камеры, чтобы меня впустили на несколько дней, пока освободится место в афраде или в изоляторе.
Те согласились только после того, как Кум и отрядник пообеща- ли им принести еще два вентилятора, дать новый телевизор, и вы- делили дополнительное время на телефон. Так что мое появление в камере принесло даже некоторые выгоды. А через пару-тройку дней у нас наладились отношения, и сокамерники предложили мне остаться, не уходить в афраду, приняли в свою семейку на равных. Попросили только об одном: не ставить Евангелие и другие хри- стианские книги на общую полку, рядом с Торой и Сидуром – ев- рейским молитвенником. С крестиком они смирились, хотя непри- язненные косые взгляды на маленькое серебряное распятие на моей груди я ловил постоянно. И чего они так креста боятся?
Примирению в немалой степени способствовало мое писатель- ское занятие. Узнав, что «этот русский» пишет книгу о лагерной жизни в России и в Израиле, сокамерники стали смотреть на меня совсем другими глазами. У многих людей, да и у меня тоже, писа- тели всегда вызывали уважение, почтение даже. При личной встрече с некоторыми из современной писательской братии, или в телеинтервью, я с живым интересом вглядывался в них, вслуши- вался в каждое их слово, полагая, что эти ребята знают что-то ар- хиважное о жизни, о людях, обо всем мироздании, такое, что мне, неучу и разгильдяю, неведомо и непостижимо доселе. Правда, по- добное отношение к кое-кому из них пропадало, и после разочаро- вания сменялось на негатив, даже презрение, когда поближе зна- комился с их творчеством, читая их книги...
– А про нас тоже пишешь? – положив локти на мой матрас, вы- тянул шею сосед с нижнего этажа нашей общей шконки, разгляды- вая листки на моих коленях, исписанные мелким почерком на не- понятном ему языке.
 
Этот вопрос задавался во всех местах, где я сидел и писал. Помню, как меня позвал к себе русский положенец зоны, из кото- рой я недавно уехал. Ему кто-то сказал, что Леха-Писатель что-то все время пишет и пишет, подозрительно... Мы пообщались один на один, я рассказал ему, что пишу повесть о мордовской интерзо- не, предложил почитать рукопись.
– Да не-е, читать я не буду, – поморщился он. – Ты это... короче, если будешь про израильские лагеря писать, так про то, что видел здесь, писать не надо, понял, да? Страна-то маленькая, найдем тебя, если чо...
Как же я удивился тогда. Опасным занятием я увлекся, оказы- вается. Писатель – человек опасный! Конечно, я не идиот, и нико- гда не стану описывать какую-либо тайную движуху, подробности того, чем живут зэки в обход режимных запретов. Никогда никого не сдавал и не подставлял, и тем более не желаю добавлять козы- рей в колоду служебных инструкций лагерным оперативникам. Ме- ня задело и неприятно поразило в словах положенца другое: угро- за и плохо скрываемая боязнь, что на широкий обзор выйдет его личностное поведение. Если человек живет правильно, а тем бо- лее, по понятиям, – ему нечего скрывать; воровской кодекс чести давно и хорошо известен, и прежде всего представителям тюрем- ного ведомства. Да и имен настоящих я в своем повествовании стараюсь не называть...
Сейчас, глядя на Шалома, своего соседа по камере, я чисто по- литераторски оценивал, насколько интересен мне этот персонаж.
– Если хочешь, напишу и про тебя. Но за три дня я еще не успел тебя как следует разглядеть и понять, – честно ответил я. – Пожи- вём, увидим.
– Бес;дер*, – хмыкнул Шалом, отлипнув от нар.
Шабат
В этой хате все евреи. Суббота – шабат – для них день особый. Я впервые оказался внутри жизненного уклада иудеев и с интересом наблюдал все его проявления. Мои сокамерники, за исключением сорокалетнего ашкеназа, родители которого когда-то приехали из Румынии, были сефарды, молодая поросль марокканских евреев, составляющих значительную часть израильского народонаселения.
* Бес;дер – здесь: ладно (ивр.).
 
Эти ребята, с пеленок приученные к еврейским традициям, знают Тору, молитвы, религиозные правила, кои присущи всем правовер- ным иудеям и соблюдаются в определенное время в соответствую- щих местах и оговоренных строгими нормами благочестия случаях. Однако столь крепкая религиозная закваска почему-то не помешала им стать наркоманами, крадунами, насильниками, убийцами и афе- ристами всех мастей...
К встрече субботы готовятся заранее. С самого утра пятницы на- чинают готовить заглавные шабатные блюда – даг;м*. На медленный огонь ставят тушиться консервированную рыбу с овощами, обильно сдобренную всевозможными специями. Затем принимаются колдо- вать над салатами из продуктов, которые припасли к шабату. Такого количества и разнообразия овощей, фруктов и зелени, которых дают в этой тюрьме, я не видел никогда и нигде. Каждый четверг – мешок в каждую камеру! Вчера, разбирая и перемывая дары полей и садов, я долго не мог поверить своим глазам, когда среди прочего ассорти- мента обнаружил в мешке россыпь авокадо и гранатов, а сверху – несколько крупных гроздей винограда. Вот это пайка! Сидельцам рос- сийских лагерей такое и во сне-то редко кому приснится...
Днём все вместе делают капитальную влажную уборку камеры. После чего, сдвинув столы, накрывают их белой скатертью, расстав- ляют одноразовую посуду, раскладывают по мискам салаты, во главе стола покрывают праздничной салфеткой две халы и ставят рядом специальный бокал на блюдце для вина, которое заменяет бутылка виноградного сока, принесенная к шабату тюремным раввином. По очереди искупавшись в душе, все достают из баулов самую нарядную одежду и дружно отправляются в синагогу – бейт-кн;ссет.
Перед этим, поглядывая на часы, накуриваются впрок. Суббота – день отдыха. С началом шабата – вечера пятницы, времени захода солнца, точно указанного в ежегодном иудейском календаре, – запре- щен ряд занятий, приравненных к работе, в частности – зажигание и тушение огня любым способом, варка и выпечка. В эпоху нынешнего технического прогресса раввины наложили запрет на пользование любыми электроприборами. То есть иудеи, соблюдающие субботу, не прикасаются ни к чему, что так или иначе связано с электротехникой: не включают и не выключают свет в помещении, не смотрят телеви- зор, не разговаривают по телефону, даже в руки не берут кассеты, диски, зажигалки и много чего еще, связанное с запретом.

* Даг;м – рыбы (ивр.); здесь: рыбные блюда
 
Вот почему пищу готовят заранее. А чтобы на следующий день не есть приготовленные блюда холодными, на продоле или в бейт- кнессете заблаговременно включают большую электроплату, на которой в режиме постоянного подогрева томятся субботние куша- нья. Недавно в синагоге сломался титан – большой водогрейный агрегат, снабжавший кипятком шабатников, желающих выпить ко- фе или чай. Соблюдающие субботу не могут сами включать элек- трочайник в камере, и поэтому, насыпав в стакан кофе, они ставят его возле чайника и с прозрачным намеком обращаются ко мне:
– Алекс, ты что-то давно кофе не пил. Не стесняйся, брат, бери вон там на полке, – скользнув при этом глазами по своему приго- товленному стакану.
Им по правилам нельзя просить, чтобы кто-то, даже иноверец, сделал за них запрещенное в шабат. Я, как-то, выходя из туалета, по обыкновению щелкнул выключателем и потушил там свет, кото- рый в шабат горел все время. Потом, лежа с книжкой на нарах, я довольно долго не мог понять, почему сокамерники ходят на гор- шок в темноте, мысленно называя их «ночными снайперами», – пока до меня не дошло. Подорвавшись со шконки, я с извинениями включил свет в санузле.
Пис;ть в шабат тоже считается работой, и я, сидя на шконке с тетрадкой и карандашом в руках, постоянно ловлю на себе не- одобрительные взгляды сокамерников.
Меня же очень веселит то, как они проводят этот святой для ка- ждого еврея день. Б;льшую часть суток они тупо спят. Чтобы легче переносить все субботние «лишения», мои соседи по камере за- благовременно запасаются «сонниками» – таблетками, срубающи- ми беспробудный длительный сон. Без телевизора и телефонов они просто не знают, чем себя занять. Да и курить во сне не тянет, опять же.
Нет, суббота, конечно, празднуется. Вначале. Вернувшись вече- ром в пятницу из синагоги в камеру, все собираются за столом и очень громко и проникновенно поют традиционный гимн «Шалом алейхем». После чего самый авторитетный или старший по воз- расту поднимает бокал с вином и, держа его перед собой, делает субботний кид;ш – благословение для освящения субботы. По за- вершении кидуша все присутствующие отвечают: «Ам;н». Произ- носивший благословение отпивает из бокала, затем его передают по старшинству каждому из собравшихся за столом.
 
Потом все омывают руки, и немедленно после этого, ничем не отвлекаясь и не разговаривая, усаживаются за стол. Глава стола снимает с хал салфетку и, подняв их, произносит благословение на хлеб. Затем отламывает кусочек, обмакивает в соль и, съев его, отламывает по кусочку всем сотрапезникам, также обмакнув перед этим в соль.
Как всё это напоминает мне православную евхаристию! Вот, оказывается, откуда берут начало все литургические правила. Но ведь благодарение же!..
В прошлую субботу перед кидушем началась вечерняя провер- ка. Дежурный офицер с планшетом в руках вошел в камеру, когда поднимался бокал с вином.
– Шабат шалом!* – весело поприветствовал он всех сидельцев.
На него тут же надели кипу и усадили за стол. Выслушав кидуш, он отпил из бокала, и еще раз пожелав всем мирной субботы, отправил- ся дальше проводить проверку по тюрьме.
Наблюдая за ним, я вдруг почувствовал и увидел, что со мной за столом сидят не зэки с надзирателем, что этот мужик в погонах был одним целым с осужденными преступниками, что это просто евреи, радующиеся субботе и тому, что в эти минуты каждый из них благодарен Богу за все...
Ну, а потом начинается веселый жор до отрыжки. В изнеможении отвалившись от стола, все расползаются по своим шконкам, и заки- нувшись сонниками, у кого они есть, блаженно засыпают под одоб- рительное попердывание. Кто-нибудь сгребает в большой мусорный мешок всю одноразовую посуду с остатками еды, а кастрюли, сково- родки, миски, тазики и прочую кухонную утварь горой складывает под раковиной, и так все это и стоит немытым до исхода субботы, потому что мытье посуды – это тоже считается работой.
К утренней субботней молитве просыпаются не все. Те же, кто строго придерживается шабатнего уклада, проснувшись, умывают- ся и, закутавшись с головой в большой талит, уходят в бейт- кнессет. Часа через два-три они возвращаются в камеру, прихва- тив томившиеся на электроплате со вчерашнего вечера кастрюль- ки с едой. Вместе с проснувшимися остальными сокамерниками устраивается второе субботнее обжиралово с тем же финалом: рухнуть с полным брюхом на нары и снова уснуть.
* Шаб;т шал;м! – Доброй субботы! (ивр.)
 
Третья субботняя трапеза происходит ближе к вечеру, перед ве- черней молитвой и обрядом отделения шабата от будней следую- щей недели. Окончательно проснувшись часа за полтора до исхода субботы, мои сокамерники уже не столько хотят есть, сколько ку- рить. Между обязательными ритуальными трапезами они, по не- скольку раз выныривая из сонного забытья, потчуются всевозмож- ными печеньками, вафлями, пирожными и прочими сладостями, за- пивая их соками и кока-колой. Никотиновый же голод на исходе суб- боты заставляет их то и дело смотреть на часы в ожидании завет- ной минуты, когда можно будет выбить из пачки сигарету, клацнуть зажигалкой и сладостно затянуться дымком...
Но если не заострять внимание на этих «фокусах» и забавных причудах моих сокамерниках-иудеев во время шабата, – я им за- видую. Завидую той самой белой чистой завистью, которая грани- чит с радостью и благоговейной солидарностью. Ведь они, каждый из них, невзирая на обстоятельства, в которых оказались, счастли- вы ощущать себя частью народа Божьего, и искренне верят, что Господь их любит и помогает всегда и везде. Может быть, когда-то этому всему их научили родители, но то, что я вижу в них здесь и сейчас, – это уже глубоко личная, живая и настоящая вера. Вера и благодарность Богу за хлеб, за вино, за солнце через решетку окна и за вот этот подаренный евреям шабат.
Впервые в жизни мне так захотелось быть евреем!
Мидраш;*
С письмами и в этой тюрьме беда. Мои ползут до адресатов очень долго или вовсе пропадают, а я получаю письма с боем, после разбо- рок с цензурой, настращав Хозяина, и, увы, не все.
Нежданная помощь с почтой пришла от жены моего приятеля, с которым вместе чалились в следственном изоляторе еще в начале моего срока. Мы оба ждали суда, и потом, разъезжаясь по разным лагерям, оставили друг другу контактные телефоны. Какое-то вре- мя я через его жену держал с ним связь, обмениваясь приветами и поздравлениями с праздниками. Александра, его жена, оказалась отзывчивым товарищем. У Френкеля нет принтера, чтобы распеча- тывать письма, приходящие по электронной почте от Зорина и от о. Борисова.
* Мидраш; – помещение для занятий Торой (ивр.)
 
Я в разговоре с Александрой обмолвился о своих почтовых про- блемах, и она предложила свое содействие. Выяснилось, что она работает в системе исполнения наказаний. По e-mail Френкель от- сылал ей письма, свои эссе и статьи, а она, распечатав на принте- ре, отправляла все это мне в тюрьму в служебных конвертах Глав- ного тюремного управления. Понятно, что эта корреспонденция не подлежала цензуре, конверты не вскрывались, и я стал очень бы- стро и в немалом объеме получать свою почту...
Интересное знакомство у меня случилось пару недель назад. Утром, пока большинство сидельцев барака спит, я занимался физкультурой в прогулочном дворике. Нарезая трусцой круги по площадке шесть на девять метров, я через распахнутую во двор дверь синагоги увидел новое лицо. То, что это не зэк, было видно по одежде: черные брюки, белая отутюженная рубаха навыпуск, и на веревочке через шею подвешенный бейджик-пропуск с фото- графией. Я сразу догадался, что это раввин, который с воли при- ходит в зону давать уроки Священного Писания для желающих изучать Тору и жить по еврейским религиозным законам и прави- лам. Присмотревшись повнимательней, я узнал его. Несколько раз я замечал этого одиноко покуривавшего у дверей бейт-кнессета человека с густой бородой, длинными пейсами и в смешной белой вязаной кипе-чепчике с кисточкой на темечке. Он приходил почти ежедневно, но занятия были не всегда. Контингент сидельцев тут менялся очень быстро, а те, кто все же знал о приходящем равви- не, часто урокам в мидраше предпочитали утром поспать после ночных камерных развлечений.
– Доброе утро! – поздоровался я с ребе, когда он вышел во двор покурить. – Скажите, я могу посещать уроки Торы в бейт-кнессете? Я христианин, это не проблема для вас?
– Вовсе нет, – улыбнувшись, протянул он мне руку и представил- ся: – Меня зовут Д;вид.
Затянувшись тонкой, длинной «дамской» сигаретой, он затушил окурок о край урны и широким жестом указал на вход в синагогу.
– Можем начать хоть сейчас, – и уже в дверях, понизив голос, поинтересовался: – Твоя мама еврейка?
– Да, – ответил я, решительно перешагивая порог.
С этого дня начались наши регулярные встречи по утрам. Часто мы с девяти до двенадцати лишь вдвоем находились в синагоге, и я был единственным учеником.
 
Взаимная симпатия возникла с первых же минут нашего знаком- ства, и чем больше мы общались, тем глубже она становилась.
Самое удивительное, что мы очень тонко и проникновенно по- нимали друг друга, не имея общего языка. То есть он не говорил по-русски, а мой иврит был очень скуден, на уровне тюремной бы- товухи. Немного помогал английский, но у обоих из нас он остав- лял желать лучшего.
На столе между нами всегда лежал иврит-русский словарь, и мы прибегали к его помощи, когда требовался точный перевод какого- то ключевого слова в разговорах о Боге, истории, культуре и о внутреннем духовном мире человека.
В общении с ним я заметил, как речь на чужом языке бывает экономна и точна. Лишенная многозначных оттенков, она устрем- лена к главному, для чего хватает имеющегося запаса слов.
Невозможно объяснить этот душевный сцеп людей, столь раз- ных. Человек часто стоит перед невозможностью поведать о духов- ном созерцании, потому что переводимое на человеческий язык, оно предстает слышащему о нем совсем иным.
Язык человеческих слов и понятий дает очень ограниченную воз- можность передавать внутреннее состояние одного другому. Не- пременное условие взаимного понимания – общность или схожесть опыта. Нет этой общности – не будет достигнуто и понимание, пото- му что за каждым нашим словом сокрыта вся наша жизнь; во всякое понятие каждый из нас влагает объем своего опыта, почему все мы и неизбежно говорим на разных языках.
В Давиде меня покорило то внимание и доброжелательность, с которыми он выслушивал мои сбивчивые рассуждения о религии, о раздрае моей собственной веры, об одиночестве среди толпы, и с какой деликатностью и тактом он разъяснял мне целительную по- мощь мудрости иудейской.
Он поведал мне о непростом опыте сомнений и о духовных поис- ках своей шебутной молодости.
После каждой нашей встречи, возвращаясь из синагоги в каме- ру, я испытывал неизреченную радость и мир в душе – чувства, уже почти забытые в моей долгой лагерщине.
Как-то утром, когда мы с Давидом разбирали недельную главу Торы, в бейт-кнессет зашел офицер с кипой на голове, коротень- кими кругляшками пейсов на висках и с бородой до пупа. Оказа- лось, что это тюремный раввин.
 
– Менахем, – сняв с плеча увесистый рюкзак, он протянул руку, и радостно потряхивая в ней мою ладонь, рассматривал меня во все глаза.
Я сразу догадался, что Давид рассказал ему о своем новом, не совсем обычном ученике-христианине, пожелавшем изучать Тору. По всей видимости, рав решил познакомиться со мной лично.
– Я смотрю, в мидраше опять никого нет, – оглядев помещение, с сожалением в голосе произнес рав Менахем.
– Почему никого? Вот, Алексей! Он каждый день приходит, – от- ветил ему Давид, и в его тоне слышалось невысказанное: давай, Менахем, поблагодарим Всевышнего за такого ученика.
– Замечательно! – вновь рассиялся в улыбке рав Менахем. – Да- вид мне говорил, что ты всю жизнь был христианином, а сейчас у те- бя большое желание понять иудаизм. Прими все мое уважение! Вер- нуться к вере своего народа никогда не поздно, будь человеку шест- надцать или шестьдесят. Господу очень дороги такие люди, и Он любит их гораздо больше тех, кто с младенчества воспитан в еврей- ской традиции. Мало того, воздаяние ему будет б;льшим, поскольку он вкусил плоды веры иной, но отвернулся от них, победив свое вле- чение. У вернувшихся к вере духовной силы больше, чем у того, кто был в ней всегда... Да, кстати, я тут принес кое-что для тебя.
Рав потянулся к рюкзаку и, расстегнув молнию, выложил на стол приличную стопку книг на русском языке.
– Давид уже дал тебе Тору с параллельным переводом, вот те- бе еще одна, с толкованиями, несколько вероучительных книг, а также по истории еврейского народа, Псалмы и молитвенник.
Это тебе поможет...
С чего бы это, удивился я такому необыкновенному вниманию к своей персоне. Я от Христа пока не отрекался.
Однако такая теплая забота и искренность в желании мне по- мочь – будто родственнику, возвратившемуся домой после много- летних мытарств в чужеземье, – были неподдельными и ничуть не напоминали ухищрения миссионеров, коих я повидал немало на своем веку.
Позже, разбираясь в чувствах и ощущениях от той встречи с тюремным раввином, от Давида с его уроками в мидраше, и не- вольно сравнивая это с некоторыми эпизодами своей жизни в цер- ковной ограде, я подумал, что Иисус сегодня чувствовал бы себя гораздо уютней в синагоге, чем в церкви.
 
Письмо от Зорина

Прочитал еще два ваших текста, Алексей, пишу по свежему следу. Хорош весь, я бы даже сказал, очень хорош тот, где вас (употреблю словцо, знакомое мне с дворового детства) фалует Кум Ван Ваныч (205, 206, 207). Держит в напряжении, опасный поединок. Психологически точен, и через психологию прогляды- вают портреты и характеры. Мастерски все изложено и пре- рвано на интересном: согласится или нет? Вот это и есть ли- тература, когда переживаешь за персонажа как за своего сока- мерника. А этому предшествует зарисовка, где вы, помыв с мы- лом пол, растягиваетесь на полу в предвкушении открыть дол- гожданную книгу. Мысли о Чехове – общего плана, не свои, хотя вы так и думаете. И далее вообще о литературе, «общераспро- страненной художественной литературе» – несколько ходульно: загрязняет душу, потом не отмоешься. Хорошо, где «писатель болеет темой и исцеляется писанием». Вы, конечно, свои сооб- ражения о прочитанном не скрывайте. Это ведь тоже лагерная жизнь, весьма существенная часть жизни, но постарайтесь [иметь] свой [взгляд], на Розовского не оглядывайтесь.
Словом, хорошо, молодец, но письмо Татьяны надо бы сокра- тить... Второй текст (201): главный персонаж – Лагонза. Здесь есть вначале та самая скучноватая описательность, которая верна дневниковому моменту, и не более того. Просьба старого каторжанина со слезой: пришлите посылку, хоть пустую короб- ку, – вызывает скорее улыбку, но не сочувствие. Вообще поведе- ние Лагонзы, который не выдержал и заступился, заступился за оскорбленного человека... Не очень убеждает. Вся история как- то нарочито выписана. Кроме того, автор выделяет в ней для себя довольно почетное место. Это бросается в глаза. Можно бы о себе, при всей находчивости, смелости и пр., как-нибудь по- скромнее. А то ведь подозрительно. Расхвастался.
Не ленитесь, мой друг. Эта работа для вас целительна. Именно так. И потом, искусство – это еще и ремесло. Если им в совершенстве не овладеешь, ничего путного не скажешь. Пусть для вас будут девизом слова Юрия Олеши: «Ни дня без строчки». И вот еще что. Ваши занятия сегодняшние с раввином – смыслообразующие всей прожитой жизни. Здесь, может, и нач-
нется путь к себе, который вы давно ищете.
 
Советую вам над пройденным каждодневно текстом Торы письменно размышлять. Минут десять. Это и закрепление ма- териала, и явный шаг к себе.
Бумажные варианты своих писем пришлю с Френкелем, и кни- жечку стихотворений.
С Богом.
А.З.

Крест
Я набрал-таки номер американца. Поводом послужила совсем не симпатия, хранившаяся в душе с той памятной встречи в преж- ней тюрьме, и даже не желание выпросить чуточку душевного теп- ла, которое этот славный христианин щедро и искренно раздари- вал во время своих тюремных визитов, а простая человеческая нужда – я попросил у него денег на кантину. Конечно, не с первых слов: мол, здравствуй, Александр, помоги материально, не на что жить. Вначале я рассказал ему о своем житье-бытье в новой тюрь- ме, о том полутрюме, в котором обретаюсь. А когда помянул о сво- их занятиях в мидраше, об уроках Торы, о Давиде, то вдруг на- ткнулся на суровый упрек.
– Алексей, изучать иудаизм опасно – это дорога в ад!
Я сразу вспомнил поучения некоторых особо ретивых право- славных батюшек, именовавших себя Христовыми воинами, и ка- кое отталкивающие впечатление они всегда на меня производили. Причина моей неприязни была не в самой их вере, а в её извраще- нии. Точнее, в закрытом, агрессивном типе религиозности, которая содержала проекцию своих собственных страстей и несла на себе печать социального и нравственного окостенения.
Американцу я позвонил после урока в мидраше, где мы с Дави- дом беседовали о хасидизме. Он сам из бреславских хасидов, по- следователей рабби Нахмана из Умани.
Каждый год он летает в Украину на Рош-ха-Шана – еврейский Новый Год, – организовывая там питание и проживание многочис- ленных паломников из разных стран.
На мой вопрос, кто такие хасиды и чем они отличаются от дру- гих иудеев, он очень доходчиво рассказал мне об этом движении, возникшем на западных рубежах Российской империи во второй половине 18-го века.
 
– Хасида, – говорил мне Давид, – приучали быть терпимым ко всему на свете, судить о других осторожно и мягко, с теплом и лю- бовью относиться к человеку и к животным. Его учили быть скром- ным и застенчивым, избегать почестей и общественных преиму- ществ, служить Богу из любви к Нему, а не ради вознаграждения. Постоянной самопроверке и покаянию отводилась в хасидском благочестии очень большая роль. При этом обязательным при по- каянии были аскетические лишения. Если человек не чувствовал тяжести своих грехов, он должен был каяться за грехи других.
Слушая Давида, я внутренним взором разглядывал его поведе- ние за все время нашего знакомства и невольно узнавал в своем собеседнике все эти присущие истинному хасиду черты. И что еще более поразило меня в его мини-лекции о хасидизме – это почти дословное цитирование прочитанных мною когда-то книг о мона- шеском духовном делании, о невидимой брани в душе каждого христианина. Конечно, Давид никогда не читал этих книг, все, что он говорил мне, было из духовного наследия еврейского народа. И это в очередной раз указало мне на корни христианского благочес- тия. Я подумал, что моя православная вера, мое исповедание есть только фрагмент единого и всеобъемлющего замысла Бога о мире. И стало быть, я должен постараться увидеть и понять, к какому выбору этот замысел меня обязывает. Я понял, что вопрос о вы- боре начинает приобретать вполне конкретную форму...
Глядя на балаган в камере, на раздолбаев-евреев, собранных волею судьбы в эту клеть, я силился уразуметь то, что Всевышний возложил на еврейский народ особую миссию – не потому, что это- му народу присущи какие-то специфические достоинства, а по при- чинам, недоступным нашему пониманию, – и поставил перед ним цель возвестить всему миру, что Он един.
Зорин в своей подаренной мне при встрече в Москве книжке «От крестин до похорон – один день» пишет: «Господь давно избрал Свой народ и указал на него. Но и тогда, задолго до рождения Христа, ев- реи не абсолютизировали свою особость. Иудеем мог стать любой иноплеменник, принявший веру Авраама, Исаака и Иакова. А после Христа вообще бессмысленно настаивать на национальном избран- ничестве. Кроме того, избранничество часто понимается превратно, вроде каких-то привилегий. На самом же деле народ Божий был из- бран как служитель другим народам. Всякий человек, призванный Бо- гом, готов служить людям как слуга, обязанный служить».
 
Одна известная дама-переводчица сказала как-то, что «еврей, не служащий Богу, становится обычным восточным плутом, “знающим лукавство”». Сколько же их обретается в тюремных стенах вокруг меня!..
Мне когда-то случайно попала в руки стопка номеров журнала евреев – русских интеллигентов, живущих в Израиле и, так сказать,
«осмысливающих» свою судьбу. Очень сильное и очень странное впечатление. На каком-то из номеров я прервал свое чтение и по- лез в баул за тетрадками, вывезенными из мордовской интерзоны, куда выписывал зацепившее меня в прочитанных книгах. Перелис- тывая пожелтевшие уже от времени страницы, я нашел выписки из
«Дневников» о. Александра Шмемана, которые на удивление точно соответствовали моему нынешнему впечатлению от этого еврей- ского журнала.
«...впечатление безысходного надрыва, пронизывающее все их писания. Все это действительно русские люди, русские интелли- генты, для которых русская культура, русский язык – свои. И вме- сте с тем кровно обиженные Россией, и не столько “советчиной” как таковой, а утробным русским антисемитизмом. Обиженные, ра- неные этим отвержением и не могущие оторваться от русской те- мы, несмотря на свой отъезд, репатриацию в Израиль, и все свое со страстью культивируемое еврейство. Тон, в сущности, такой: мы ее (Россию) любили, а она нас никогда не любила и своими не при- знавала. Надо “размежевываться”, но и это не удается. Настоящая трагедия...»
Читая дальше, я снова думал, что еврейство националистично по своей сути своей, и часто очень сильно окрашенное религиозно. Именно потому, что их религия целиком направлена на самих се- бя, на собственное избранничество, на свою особую миссию, на свою обособленность. Многие из этой пишущей братии – христиа- не, но и их христианство будто отравлено псевдоеврейством: са- моутверждением, мессианством и т.д.
Вместе со Шмеманом мне на глубине ясно одно: все подлинное в христианстве – от еврейства, все христианство – «слава людей твоих, Израиля...». Литераторы же сии будто требуют от кого-то признания, что их все это не касается. Какая-то ужасная слепота. И отсюда-то, наверное, страшный еврейский невроз, которым прони- зан этот, в сущности, такой русско-интеллигентский журнал...
 
После телефонного разговора с американцем я, вернувшись в камеру, раскрыл пухлую папку своих рукописей и решительно взялся за перечитку всего написанного. Задача была одна: понять, зачем мне нужно все это бумагомарательство и под углом какой веры оное писалось.
Не одолев и половины, я вынужден был признать: какая, однако, нудная пытка – перечитывать самого себя. Как все написанное ка- жется ужасным, ненужным, никуда не годным. Может быть, Бог оказывает мне милость, часто отвлекая и не давая времени на пи- сание. Неуклюжие словесные танцы вокруг Святого Писания – вот что выпирает то и дело в моих текстах. И потому всё – а-ля… То же самое я иногда чувствовал, читая даже великих классиков.
«Бывает такое небо, такая игра лучей...», когда ненужными, абсо- лютно ненужными кажутся и Пушкин, и Толстой, и т.д., когда так ясно чувствуешь – зачем все это?
Кто-то сказал, не помню, что книга – это кусок горячей дымящейся совести. Неумение найти и сказать правду – недостаток, которого ни- каким умением говорить неправду не покрыть. Книга – живое сущест- во. Она в памяти и в полном рассудке: картины и сцены – это то, что она вынесла из прошлого, запомнила и не согласна забыть.
А здесь и сейчас – уходящее из меня христианство. Как это вы- писать? Да и надо ли?
На меня накатило что-то пока неосознанное, но схожее с жаж- дой начать жить с чистого листа. Я по сию минуту не в состоянии объяснить, что заставило меня снять с себя нательный крестик...

«Все к лучшему»

Пытаюсь упорядочить свое «житие». Установил собственный режим дня и стараюсь его придерживаться, невзирая на непре- станный балаган в камере. Благо что в Израиле, в отличие от Рос- сии, администрация лагерей вообще не вмешивается в жизнь зэ- ков, ограничиваясь только пересчетом, плановыми шмонами и вербовкой стукачей.
Чтение Библии, спорт, мидраша, иврит, английский и работа над своими записками – все это в свободном графике раскладываю на день. Телевизор почти не смотрю, только какой-нибудь интересный футбол, и вечером полчаса новостей по российскому Первому каналу.
А мои сокамерники почти не отлипают от телеящика.
 
Весь день гремит музыка – видеоклипы с израильской эстрады.
После вечерней проверки неизменная повсеместная во всех тюрьмах картина: зэки заваливаются на шконки и под печеньки- шоколадки смотрят местные телешоу по типу российских «Дом-2»,
«Последний герой», гонки за миллионом, или обязательную сводку криминальных новостей. Все это горячо обсуждается со спорами и криками, чуть не до драки.
Мой иврит очень далек от совершенства, но больше половины из того, о чем говорят соседи по хате, мне понятно. Слушая их ежедневную болтовню, – причем разговаривают они все одновре- менно, перекрикивая друга, – я удивляюсь, насколько узок круг их интересов и как мало у них собственных мыслей и суждений.
Сто пятьдесят лет назад, в очерке «Жизнь без правил», амери- канский писатель Генри Торо предложил задуматься о том, как мы проводим жизнь. Когда наша жизнь перестает быть частной и внут- ренне духовной, писал он, то все наши разговоры деградируют и тонут в море сплетен. Крайне редко мы можем встретить человека, который бы рассказал нам новости, полученные не от соседа и не выуженные из газет. Прямо пропорционально падению нашей внут- ренней жизни мы все чаще и совершенно безнадежней «ходим на почту». Фактически то же самое можно сказать и сегодня. Нам дос- таточно включить компьютер или, как вот тут в тюрьме, – телевизор. Я не ропщу и далек от того, чтобы судить кого-то, и тем более – называть тупыми и безмозглыми. Для чего-то же промысел Всевыш-
него привел меня в этот трюм, к этим людям.
На одной из израильских пересылок меня свела судьба со ста- рым сидельцем, выходцем из России. Последние годы, сидя в аф- раде в одиночной камере, он с головой ушел в Каббалу. Несколько часов мы провели с ним в беседах, закованные в кандалы и наруч- ники, забыв о тюрьме.
Наслаждение и страдание – суть две силы, посредством кото- рых управляется наша жизнь, говорил мне он. Желание наслажде- ний вынуждает нас действовать по изначально заданному шаблону поведения: получать максимальное удовольствие в обмен на мини- мальные усилия. Всегда и всюду человек по необходимости выби- рает наслаждение и избегает страданий.
Тут мы ничем не отличаемся от животных. Эгоистическое жела- ние заставляет нас избегать страданий и всегда отдавать предпоч- тение наслаждению, которое рисуется нашему воображению.
 
Решение, чем мы будем наслаждаться, часто не обусловлено на- шим свободным выбором или независимым желанием – зато оно под- вержено влиянию окружающих. Каждый человек живет в обществе со своей культурой и со своими законами. В действительности мы не вы- бираем ничего: ни образ жизни, ни сферу интересов, ни заполнение досуга, ни пищу, которую будем употреблять, ни моду, которой будем следовать. Все это утверждается к исполнению волей и вкусами окру- жающего нас общества – причем как раз не лучшей его частью, а боль- шинством. Фактически мы скованы правилами приличия и рамками общественного уклада, которые стали законами нашего поведения.
Слушая и примеряя его слова к себе, я соглашался с тем, что стремление снискать уважение общества в немалой степени мотиви- ровало и мои действия. Особенно, когда я хотел выделиться, совер- шить нечто из ряда вон выходящее, обрести то, чего ни у кого больше нет, или вообще отказаться от принадлежности к какому-либо коллек- тиву и жить в уединении, – я довольно часто делал это ради того, чтобы снискать уважение общества. «Что обо мне скажут? Что обо мне подумают?» – такого рода мысли для меня были важными, одна- ко, как правило, я склонен был отрицать и затушевывать это, по- скольку подобное признание больно ударяло по моему «я».
Я полагаю, что источники, которые нами управляют, – это врож- денные свойства и приобретенные свойства, то есть перенимае- мые от окружения. Где-то я услышал или вычитал, что гены опре- деляют примерно пятьдесят процентов свойств характера, тогда как остальное зависит от окружения.
Думаю, мы не способны изменить себя напрямую, однако мо- жем улучшить свое окружение. Это мы безусловно в состоянии сделать. Когда изменяется воздействие окружения на нас, изменя- емся и мы сами.
Ведь среда – это рычаг, поднимающий нас на более высокую ступень. Или наоборот: окружение ухудшается, и тогда мы катимся вниз.
Если мы устремимся к лучшему окружению, наше внутреннее желание приведет нас со временем к соответствующим людям, организациям и книгам – иными словами, к такому окружению, в котором мы сможем грамотно развиваться. Но бывает так, что вы- бирать не приходится, выбора просто нет.
За годы своей лагерщины я видел вокруг себя достаточно много всякого народа, но лишь изредка – тех, с кем мне приятно общаться.
 
Люди, общества и дружбы, которых я постоянно ищу, это так на- зываемые порядочные и неглупые люди, их душевный склад на- столько мне по душе, что отвращает от всех остальных. Среди все- го разнообразия характеров, такой, в сущности говоря, наиболее редок, это – характер, созданный в основном природой.
Для подобных людей цель общения – быть между собой на ко- роткой ноге, делиться друг с другом своими мыслями; это – сопри- косновение душ, не преследующее никаких выгод.
В наших беседах любые темы для меня равно хороши, и мне безразлично, насколько они глубоки и важны, ведь в них всегда есть изящество и приятность, на всем заметна печать зрелых и твердых суждений, все дышит добросердечием, искренностью, жи- востью и дружелюбием.
Я узнаю отличающих моему вкусу людей даже по их молчанию и улыбке.
На таёжном скиту, где я подвизался вдвоем со старым монахом, я прочел книжечку Серафима Вырицкого «От Меня это было». Его сло- ва сейчас как никогда для меня актуальны:
«Находишься ли ты в трудных обстоятельствах, среди людей, которые тебя не понимают, которые не считаются с тем, что тебе приятно, которые тебя отстраняют, – от Меня это было. Я – Бог твой, располагающий обстоятельствами. Ты не случайно оказался на твоем месте, это то самое место, которое Я тебе назначил.
Не просил ли ты, чтобы Я научил тебя смирению, – так вот смот- ри, Я поставил тебя как раз в ту среду, в ту школу, где этот урок изу- чается. Твоя среда и живущие с тобою только выполняют Мою во- лю. Помни, что всякая помеха есть Божие наставление, и потому положи в сердце свое слово, которое Я объявил тебе, – от Меня это было. Все послано Мною для совершенствования души твоей».
«Все к лучшему», – любит повторять Давид во время наших встреч в мидраше.
Поймав однажды недоумение в моем взгляде, он потянулся за иврит-русским словарем и рассказал, как сам когда-то научился понимать эти слова рабби Нахмана:
– Алексей, такого понимания жизненных моментов можно достичь только посредством уединения и суда над собой. Для того, чтобы по- нять, что все к лучшему, нужно ежедневно выделять хотя бы час на совет с совестью и обдумывание своих поступков за истекший день.
Чего-чего, а времени-то у меня сейчас навалом...
 
Письмо Владимиру Френкелю
Здравствуйте, Владимир! Не знаю, отправлю это послание вам или недописанным скомкаю и выброшу в мусорное ведро. Сек- рет, который очень непросто вытащить наружу, когда-нибудь в том или ином виде раскроется, а если это письмо пройдет через цензуру, то, на радость «кумовьям», – сразу.
А поведать я вам хочу о криминале нравственном, если можно так выразиться, лежащем в религиозной плоскости. Мне захоте- лось почему-то именно вам рассказать о своей духовной парти- занщине. Впрочем, все происходящее со мной определяется гораз- до более простыми и хлесткими словами. Если честно, то я вооб- ще никому и никогда не хотел об этом рассказывать. И вот эта псевдо-исповедь – в форме письма Френкелю, – может быть, так и останется единственной попыткой саморазоблачения.
Речь пойдет о моем иудействовании.
Углубленные многочасовые уроки Торы в мидраше – то, что можно назвать и любопытством от безделья – кто-то из право- верных христиан счел бы отступничеством, а потом и преда- тельством веры, особенно после того, как я снял с себя натель- ный крест и начал молиться вместе с евреями в синагоге. И здесь, будучи единственным христианином, я отнюдь не чувство- вал себя изгоем. Мое христианство никому не мешало, просто оно перестало быть питательной силой для души. Чем больше я вчитывался в Тору, Пророков, слушал толкование библейских текстов равом Давидом, тем понятнее становилось Евангелие, и то, что все оно оттуда, из иудаизма. Сам Иисус был стопро- центный иудей. И зачем Богу надо было воплощаться в тело че- ловека, если каждому еврею, современнику Иисуса, как и самому Иисусу, был известен и понятен путь спасения души, четко и оп- ределенно изложенный в Заповедях и Пророками. Воплощение со- страдающего, любящего Бога ради искупления всего человечест- ва – в этом суть всего христианства. За двадцать веков оно на- громоздило вокруг Богочеловека горы томов, объясняющих духов- ные и прочие смыслы этого события. Но любой иудей знает из Торы, что каждому человеку при рождении «в ноздрю» вдунуты образ и подобие Божие, и все мы в определенной мере являемся богочеловеками. Евреи вообще не приемлют идею воплощения бесконечного Божества в бренном теле простого смертного.
 
А что касается грехов человечьих, то каждый обязан бороть- ся прежде всего со своими грехами, и никто не в состоянии сде- лать это за него. Однажды в мидраше я задал вопрос Давиду о первородном грехе после падения первочеловека. Я высказал ему позицию христианской Церкви, которая считает, что с момента падения Адама мы все являемся носителями греха. Условия, в которых находятся люди после падения Адама, таковы, что че- ловек не может своими собственными усилиями – путем совер- шения хороших поступков – изменить себя и свою природу.
Я хорошо помню его ответ. В еврейской традиции, говорил он, существует совершенное представление о месте человека в мире до греха и после него. Ключевым моментом еврейской веры явля- ется понятие раскаяния. Искреннее раскаяние (и только оно) уст- раняет последствия греха и приближает мир к тому идеальному состоянию, в котором он находился изначально. Еврейский закон запрещает рассматривать какую-то бы ни было ситуацию как не- исправимую, ибо Всевышний всегда отвечает на раскаяние и мо- литву. Человек, с точки зрения еврейской веры, не утратил своего главного качества – подобия Всевышнему. Царь Давид в псалмах часто обращается к теме греха, – добавил еще тогда рав Давид, – однако никогда не говорит о нем как о глобальном падении, после которого невозможно подняться. «Мой Бог, душа, которую Ты дал мне, чиста», – эта строка входит в ежедневную молитву каждого еврея. А ещё он мне сказал, что слово «грех» на иврите образовано от корня «хат;», значение которого – «промахнуться», «не по- пасть в цель». Таким образом, понятие «грех» раскрывается через семантику самого слова: не выполнить то главное в жизни, ради чего сотворен человек и ради чего он живет.
Мне хорошо в синагоге. С тутошними сидельцами, с этими раздолбаями по жизни, когда они надевают тфилин*, укутыва- ются в талит и, прикрыв веки, торжественно произносят «Шма, Исраэль, Адонай Элохейну, Адонай эхад!**» – я ощущаю такое единение, какого у меня нигде не случалось с тех пор, как молил- ся в келье на таежном скиту со старым монахом, когда бли- зость Божия была почти что физической.

* Тфил;н – часть еврейского молитвенного облачения: две связанные шнурками коробочки с текстами из Торы, которые во время молитвы налагают на лоб и руку.
** Слушай, Израиль, Господь Бог наш, Господь един! – начало еврейской молитвы.
 
Но при этом знаю точно, что никакой я не иудей. Просто за- маскировался, чтобы погреться у костра чужой веры. Своей у меня, похоже, уже нет. Вера в Бога – есть, а то, что называет- ся конфессиональной принадлежностью, – я никакой. Я думаю, что Бог принимает к себе за веру, а не за принадлежность к тому или иному народу, не за правильную религиозную традицию, не за скрупулезное исполнение обрядов. Если есть здравомыслие, помно- женное на мистицизм, то это, наверное, мой стиль веры сейчас. Православие, служившее мне теплой грелкой в студеные периоды жизни, остыло, запечатлев в душе чудные мгновения Божьей бла- годати как подарок за мои покаянные порывы...
Нет, Владимир, письмо все же не получается, и быть ему не- отправленным. Рассказать про этот вот сквозняк в душе – тут нужно не только умелое перо, но еще и предельная честность. Пока не обладаю ни тем, ни другим. А посему ставлю точку.

Рак и зубы

Синагога закрыта на замок уже три дня. Был шмон, и там нашли заточку. Естественно, никто не признался – чья. Наказали: времен- но нет мидраши и общих молений в шабат.
А со мной случилось чудесное исцеление! В начале этой недели я прокатился в больницу: подошла моя очередь на операцию, и меня повезли на контрольное обследование, взяв перед этим все необходимые анализы. И каково же было удивление врача при ос- мотре моих потрохов, когда он не обнаружил там никакой опухоли. То есть полное отсутствие какого-либо ракового образования. Чу- деса, да и только. Врач несколько раз просмотрел результаты всех предыдущих обследований, и усиленно поскребывая свой затылок, в полнейшем недоумении развел руками:
– Такое впервые в моей практике. Я, признаться, человек нерелиги- озный, но сейчас склонен предположить, что в твоем случае не обош- лось без божественного вмешательства. Я не вижу, чтобы тебе назна- чали какое-либо медикаментозное лечение. Или ты принимал что-то?
– Абсолютно ничего, – ответил я, удивляясь не меньше, чем врач.
По дороге назад в тюрьму, сидя в п;сте, я невольно сравнил свое невероятное выздоровление с сюжетом из повести Солжени- цына «Раковый корпус», где главный герой, находясь в палате для безнадежно больных, на которых даже лекарства уже не тратили,
 
умирающих ежедневно на его глазах, – вдруг начал поправляться, к удивлению врачей, и через несколько месяцев вышел из дверей больницы абсолютно здоровым. Автор повести дожил до глубокой старости, а это художественное произведение почти полностью автобиографично.
Вернувшись в камеру, я, под впечатлением случившегося со мной, достал свои интерзоновские тетрадки и нашел там выписки из книги Ивана Ильина «Поющее сердце». В одной из подглавок –
«О здоровье» – он приводит письмо своего деда.
«У всякого из нас есть свой собственный внутренний врач. О каждом излишестве, о каждом упущении он все время дает тебе знать. Живой человек есть целая система равновесий: равновесие тепловое, пищевое, сонно-бодрственное, равновесие в напряже- нии мускулов и нервов; кровообращение, мера движения и покоя, мера горя и радостей, мера чувственных наслаждений и мера це- ломудрия, мера сосредоточенной мысли и мера отвлечения и раз- влечения. Это ОН блюдет во всем необходимую меру и надлежа- щее равновесие и знает, что тебе необходимо; это ОН сокращает твою работоспособность, посылает тебе мигрень и бессонницу, или желание бегать и прыгать, или валит тебя на теплую лежанку, или устраивает длительный невроз. Надо приучиться прислуши- ваться ко всему этому. Таинственный врач твоего инстинкта муд- рее и дальновиднее тебя. Он во всем требует равновесия, целесо- образности и меры.
В конечном счете всякое лечение – это самоисцеление, всякое здоровье – это естественное равновесие инстинктов и организма. В каждом из нас сидит свой инстинктивный исцелитель, но у неко- торых он просто в загоне и небрежении, прозябает неузнанным в каком-то биологическом бессилии.
Без творческого контакта с этим “самоисцелителем” можно про- писывать человеку только “полезные” яды да устранить ряд сим- птомов; путь же к истинному выздоровлению будет для него за- крыт. Настоящее здоровье есть творческая функция инстинкта са- мосохранения.
В реальности никаких “болезней” нет – есть только больные, и каждый из них недужит по-своему.
Только в учебниках говорится о заболеваниях и симптомах, а в действительности есть утратившие равновесие организмы и стра- дающие люди.
 
Каждый человек создан для здоровья и призван к тому, чтобы быть здоровым. В больном виде мы не соответствуем нашему на- значению и Божьему замыслу; какая Ему радость от наших уродств и мучений? Он посылает нам недуг для того, чтобы мы выздорове- ли, – как путь к здоровью. Поэтому болезнь есть как бы таинствен- ная запись, которую нам надо расшифровать: в ней записано о нашей прежней неверной жизни и потом о новой предстоящей нам мудрой и здоровой жизни. Этот “шифр” мы должны разгадать, ис- толковать и осуществить. В этом – смысл болезни».
Не знаю, что я расшифровал и как настроил свой организм к самоисцелению, но по приезде в эту тюрьму у меня не случилось ни одного приступа желудочной боли, я просто забыл о них. Прав- да, взамен пришла зубная маета...
– Да уж, Алексей, не знаю, как вас по батюшке, как же вы умудри- лись довести себя до такого страшного беззубия?! – покачал головой тюремный зубной врач, глядя в мой распахнутый рот.
– Российские лагеря даром не проходят, доктор, – нагнувшись к плевательнице, ответил я, радуясь возможности поговорить с кем- то на родном языке.
За несколько месяцев пребывания в здешней тюрьме я встретил первого русскоговорящего. Будто со старым добрым товарищем, я перекидывался фразами с этим незнакомым прежде человеком, пока он ковырялся в моих зубах и что-то записывал в медицинской карте. После долгого отсутствия общения на своем языке я обратил внима- ние, как по-новому слышатся простые русские слова, сколько изящ- ных, теплых и многоразличных оттенков содержат даже самые оби- ходные выражения, и как я соскучился по исконному русскому задор- ному юмору, спасающему в любых кручинах и бедах.
– Что ж, подведем итоги техосмотра, – обратился ко мне дан- тист, сняв резиновые перчатки и усаживаясь на крутящемся табу- рете. – Кроме двух клыков в нижней челюсти и одного коренного там же, остальные зубы ремонту уже не подлежат. Бессмысленно даже пломбировать эти гниющие пеньки, надо все удалять. Верх- ний ряд – полностью. Твоя перспектива, Алексей, – вставные че- люсти. Нижняя будет надеваться на клыки, а верхняя – на присос- ки. Ну, это здесь, пока ты в тюрьме. На воле сделаешь себе ста- ционарные кусачки во рту. Там – любой каприз за ваши деньги. Ес- ли согласен, то начнем удалять потихоньку, по два зараз с интер- валом в неделю.
 
За пару месяцев удалим все, если не будет осложнений. Потом я сделаю слепки, и отправим заказ в зубопротезную мастерскую. Сколько это будет тебе стоить, я сейчас не могу точно сказать, в пределах двух тысяч, что-то около того.
– Давайте сегодня и начнем, – выслушав доктора, предложил я, желая как можно скорее избавиться от зубной боли, последнее время частенько ломающей мой стройный режим...
Сколько мне предстоит еще просидеть в здешнем трюме, одно- му Богу ведомо. Этот особенный закрытый отряд в большой тюрь- ме для арабских террористов – своеобразное место ссылки. Когда- нибудь она заканчивается у всех, кого сюда привозят. Кто-то осво- бождается, но большинство, не выдержав такого содержания, пи- шут просьбы на перевод в другую тюрьму или умышленно устраи- вают какую-нибудь бучу с мордобоем и поножовщиной, чтобы их отсюда вывезли. Ну, а мне теперь надобно здесь задержаться, по- ка не закончу свою зубную реставрацию.

Письмо от Владимира Френкеля

Здравствуйте, Алексей!
Печально, конечно, что письма никак не идут. Дурят, конечно, вас: сначала якобы некому читать, а теперь якобы и писем нет. Но от Александры уж точно должны быть, и не одно (от меня – одно, но со стихами Георгия Иванова, и как жаль, если пропало).
Надеюсь, что это письмо дойдет. Жаль, что в прошлом моем письме, если пропало, был православный календарик (не он ли их напугал?). Посылаю еще один, к сожалению, не такой красивый, как тот. (Их почти не осталось, февраль на дворе.) Еще в этом конверте письмо от Зорина (Александра тоже его посылала), привез тот же человек, что и обещанное Зориным. И два моих стихотворения. Перечисляю на случай, если что-нибудь потеря- ется в пути. Что ж, то, что вы будете читать Тору в оригина- ле на иврите, да еще с раввином, – это очень хорошо. Я тоже изучал, посещая курсы в Институте Шокена в Иерусалиме – по еврейской истории и иудаике. Это действительно очень помо- жет, и не только в познании собственно Пятикнижия (Торы), но и уясняет многое в Евангелии. Ведь его (Евангелия, Послания, Апокалипсис) писали люди, разумеется, прекрасно знавшие Тору, и для людей, тоже ее прекрасно знавших.
 
И не только Тору, но и еврейские законы, молитвы и т.д. По- этому в Новом Завете многое им было понятно само собой, под- разумевалось, что и пишущий, и читающий это и так хорошо знает, и незачем объяснять. А вот нам это уже непонятно. На- пример, описание Тайной Вечери не включает описание собст- венно пасхального Седера, это и так все знали (евреи, конечно). А нам уже не всем понятно, что Иисус для пресуществления взял пятую чашу вина (пророка Илии), и как это мистически свя- зано с Торой и еврейским Песахом.
Только вот одно. Конечно, раввин хочет сделать из вас бааль- тшув;*. Это естественно, и это его право хотеть, чтобы вы пришли к иудаизму. Но! Не вступая с ним в споры о иудаизме и христианстве (эти споры ни к чему не приведут и совершенно не нужны), узнавайте как можно больше, но не забывайте свою веру. Не надо ее использовать как предмет пререканий, но – в сердце храните.
Иисус был не менее верующим иудеем, чем этот раввин, но само явление Иисуса – невероятная, небывалая новость («хоро- шее известие», Евангелие) на все времена, и признание этого делает нас, христиан, живущими уже в другой вере. И изучение Торы необходимо именно для лучшего уяснения этой веры.
И еще. Текстуальные различия между еврейским и русским (т.е. переводом с греческого) текстом Писания действительно есть, но не надо этим соблазняться. Христиане ничего не «ис- казили»: ТАНАХ был переведен на греческий задолго до Иисуса. Просто тогда (и значительно позже, до шестого века н.э.) не было абсолютно канонического текста, выверенного до буквы. Но не было и поклонения букве, что есть в иудаизме после шес- того века, увы. Так что не смущайтесь разночтениями, они не нарушают главное: богодухновенность Писания.
Алексей, не обижайтесь, что я мало пишу о ваших текстах. Все-таки я тоже занят, хоть и не так, наверное, как о. Алек- сандр. Но вот на моей совести уже три (нет, четыре) давно обещанных отзыва на книги, в том числе Зорина. Все собираюсь приступить. Дойдет и до вас очередь.
С Господом!
Ваш Владимир.
* Бааль-тшув; – еврей, вернувшийся к своей вере, буквально: «Господин ответа» (ивр.).
 
Цдак;

Несколько месяцев пролетели как несколько недель. Саморе- жим делает свое дело. Когда день упорядочен определенной сис- темой занятий, то время бежит незаметно, дни и ночи сменяют друг друга в заведенном ритме обязательств.
Видя мои ежедневные посещения мидраши, Тору в руках утром и вечером, а особенно то, что я стал надевать тфилин и молиться по Сидуру*, – сокамерники признали-таки меня за своего, иудея. Теперь меня стали звать в бейт-кнессет на молитву, когда не хва- тало для миньяна. Миньян – это обязательное количество взрос- лых евреев, необходимое для общего моления в синагоге, не ме- нее десяти человек. Для них я бааль-тшува – еврей, вернувшийся к своей вере. Меня окружили вниманием и заботой, как родствен- ника, который вернулся в отчий дом после долгих скитаний на чуж- бине. Мне это снова напомнило евангельскую притчу о блудном сыне, и реальное проявление заложенного в ней смысла я почув- ствовал по отношению к себе самому. Наверное, что-то схожее чувствовал и тот блудный сын из притчи, которому так рад был вы- бежавший из дома ему навстречу отец.
Один парень из соседней еврейской хаты подарил мне тфилин. Довольно дорогой подарок. Коробочки тфилин с рукописными фрагментами Торы в них, и самые дешевые стоят от полутора- двух тысяч шекелей. А этот комплект с ремешками был из нату- ральной кожи с филигранным тиснением и в довольно роскошных, расшитых золотыми и серебряными нитями бархатных сумочках.
– Алекс, прими это как цдак;, – сказал он, отведя меня в сторон- ку в синагоге перед молитвой, и слегка смущаясь, протянул мне пакет.
На следующий день во время урока в мидраше я показал Дави- ду этот подарок.
– Мне тут милостыню вчера подали, – с добродушной ухмылкой сказал я, вынимая из пакета тфилин.
Именно так я понимал перевод с иврита слово цдак;. Но Давид поведал мне о более широком значении этого слова.
– Буквальный перевод слова цдака – оказание справедливости, а вовсе не милостыня.
* Сид;р – еврейский молитвенник.
 
В русском слове, как, впрочем, и в его эквивалентах на многих других языках, есть оттенок хвастовства и одновременно эгоизма: дескать, бедняку этому я, в общем-то, ничего не должен, но я такой добрый, что оказываю ему милость. В отличие от этого, на иврите слово цдака отражает один из фундаментальных принципов иуда- изма: все, что у меня есть, я получил от Всевышнего, на самом де- ле Он – подлинный хозяин моего достояния, и раз Он предписыва- ет мне делиться с моим братом-евреем, я должен делать это с ра- достью. И не имеет никакого значения, соответствует это моей на- туре или нет.
В одной из принесенных мне Давидом книг с изречениями из Талмуда я прочел: «Тремя качествами обладает еврейский народ: он сострадателен, скромен и милосерд». Евреи, лишенные этих качеств, рассматривались как недостойные представители народа. И там же: «Есть основания сомневаться к принадлежности к ев- рейству того, кто жесток». Мои жизненные наблюдения и подтвер- ждали, и опровергали этот талмудический постулат. Евреи – раз- ные. Впрочем, как и представители любой другой нации. Еврейский преступный элемент, окружающий меня в тюрьме, чаще напрочь лишен вышеназванных качеств. Но то, чему я оказался очевидцем вчера, показало мне, что дух того исконного еврейства жив даже в самом жестоком иудее…
– Бен зон;! Оказывается, это ты нас сдал! Убью-ю! – накинулся с кулаками Меир на сокамерника, вернувшись с телефона.
Этот Меир был в большом авторитете, из серьезного израильско- го преступного клана. Своей кликухе «Гангстер» он вполне соответ- ствовал и по тюремной жизни. Яростно, со все возрастающей зло- бой он орудовал руками и ногами, при этом высказывая весь рас- клад. Оказалось, что Меир и его подельник получили по два пожиз- ненных заключения на каждого благодаря показаниям вот этого ми- лого дядьки в кипе и с пейсами. С помощью ушлого адвоката по- дельник Меира получил доступ к дискам с записями допросов, где их с потрохами сдавал наш нынешний сосед по камере, за обещан- ную следаками скощуху по сроку.
За стукача никто и не думал вступаться.
Тот даже не защищался, выкрикивая от боли и страха только од- но слово: «Слих;!» – «Прости, прости!» Но это только добавляло злости Меиру, и он нещадно пинал ногами скрючившееся, брыкаю- щееся и визжащее на полу тело.
 
– Меир, тормози! – вдоволь насмотревшись на эту экзекуцию, оттащил я палача от своей жертвы, обхватив его сзади руками. – Зачем тебе еще один маасар олям* из-за этого куска дерьма?
Меир легко вырвался из моих объятий – этот сорокалетний здо- ровяк был раза в два крупнее меня, и силушкой Бог его не обидел. Избиение он прекратил, но, как выяснилось чуть позже, вовсе не из опасения получить еще одно пожизненное заключение за умыш- ленное убийство.
Через некоторое время, остыв, он подсел ко мне на нижнюю шконку, куда я недавно перебазировался, и будто оправдываясь передо мной, сказал:
– Ты знаешь, Алекс, мне пофиг, где два маасар-олям, там еще один, я все равно из этих стен уже не выйду. Не будь он евреем, как и я, то убил бы, – и немного помолчав, добавил: – Ты слышал, наверное, у него сын недавно погиб, мать больная. Пусть Бог его судит, а я прощаю. Сам-то я по жизни тоже много чего нехорошего наворотил.
«Простота, добро и правда – д;роги сами по себе, и все равно, победят они или нет», – отчего-то подумал я тогда, глядя на этого израильского гангстера…
Давид всегда лучился солнечной улыбкой, встречая меня в мид- раше, от него шли тепло и благость.
Я неизменно чувствовал к себе внимание, отзывчивость и доб- рожелательство; он был снисходителен, мягок, вежлив, уступчив, и отвечая деликатно и тактично на мои порой наивные и задиристые вопросы, объясняя основы иудаизма и еврейскую жизнь, никогда не делал из этого одолжения.
С неподдельным интересом слушая истории из моей запутан- ной биографии, он, чувствовалось, искренне сострадал, от чего и возникло у него настоящее желание как-то, чем-то мне помочь.
Сотрудникам тюрем запрещено что-либо приносить и переда- вать заключенным с воли.
Этот же запрет относится и к таким, как Давид, – вольняшкам, приходящим к зэкам по той или иной надобности.
Но Давид пренебрёг этими запретами. У меня упало зрение.

* Маас;р оля;м – пожизненное заключение (ивр.)
 
Постоянное чтение при электрической лампочке, особенно уменьшенный шрифт в сносках-комментариях к Торе и в Библии, подаренной мне о. Борисовым, а также расшифровка своих интер- зоновских дневников, которые я нарочно писал мелким почерком- ниткой авторучками с самыми тонкими стержнями, дабы зоновские
«кумовья», даже обшмонав эти записи, не могли разобрать и дога- даться, о чем там идет речь, – все это привело к тому, что я стал все дальше и дальше относить от глаз книгу, чтобы сфокусировать зре- ние на строках текста и буквы не сливались бы в одно мутное пятно. Давид обратил внимание, как я, щурясь, читаю, держа на отши-  бе от себя книгу, и однажды, придя на урок, вытащил из своего рюкзака с десяток упакованных в пластиковые коробочки окуляров.
– Алексей, я не знал, у тебя плюс или минус. Вот, выбери, какие тебе подойдут. У меня приятель держит магазин-оптика, он учит Тору по вечерам в нашей синагоге. Это от него цдака тебе…
Как-то в прогулочном дворике случилась потасовка с эфиопами, и один черный буян ринулся на меня с заточкой. Я сумел увернуться, но он все же пропорол мне робу на груди. Иголки ни у кого в бараке не нашлось, а менты отказывались дать швейные принадлежности или заменить мне куртку. Так я и ходил полмесяца, с прорехой.
Давид во время наших встреч приметил, как я стараюсь при- крыть это рваное место на одежде. Без лишних вопросов и обеща- ний он принес из дома несколько иголок и сплетенные в косичку разноцветные нитки…
Моя эпопея с зубами идет своим чередом. Я вырвал уже боль- ше половины оставшихся во рту гнилушек и начал собирать деньги на протезы. Сумму за изготовление двух челюстей мне обозначили в две тысячи шестьсот шекелей.
Обратился за помощью к о. Александру Борисову, и он благо- словил мне две тысячи долларов.
Зорин с оказией, – кто-то из его знакомых ехал в Израиль, – пе- редал эти деньги Владимиру Френкелю в Иерусалиме.
Когда я рассказал об этом Давиду, тот, зная о моем бедствен- ном финансовом положении, о том, что я уже третий месяц без кантины, предложил мне оставить эти деньги для своих нужд, а сам, вместе с тюремным раввином Менахемом, взялся хлопотать о том, чтобы мне сделали скидку. Они совместно написали письмо в соответствующую службу Главного тюремного управления с просьбой учесть длительность назначенного мне срока наказания,
 
и то, что у меня нет родственников и близких в стране, кто бы мог мне помочь, а в тюрьме, где я нахожусь, нет промзоны, где можно было бы заработать деньги и оплатить протезирование. Их хлопо- ты увенчались успехом – мне снизили сумму до трехсот пятидеся- ти шекелей. Давид кинул клич в мидраше при синагоге, где он по вечерам дает уроки Торы, и один из его учеников, местный пред- приниматель, передал ему четыреста шекелей наличными для брата-еврея, оказавшегося в нужде и в неволе.
Это уже не первый случай, когда Давид собирает для меня деньги в своей мидраше. На Хануку там собрали семьсот шекелей. Помимо запрета приносить что-то и передавать заключенным, сотрудникам нельзя давать номера своих телефонов. Но Давид, несмотря на это, все же дал мне свой номер для связи. А один из тех, кто приходит в мидрашу, его приятель, предложил ежемесячно
переводить мне на кантину по сто шекелей на телекарты.
После, с благодарностью думая об этих совершенно не знако- мых мне израильтянах, я вспомнил слова иеромонаха Феофана, с которым жил на таежном скиту: «Ляксей, ежели кому плохо, помо- гай, что бы он раньше ни делал…»

Записная книжка

Где-то там, в самой интимной глубине моего сердца, дремлет некое духовное око, призванное к созерцанию. Это таинственное око обладает особой восприимчивостью и зрячей силою. И пробу- ждаясь, раскрываясь, оно однажды наводит на вопрос о том, зачем я живу, и заставляет интуитивно чувствовать, КУДА я иду, ЗАЧЕМ мне даны эти возможности, КАК надо употребить, применить все это, чтобы мой жизненный путь не превратился в путь руин. И то- гда всерьез задумываешься: кто я есть?
Я то, что я искренне есть. Я там, где действую, я то, что делаю. Я – мое «деяние», которое следует моему оку, сердцу, слову. И если все это есть я, тогда мне недостает лишь последней уверен- ности, что это действительно я. А если эта уверенность есть, тогда я ношу в себе истинный источник своего личного достоинства, и меня не выведут из себя чужие пересуды и мнения.
Надежда всем понравиться наивна и бесперспективна, так же, как и желание, чтобы тебя все видели в верном свете и оценивали справедливо.
 
Кто из нас свободен от небезупречных желаний и побуждений? Мы как бы вдыхаем и выдыхаем этот общий воздух бытия и посы- лаем в него свои «волны» и «лучи».
Каждая лукавая мысль, каждое ненавистное чувство, каждое злое желание – неизменно отравляют этот воздух мира и переда- ются через него дальше и дальше.
И каждое благое движение воли, каждый сердечный и совест- ный помысл – излучаются в эту общую жизненную среду и несут с собой свет, теплоту и очищение. В тесных тюремных клетях, в людской насильственной спрессованности лагерей – это особенно остро ощущается.
Я думаю, что на свете нет «виновных» и «невиновных» людей. Есть лишь такие, которые знают о своей виновности и умеют нести свою вину, и такие, которые в слепоте своей не знают об этом и стараются вообразить себе и изобразить другим свою мнимую не- винность.
Хорошо об этом, и о том, что я написал тут в начале, – у Ивана Ильина. Недавно перечитанные выписки из его «Книги размышле- ния и упований» и заставляют меня сейчас, в ночной тишине тю- ремной камеры, водить авторучкой по бумаге.
Исследуя мою личную вину, я нахожу и распутываю сотни дру- гих различных нитей, сцеплений и отношений к другим людям.
И вот я начинаю постигать, чт; я в действительности «посы- лаю» в этот общий воздух и чт; я из него «получаю».
Это обучает меня верно измерить мою виновность и не падать под ее реальным бременем. Не впадая в замешательство и не от- чаиваясь, я вижу всю мою жизнь как длинную цепь виновных со- стояний и деяний.
И по мере того, как я достигаю этого, я получаю право исследо- вать вопрос о чужой вине: не для того, чтобы изобличать других и предавать их осуждению – потребность в этом все более исчезает во мне, – но для того, чтобы вчувствоваться в их жизненные поло- жения и в их душевные состояния так, как если бы я каждый раз оказывался на месте виновного человека, и как если бы его вина была моею.
Но, по правде говоря, мне еще далеко до этого. Овладею ли я когда-нибудь этим искусством, не знаю. Может быть, и нет… Но одно не подлежит для меня никакому сомнению: это «исследова- ние» значительно увеличивает и углубляет мой писательский опыт.
 
Оказия

У Шалома умер брат. Ему дали отпуск – семь дней. Мой сока- мерник завтра едет домой в Эйлат на траурное домашнее сидение с родственниками. В Израиле, в зависимости от срока и тяжести преступления, в случае смерти близкого родственника, заключен- ного выпускают на похороны и поминки. Кому-то дают отпуск под гарантии на несколько часов, на день, на два, а вот Шалому фор- тануло – дали семь дней. По иудейской традиции, когда умирает кто-то из членов семьи, близкие разрывают на себе одежду и в та- ком виде в течение недели сидят дома, принимая соболезнования приходящих родственников, друзей и соседей.
Спустя две недели после возвращения из траурного отпуска Ша- лом освободился по концу срока. Я попросил его вынести на волю мои рукописи и отправить их по почте одному своему приятелю, со- гласившемуся набрать все тексты в компьютере. С этим парнем мы вместе сидели в следственном изоляторе почти три года назад. Он был одним из тех, кто видел мои первые писательские потуги и с интересом слушал рассказы о мордовской интерзоне.
Мой тезка, Алексей, – он дал свой номер телефона, когда мы разъезжались по разным тюрьмам. Срок у него был небольшой – несколько месяцев. Первый раз я ему позвонил полгода назад, ко- гда он давно уже был на свободе. Позвонил, перебирая в блокноте короткий список номеров тех, у кого можно попросить денег на кан- тину. На удивление, Алексей очень обрадовался, услышав мой го- лос, и даже немного пожурил за то, что я так долго не звонил. Ред- кий случай. Обычно новые короткие тюремные знакомства быстро забываются, если за время совместной отсидки между людьми не случилось какого-либо значительного события или некоей интел- лектуальной и духовной сцепки. Лишь пару месяцев мы провели вместе и общались довольно ровно, не выказывали друг другу ка- кой-то особенной симпатии. Однако, судя по его теплому отклику на мой звонок через два с лишним года, моя персона оставила ка- кой-то памятный след в его душе.
Алексей помог мне деньгами, и мы стали регулярно созвани- ваться. Я рассказал ему о том, что продолжаю свое писательское хобби, и из накопившихся записок уже можно попробовать сложить книгу. Похвастался, что мои мемуары о российской зоне читают профессиональные литераторы и хорошо отзываются о них.
 
А когда я посетовал, что никак не могу найти человека, который взялся бы перепечатать мои рукописи, то есть перевести их в элек- тронный формат, то он неожиданно вызвался помочь.
Общаясь по телефону с Алексеем, я поразился его искренности: ведь мы очень мало знаем друг друга, а он совершенно запросто, легко и открыто говорит о себе, о своих радостях и тревогах, о внутренних переживаниях. Я не такой. После одного разговора с ним я вернулся в камеру и вдруг словил приступ острого одиноче- ства. Лежа на нарах, под шумный балаган своих марокканских со- сидельцев, я вспомнил, как один умный дядька, с которым свела судьба на Бутырском централе в Москве, разъяснил мне отличие одиночества от одинокости.
Одиночество человека состоит в том, что у него мало связи с другими людьми, мало общения, мало взаимного понимания, сим- патии, дружбы, любви. Этому противостоит не-одиночество, то есть богатое и разнообразное общение и обилие творческих свя- зей с другими. Все это осуществляется в пределах общей всем людям одинокости, потому и скудость связей, и обилие общения устанавливаются и протекают в пределах неизбежной для челове- ка одинокости. Одинокость есть способ бытия, присущий и уеди- ненно живущему, непонятому человеку, и успешно общающемуся, многообразно связанному индивидууму. Все люди одиноки – оди- нокостью. Но одни заполняют свою одинокость щедрым и цвету- щим общением, и потому менее замечают ее и менее страдают от нее. А другие предаются одиночеству в пределах своей одиноко- сти, и именно таким людям давно изведать до дна ее естество, ее значение и ее законы.
«Но я не одинок, со мною всегда Бог», – думал я тогда. Но ведь человек «от природы» устроен так, что он может оставаться с Бо- гом наедине; и он, вероятно, был создан таким именно для того, чтобы Господь мог быть наедине с ним. В самом человеке заложе- на та прочная граница, тот предел, о который сокрушается всякая коллективность, в том числе и естественная, и религиозная.
Искренность – это, пожалуй, лучшее проявление нелегкого ис- кусства одиночества. Но чтобы быть искренним, нужно стать внут- ренне единым.
Пока дух живет в разделении или разорванности, он не может искренно любить, дружить, думать, говорить и поступать. Во мне постоянно идет «гражданская война» с самим собой.
 
Сколько раз я замечал, что преследую одновременно различ- ные цели или служу одновременно различным ценностям, «бо- гам». Однако, несмотря на свою духовную нечистоту, я никогда не смогу принять Церковь, построенную на неискренности и неис- кренно ведомую, искажающую и извращающую веру, водворившую на святое место фальшь.
О своем христианском опыте, в том числе об одиночестве в гу- ще церковного люда, я когда-то писал Френкелю, и он ответил мне хорошо отрезвляющим письмом…

Письмо от Владимира Френкеля

Здравствуйте, Алексей!
Отвечаю, значит, сразу на два письма. Первое ваше письмо – это действительно исповедь, вопль души, и я даже не знаю, могу ли я или должен ли тут что-то отвечать, комментировать. Это ведь не дискуссия, и вы ждете не «наставления» (да и кто я такой, чтобы «наставлять»?), а, думаю, понимания. Я и поста- рался понять, и если пойму не так, то считайте это заметками на полях, пусть даже несвязными.
Вы пишете о том, как у вас возникла потребность в богооб- щении, когда вы зашли в храм. Да, с этого и начинается вера, без такой потребности вера может превратиться в холодное на- четничество, псевдоцерковность, вы правы. И вы правы и в том, что потребность в богообщении возникает у человека, который вдруг осознает: со мной что-то не так. Это верно, но это и со- ответствует словам Христа: «...не здоровые имеют нужду во враче, но больные». Можно эти слова, конечно, понять и лукаво (и некоторые так и понимают), что, мол, вера нужна только слабым и «больным», а поскольку я сильный и «здоровый», то мне вера ни к чему. Но это заблуждение: «здоровых» вообще нет, мы все больны, даже святые и праведники, даже дети, ибо мы рождаемся уже поврежденными – и потому и умираем.
Суть христианства, если в двух словах, «стоя на одной ноге»,
– это пасхальный тропарь: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав». То есть – победа над смертью. Я недавно прочел очень четкое оп- ределение, в чем отличается в корне христианство от буддиз- ма, при схожести моральных сентенций.
 
А именно: Христос жалел людей, потому что они умирают, а Будда – потому что они живут. Т.е. в христианстве зло – это смерть, это она тщится уничтожить нашу личность, чтобы мы не могли «ходить перед Богом», – а делать это можно толь- ко цельному человеку, с душой и телом. А для буддизма зло – это жизнь, она доставляет страдания, поэтому для буддиста цель – прекратить страдания, прекратить цепь сансары, перевопло- щений, раствориться в Абсолюте, исчезнуть как личность.
Это уже другая тема. Вы замечаете: надо терпимо отно- ситься к чужой вере, ведь к Богу приходят по-разному, да и вы, тут вы правы, пришли в христианский православный храм слу- чайно, могли – и в храм другой конфессии, а то и другой веры: в синагогу, в буддистский храм. А что, если все же не случайно? Если это Бог вас вел? Вот вы пишете, что не могли найти на- ставления. Но Бог сам нам указывает путь, даже если нет на- ставника, только мы далеко не всегда умеем это понять.
Так вот, о терпимости. По-моему, терпимо, т.е. без вражды, с любовью, надо относиться не к вере, а к человеку. А вот вера... ох, бывает и ложная вера, и прямо сатанинская. Не всякая вера ведет к Богу, есть и ведущие в пропасть. Разве те, кто взрыва- ет себя (жертвуя, между прочим, собой) в автобусах, чтобы убить как можно больше «неверных», разве это не верующие лю- ди? Без веры такое невозможно, и уж холодными начетчиками их никак не назовешь. Они пламенеют верой – в кого? Они думают, что в Бога (в Аллаха), а на самом деле – в сатану. Так что не бу- дем спешить с суждениями. Даже холодный начетчик, ревнитель устава, если его вера истинна, все же лучше буйнопомешанного
«верующего», за нас решающего – жить нам или умирать.
Да, желание богообщения – начало веры, так, но это еще не вся вера. Это только начало пути. А вот для пути нужны и ус- тав, и церковные установления. Не как самоцель, а как снаряже- ние для альпиниста. Может быть, «уставщик» слишком погру- жен в свой устав, но вдруг это для него как костыли, он не уве- рен, сможет ли он без этого ходить.
Возможно, ему недостает веры, но мы-то с вами, вы и я, так уж уверены, что можем «ходить по воде», так ли сильна в нас самих вера? Вспомним апостола Петра, тот тоже был уверен, что никогда не отречется от Христа.
 
Вот вы пишете о раве Давиде, что тот разъясняет вам смысл Торы. Очень хорошо, я рад за вас. Но подумайте, пред- ставьте человека (таких много), который говорит: я хочу пря- мого разговора с Богом, зачем мне Писание, это только книга.
Но такое желание приводит к заблуждению, к прелести. Рав Давид, раскрывающий вам смысл Торы, как раз и свидетельству- ет, что Книга – не просто слова, что без ее понимания к Богу не приблизишься.
Так вот, когда вы несколько, как мне кажется, пренебрежи- тельно говорите об «обрядах», которые не так, мол, важны, вы совершаете распространенную ошибку.
В Церкви нет «обрядов», они есть в языческих религиях.
В Церкви есть таинства – и молитва. Мы хотим общаться с Богом, но мы стоим перед закрытой дверью, и надо постучать- ся, чтобы открыли, чтобы Бог знал, что мы действительно хо- тим войти («стучите, и да отверзится вам»). Молитва – и есть наша просьба открыть. А таинства, прежде всего Евхаристия, причащение – это то, что за дверью, единение с Богом, подлин- ное, а не в воображении.
Письмо затянулось, пора заканчивать. О втором вашем пись- ме что же сказать? Б;льшая его часть: выдержка из книги Эли- эзера Берковича. Конечно, эта тема неисчерпаема – почему страдают праведники? почему Бог допускает зло, и тем более – Катастрофу? И без Книги Иова тут не обойтись, впервые эти вопросы прозвучали там. И ответа там нет, а Иов, спорящий с Богом, вызывающий Его на суд, внезапно мирится с Ним после Его явления. Здесь загадка.
Но я настаиваю на своем понимании: страдания и зло не «объ- ясняются», «объяснять» их, что они для чего-то нужны, – без- нравственно. Они просто есть, потому что «мир во зле лежит». Мир создан Богом, мир сам не есть зло (как в буддизме), но по- врежден, как и мы сами. И вера – поверх страданий – возможна лишь в Бога, не просто сострадающего нам, а страдающего с нами. Беркович [...] плохо знает христианство и наивно думает, что если человек-Христос страдал, то Бог-Христос не страдал. Но суть нашей веры, что Христос – совершенный Бог и со- вершенный человек, нераздельно и неслиянно. Бог-человек Хри-
стос страдал, умер и воскрес, предваряя нас в воскресении.
 
«Встреча со Христом». Желание встречи – да, как и у вас, но встреча – это приближение к Нему длиною в жизнь. Вера – вещь практическая, это путь, делание.
Храни вас Господь!
Владимир.

Жора

– Русский, что ли? – услышал я над собой голос без малейшего акцента.
В ожидании Давида я уже с полчаса тусовался в прогулочном дворике и, греясь на солнышке, улегся на скамейку. Открыв глаза, я увидел незнакомую смуглую физиономию с чуть раскосыми глазами.
– Есть такой грех, – отозвался я, скинув ноги со скамьи и пожал протянутую руку, – Лёха меня зовут.
– Жора, – представился смуглян. Его пристальный насторожен- ный прищур очень напомнил мне оценивающий разгляд старых каторжан, каким они встречают новых сидельцев с этапа.
Дальнейшее наше знакомство подтвердило мои догадки. Оказа- лось, что Жора оттянул пятнашку на строгаче в узбекских лагерях. Хлебнул зэковского счастья по полной. Еврейский мальчик из при- личной семьи ташкентских интеллигентов вырос в районе с ребя- тами, которые в лихие 90-е сколотили одну из самых авторитетных преступных группировок Узбекистана. Кураж, замешанный на во- ровской романтике, легкие деньги и власть силы уже со школьной скамьи увлекли его на криминальную дорожку. Рэкет процветал повсеместно во всех республиках и регионах бывшего Советского Союза. Жора с братками в составе центровой бригады усердно со- бирал дань с коммерсантов и прочих постперестроечных деятелей столичного града Ташкента. За игрой в шахматы в прогулочном дворике, где мы стали ежедневно встречаться, он с ностальгиче- ской грустью иногда предавался воспоминаниям о тех временах.
– Молодые были, силушки и удали до едрени фени, а мозгов кот наплакал. Бабла немеряно. Тратишь, тратишь, а его не убывает. Оделись, накупили золота, машины, квартиры, а его все равно до фига. Фантазии дальше кабака и баб не шли. Но времечко было веселое…
В 90-е, пока он чалился по тюрьмам и лагерям, родители с его младшим братом уехали в Штаты.
 
После освобождения они помогли ему выбраться из Узбекиста- на в Америку. С судимостью он никогда бы не получил визу в США, но «партизанскими тропами» через канадскую границу он попал- таки в Штаты и около полугода прожил с семьей на нелегальном положении в Нью-Йорке.
Его родные уже сумели неплохо наладить там свою жизнь. Брат успешно окончил университет и работал в банке. Они прилагали все усилия, чтобы Жора поскорее забыл прошлую преступную жизнь и легализовал своё нахождение в Америке.
Однако не срослось.
Жора никогда нигде не работал, ни на воле, ни в зоне, и тут у него тоже не было ни малейшего желания где-либо трудиться. По- крутившись по городу, он довольно быстро сумел найти «своих» и начал шалить уже с американскими законами. Так быстро обрести соратников по криминалу в немалой степени способствовала его тяга к наркоте. Когда он со своими новыми корешами попал в поле зрения полиции и ему замаячил немалый срок, то родственники помогли ему свалить в Израиль. От него требовалось затихариться какое-то время на своей исторической родине, пока все не уляжет- ся, не утрясется в Америке. Но погулять свободным по Земле Обе- тованной у Жоры получилось недолго. Все та же неразрывная связка – наркотики и криминал – скоро привела его на израильские тюремные нары.
На сей раз он выхватил по приговору пятнадцать месяцев. Когда его сослали в здешнюю тюрьму, то у него уже было отсижено больше года, до звонка оставалось месяца три с копейками…
Жора заехал в соседнюю арабскую хату. Мои марокканские сока- мерники ни в какую не соглашались на еще одного русского в хате. В камеру к эфиопам Жора сам не захотел, а в третьей, еврейской, не было места. Арабы с радушием приняли русского, и он чувствовал себя там относительно неплохо. Правда, была проблема в общении: Жора почти не знал иврита, и тем более – арабского.
Вчера эфиопы закусились с бедуинами: сначала подрались в прогулочном дворике, а потом, когда всех загоняли по камерам, плеснули кипятком из чайника через дверную решетку на какого-то арабского авторитета. Почти сутки они боялись выйти из камеры, возбужденно галдели, матюкались и плевались через дверь. Ара- бы с бедуинами только ждали удобного момента, чтобы их всех заштырять и почикать. Но не получилось.
 
Сегодня под усиленным конвоем всех эфиопов с вещами вы- везли из «Навхи» от греха подальше.
Хата стояла пустая весь день, а перед вечерней проверкой при- везли грузина примерно моего возраста. Пока он стоял с баулами на продоле, мы познакомились и пообщались через дверную реш- ку. Оказался типичным израильтянином. Вырос уже тут. Его ребен- ком привезли в 70-х годах из Тбилиси. Но по-русски, хоть и плохо, он говорил.
Появилась реальная возможность сделать свою, русскую, хату. На проверке я попросил встречи с местным Кумом или с Хозяином тюрь- мы, чтобы получить добро на то, чтобы с Жорой перейти к грузину…
Дал Жоре почитать свои записки об интерзоне. Он проглотил их за ночь, а наутро, дождавшись, когда я проснусь и выйду на прогулку во двор, вместо приветствия услышал от него:
– Брата-ан, это надо печатать! Ты чё, знаешь, сколько у тебя будет читателей?! Только если по российским зонам растусовать твою книжку, то уже тираж будет нехилый. Блин, читается легко, я оторваться не мог.
Мне даже стало как-то неловко от такой восторженной оценки моей писанины. Когда я начинал кропать свои записки, то совер- шенно не задумывался о читательском восприятии текста. Мне важна была самоочистка, и главной целью было желание осмыс- лить, разглядеть под углом веры некоторые события своей биогра- фии, да по большому счету и всю жизнь свою. Но позже, увлекшись писанием и осыпанный похвалами профессиональных литераторов – Зорина и Френкеля, я понял, что во мне завелся-таки червяк тщесла- вия. Чего уж скрывать: выверяя фразы и маскируя в тексте чужие ци- таты, я не раз ловил себя на желании понравиться читателю. То есть мысль об издании книги, о признании нет-нет, да и проскакивала.
В своей книге воспоминаний об о. Александре Мене «Ангел чер- норабочий» Зорин пишет, как мне показалось, о чем-то схожем с моими розмыслами о творчестве. Он как-то спросил о. Александра:
«Желание непременно быть напечатанным – не тщеславие ли это?». На что о. Мень ему ответил: «Вы же не для себя пишете. Резонанс нужен поэту, нужно взглянуть на себя со стороны. Кни- гой. Рукописи читают избранные: доброжелатели, посвященные – узкий круг. А у книги круг шире. Больше проб на прочность, излом, изгиб – как хотите – вашего творчества». А через много лет после того разговора Зорин признается в стихе:
 
Тщеславных мыслей вдалеке живу… Ничто не отравляет… Хотя их яд в крови гуляет
и сказывается в языке…
Подобная совестливая самооценка и меня заставила несколько смутиться от слов Жоры. Но все же обрести благодарного читате- ля в этих убогих застенках, во глубине пустынных уз, – было очень радостно и лестно…

Письмо от о. Александра

Дорогой Алексей! Поздравляю тебя с днем рождения! Дай те- бе Бог сил, здоровья и бодрости духа, чтобы отпущенные годы жизни прожить достойно. Мы в свое время в школе учили наи- зусть отрывок из Н. Островского «Как закалялась сталь»:
«Жизнь дается человеку один раз. И прожить ее надо так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы, что- бы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое...». О. Алек- сандр Мень в свое время говаривал про этот текст: «Форма прекрасная, все зависит от того, какое в нее вложить содержа- ние». Кстати, мне в этом году исполнится семьдесят лет. По- молись о здравии.
Храни тебя Бог! С уважением, прот. Александр Борисов.
P.S. От тебя приезжал некто Боян с письмом, в котором ты рассказываешь о том, что этот мастеровой парень очень помог в строительстве храма в вашей интерзоне, и просишь оказать ему содействие в поиске работы в Москве и оказать какое-либо иное содействие. Мы немного ему помогли. Он остановился у своих зем- ляков-сербов, так что с ним вопрос, по-видимому, решается.
Письмо к Зорину
– Алецей, письмо тебе, – дежурный надзиратель просунул в кормушку почтовый конверт, и держа наготове авторучку, попросил расписаться в журнале о получении.
Я уже заждался ответной корреспонденции и в радостном пред- вкушении живого отклика с воли впился глазами в конверт. И како- во же было мое разочарование, когда я увидел на конверте напи- санный моей рукой адрес Зорина.
 
Это было мое письмо месячной давности, которое вместо от- правки ошибочно переложили в стопку пришедшей в тюрьму поч- ты. Подобный казус случался уже не в первый раз. На мое возму- щение представители администрации оправдывались отсутствием русскоязычных сотрудников, которые после цензуры отвечают за отправку писем.
Поскрипев зубами и отматерившись, я вытащил из конверта свое послание и перечитал. Стало интересно: изменилось ли что- то во мне с момента написания этих строк.

Здравствуйте, Александр!
Потянулся за авторучкой, чтобы слить на бумагу тоску, раз- дражение, злобу – весь сплин, навалившийся вдруг. Исчеркав пол- листа, полез за какой-то вашей цитатой в свои интерзоновские конспекты и наткнулся на четверостишие Некрасова, которое выписал когда-то, в пору своего годичного заточения в одиноч- ной камере карцера.
К чему хандрить, оплакивать потери? Когда б хоть легче было от того!
Мне самому, как скрип тюремной двери, Противны стоны сердца моего…
Перечитал эти строки, и как-то легче стало. Отпустило. Во- обще-то со мной крайне редко случаются чернушные депрессии. Я по натуре своей жизнелюб и оптимист.
Пребывая в сложных жизненных обстоятельствах, в крайнем, беспросветном одиночестве, среди чужих по духу людей, а слу- чалось – на волосок от смерти, я не припомню, чтобы впадал в отчаяние и переставал искать выхода. Я старался всегда так или иначе отыскать смысл и объяснение всему случившемуся со мной. Этот неистребимый поиск смысла во всем и привел меня когда-то к вере. Старый монах, с которым я провел два года на таежном скиту, подарил мне еще один хороший рецепт от спли- на. Нет такого безрадостного тупика в жизни, говорил он, ко- торого нельзя было бы проломить молитвой, терпением или юмором. «Известие», что Бог есть, я впервые получил в детст- ве от своей малограмотной бабки. И вместе с этим она поведа- ла мне о странной системе ценностей, где суровы к себе, мило- стивы к другим.
 
Сейчас не стоит говорить, хорошо ли я этому следовал, – конечно, плохо, но я знал, что так говорит Бог. Наждак бедняц- кой и полууголовной среды, в которой я рос, старательно зачи- щал, затирал все это во мне…
Продолжаю на следующий день. Только что вернулся из сина- гоги. Интересный разговор получился с Давидом сегодня. Я, от- ряхиваясь от вчерашнего депрессняка, не вдаваясь в подробно- сти своих былых злоключений и текущих тягомотных обстоя- ний, рассказал ему о своем самом надежном христианском кос- тыле, который помогал мне выдерживать очень непростые ис- пытания. После осознания своей греховной жизни и желания при- нести какой-то плод покаяния, эти испытания пошли почти не- прерывной чередой. Я давно уверовал в то, что Бог не дает че- ловеку больше того, что тот сумеет снести, выше его сил не пошлет испытаний и трудностей. Давид, выслушав меня, в свою очередь поделился наставлением рабби Нахмана из Умани по по- воду испытаний, выпадающих на долю человека. Я был поражен сходством хасидского и христианского подхода к этому вопросу.
А сказал мне Давид вот что: «Если Бог видит, что человек же- лает исправления, но не имеет сил вынести трудности, которые необходимо преодолеть, чтобы очиститься от совершенных ошибок, то Он как бы стирает долг этого человека. Он уже боль- ше не принимает во внимание поступки, которые необходимо ис- править, а только усилия на то, чтобы устоять. Он посылает ему только те страдания, которые тот может вынести. По- этому, когда человек сталкивается с трудностями на пути, ему необходимо помнить, что это всего лишь мизерная часть того, что надо бы испытать, чтобы действительно стереть свое прошлое. Но в своей великой доброте твой Отец посылает тебе только то, что ты можешь вынести: если Он послал тебе эти трудности, значит, у тебя есть силы их преодолеть…»
Кстати, я, рассказывая Давиду о нашей с вами творческой связи, упомянул, что ваша матушка родом из Умани, куда Давид каждый год ездит на могилу рабби Нахмана.
Вот бы вам познакомиться, помечтал я вслух, и Давид тут же предложил встречу в Умани. Обещает помочь с проживанием и питанием там, даже билет из Москвы готов оплатить. Буду звонить, дам вам его телефон и е-мейл. Но общаться вам при- дется по-английски…
 
Пишу не так споро, как хотелось бы. Очень непросто выска- зать, отобразить на бумаге подлинное – то ли духу не хватает, то ли слов, но я постоянно ловлю себя на попытках словчить, сгладить, увильнуть, умолчать там, где требуется рубить прав- ду-матку. Мучительное: «Как бы сказать?» – только неосознан- ное: «Как бы это додумать?». Поиски слова – доказательство не- совершенства мысли, если уточнить мысль – отточится и слово. А вот о подлинном… Макс Волошин как-то сказал Цветаевой:
«Марина, никогда не употребляй слово подлинное». – «Почему? – спросила она. – Потому что похоже на подлое?» – «Оно и есть подлое. Во-первых, не п;длинное, а подл;нное, подл;нная правда, та правда, которая под линьками, а линьки – те ремни, которые палач вырезает из спины своих жертв, добиваясь признания, лже- признания. Подл;нная правда – это правда застенка».
Перечитывая свои записки, вижу, как много там черноты. Я не пессимист, но темная сторона мира открывается мне яснее, чем светлая; болезненные и печальные явления жизни я воспринимаю с несравненно большей живостью и чуткостью, чем всякие другие. И многие выписанные мною картинки оставлены без какой-либо совестливой, нравственной оценки. Вообще. В свое оправдание приведу цитату из дневника той же Марины Цветаевой: «Художе- ственное творчество в иных случаях некая атрофия совести, больше скажу: необходимая атрофия совести, тот нравственный изъян, без которого ему, искусству, не быть».
Оный изъян у меня налицо и выклячивается тут и там… Прощаясь, «прочту» вам стих Владимира Френкеля. В нем очень
точно выражено то, как я сам понимаю и оцениваю свою писанину. Это – еще одно наше невольное созвучие с Владимиром.
Храни вас Бог! Алексей.
* * *
Словно облака над океаном, Отражаясь в темной глубине Прошлого, мы тешимся обманом С памятью своей наедине.
Помним только то, что захотели Помнить, но уже наверняка.
Что уж было там на самом деле, Кто узнает – ветер, облака?
 
Меж водой и небом зависаем, Подчиняясь ветру и судьбе, Ничего о будущем не знаем, Ничего не знаем о себе.

Храм

Вчера все в камере уснули рано. Я включил Первый российский телеканал, там шла прямая трансляция рождественского богослу- жения из храма Христа-Спасителя в Москве. Наблюдая за торже- ственным чином службы, вдохновенными и радостными лицами верующих, заполнивших собор, я унесся мыслями в мордовскую интерзону, к церкви, которую строил во время заключения вплоть до дня своего «звонка». Дай Бог, чтобы ребята сумели завершить это святое дело, на которое у меня не хватило срока.
Душа долго болела от того, что оставить незавершенное было не на кого. Сруб был собран под крышу, даже с куполом и крестом, вставлены окна и двери. Внутри настелены полы с амвоном, готов каркас иконостаса; в алтаре – престол и жертвенник. Храм уже можно было освящать в таком виде и служить там литургию. Недостало под- нять еще несколько венцов колокольни, накрыть ее крышей, водру- зить крест и вставить образа в иконостас.
В интерзоне православных было немного, человек десять. Кроме меня, еще один русский, украинец, молдаванин, чех, болгарин, серб, грек и двое местных мордвинов. Но на мой призыв помочь стройке откликнулись не все из них. В зоне под Владимиром, где я тянул свой первый срок, сидельцы тоже строили церковь, и картина там была совсем иная. Я помню, с какой особой любовью зэки относи- лись к храму, и участие в строительстве храма на территории лагеря воспринималось как общее дело, как дело свободного волепроявле- ния. Если на воле люди несут свое горе и печали в храм Божий и получают там утешение, то каково же значение храма в жизни уве- ровавшего в Бога узника! Храм – это воля в заключении.
Непросто было получить в Главном тюремном управлении раз- решение на строительство культового здания на режимном объекте, а потом проломить равнодушие и явное нежелание содействовать Хозяина зоны. Не обошлось, уверен, без вмешательства Вышних сил. Очень хочется поведать миру эту эпопею возведения храма в интерзоне. Надеюсь, когда-нибудь дозрею.
 
А сегодня позвонил в Мордовию отцу Сергию, с которым мы и задумали когда-то построить хоть часовенку в лагере, где зэки мог- ли бы собираться для молитвы, исповеди и причастия. Без этого попа ничего бы не сладилось…
– Здравствуй, батюшка! Алексей, раб Божий, тебя беспокоит. Из Израиля звоню. И снова из тюрьмы.
После небольшой паузы в ответ – радость и печаль дорогого мне голоса.
– Поехал-таки в свои палестины! А я думал, останисся в России. После лагеря погулял бы в столице, да, глядишь, и возвернулся бы ко мне. Как тебя угораздило-то опять за колючку угодить?
Завязался разговор. Я поведал ему обо всем, что со мной случи- лось после нашей последней встречи, а он – про храм в интерзоне.
– Достроили храм-то в лагере твоем, – не дожидаясь, когда я спрошу о главном, поспешил утешить меня отец Сергий, а потом голос его погрустнел, и как мне показалось, проскользнула некая обида деревенского попа-трудяги, которую он попытался скрыть неумелым великодушием. – Сам владыко наш с генералом из Управления приехали освящать церковь. Корреспонденты тоже были с телекамерой, все это поснимали. Владыко наш отслужил молебен, благословил антиминс, ковчежек с мощами под престол. Так что теперь в этом храме можно служить литургию. Архиерей-то у нас в епархии новый теперь. А Варсонофия патриарх Кирилл к себе в Москву забрал. Генерала и начальника лагеря уж как вла- дыко-то расхваливал да благодарил за помощь в возведении хра- ма Божьего. Э-эх, знал бы он, каких трудов и печалей все это стои- ло. О тебе и обо мне даже не помянули. Я так в сторонке и просто- ял молча все торжество это. Потом, после освящения, Хозяин с генералом повезли владыку на банкет в ресторан. Меня забыли пригласить. Ну и ладно. Главное, храм стоит. Не за похвалы же мы труды свои несли. Бог-то знает, кто, к чему и как причастен.
Я слушал отца Сергия, и в душе закипало возмущение от такой вопиющей несправедливости.
Как часто водится в России, все лавры достались начальству.
– Батюшка, а ты можешь дать номер телефона этого вашего епископа? Я хочу поговорить с ним. Неужели он не знает, что без тебя ни одно бревно бы в зону не зашло? Да и вообще, с места бы не стронулось все это строительство без твоих хлопот?
 
– Так есть мобильный у него, – как-то даже обрадовался такой моей реакции на свой рассказ отец Сергий. Он спешно продиктовал мне цифры, и забыв о недавней скромности, перешел на проси- тельный тон. – Ты уж, Алексей, обскажи ему, как я пробивал повсю- ду стройку эту, ублажал и начальство, и лесника, и как сам в лес ез- дил с мужиками бревна на сруб отбирать. А с какими скорбями де- нежка на этот храм собиралась! Он, поди-кось, знает, что я за сто верст мотался к вам в зону, а у меня же в селе свой собор, который уж год в реставрации…
Поп Сергий, конечно, заслуживал достойного воздаяния за свои труды. Я хорошо помню, как тяжело было вначале, когда никто не верил в то, что в зоне будет построен храм. Деньги нашлись не сразу. Ушло немало времени и на то, чтобы добраться до кубышки, которую я закопал на свое освобождение. Мы вспомнили, как ба- тюшка подарил леснику своего бычка в качестве аванса за строе- вой лес, а бригада плотников сладила больше половины сруба бесплатно, под его честное слово. Да много чего еще сделано бы- ло: и стройматериалы, и инструмент, и транспорт.
Тогда ведь ни он, ни я о какой-либо награде и не помышляли… Но этому новому мордовскому владыке позвонить надо.

Письмо от Зорина

Дорогой Алексей, буду писать вам пунктиром. Прочел письмо от 13 марта. Здесь электронный адрес Алексея Афанасьева. Я продублирую ему письмо, посланное Френкелю. Сможет ли он его распечатать и послать вам в конверте?
Книгу мою передам либо через Давида, если поеду с ним в Умань, либо через Френкеля, который обещает быть в Москве 9 сентября. А Давиду я послал кое-какие свои работы для вас. Дошли ли? О «пусиках» я уже писал, комментировать Френкеля не буду. Или позже, для вас, кажется, это важно.
Теперь о текстах в этом письме. Ну что. Вы взялись за порт- реты (характеры) и эпизоды. Пока это эскизы характеров. Но, может быть, этого и достаточно. Главный герой – автор. Из этих эскизов может сложиться и его портрет, его личность.
Ну вот, первый: Джамшит. Это более чем эскиз. И увиден, и прописан. Вспомнил, что в зоопарке, в клетках, где помещаются обезьяны, онанирующие экземпляры шокируют публику.
 
Как говорил о. Александр, «половина наших проблем обезьянь- его происхождения». Смазан финал. Но – оставьте пока так.
Кишкоблудство. Картинка. Не более того. Лирическая зарисовка. Избегайте штампов, вроде «ужасно милое создание». Да и «персик, который кто-то отважится сорвать», из того же разряда.
Краска из РЭФа* – хорошо. В масть. А вот в Вениных курсах много рассуждений.
Дневник, где вы рассуждаете об Иове, цитируете Бубера и пр., на мой взгляд, длинноват. Для становления характера глав- ного героя он мало что добавляет. Здесь нужны не цитаты, а личный опыт, которого вместе с Иовом вы еще не наработали.
Кажедуб. «Фокус с гэбешниками не вспоминали». Странно. А фокус очень фабульный. Но все это я пишу на будущее. Сейчас не трогайте, не беритесь править.
Именно из таких фрагментов, наверное, и будет состоять книга. Вы, кстати, не следуйте точно за дневником, собирайте из нескольких картинок одну, берите человека и окружайте его событиями, какие вам кажутся нужными сейчас ему, чтобы он получился. Отступайте от хронологии. Ваши записки зашифро- ванные – это палитра, а не путеводитель.
Пока прощаюсь.
А.З.
Рукописи

Второй месяц дует хамсин – ветер с пустыни. Временами труд- но дышать с непривычки. Через решку открытого окна в камеру на- носит песчаную пыль, которая плотным слоем покрывает все.
Нашей «русской» хате уже несколько дней. Живем втроем пока. Соскучившись по телеканалам на родном языке, смотрим почти все передачи. Страдает только Гоча-грузин, сорок лет проживший в Из- раиле и сам уже больше местный, чем «русский». Но ничего, терпит, только просит включать израильские новости по вечерам. Обратная ситуация той, что была, когда я жил среди местных и смотрел на сво- ем языке только программу «Время».
В камере – тишина и спокойствие. Как же я отвык от этого! На самом деле я уже давно ищу тишины.
* РЭФ – таблетки мощного антибиотика, которые в российских тюрьмах выдают туберкулезникам
 
И для того, чтобы узнать волю Божию, которую только из тишины и безмолвия подчас можно узнать, и для того, чтобы собрать свои мыс- ли и чувства. Потому что мои мысли и чувства разбегаются, не под- чиняются мне. Я живу всегда в рассеянности. И только внутреннее уединение дает возможность хоть как-то прикоснуться к жизни духов- ной. И молиться по-настоящему я начинал тогда, когда уже была ка- кая-то тишина. Потому что молиться можно из глубины тишины, из суеты и в суете можно только говорить молитвенные слова. Правда, бывают чудесные моменты, когда чувствуешь себя в людской толчее словно в пустыне, и на тебя снисходит благодатная тишина. Но это крайне и крайне редко случается со мной в последние годы.
А чтобы писать в тишине, я уже и мечтать перестал. Значительная часть моих текстов была написана среди шумной суеты камерной жизни, в балагане арестантских развлекух, под звуки рок-музыки и джаза, постоянно звучащих в наушниках, которые я привычно наде- ваю, устраиваясь с авторучкой и тетрадкой на своей шконке.
Когда я начинал свои записки, не было и мысли о том, что из этого может получиться какое-то цельное произведение или же книга, которую когда-нибудь можно будет издать. Вначале было просто желание очиститься, как-то осмыслить все, что произошло со мной и внутри меня за время, проведенное в российских тюрьмах и лагерях. В рассказах об интерзоне, через живые картинки тамошне- го антуража, я сделал попытку проследить непростой путь преобра- жения зэчьей души, не пожелавшей расстаться с верой в Бога. Это даже нельзя назвать исследованием. Это скорее материалы для исследования. Это эскизы, наброски, отдельные штрихи, по которым лишь отчасти можно восстановить истинную картину. И главное, че- го мне хотелось: суметь преодолеть умудренный скептицизм и утон- ченное равнодушие, удержать себя внутри квадрата, сторонами ко- торого служат отчаяние, любовь, здравый смысл и ирония.
Зорин настаивает на том, чтобы рукописи были набраны в компью- тере и приобрели печатный вид. Мой приятель Алексей, охотно взяв- шийся было за перепечатку рукописей, к сожалению, выпал из седла – забухал по-черному. Чтобы вытащить себя из запойного болота, он, по настоянию своих родителей, отправился на несколько месяцев в гмил;*– это что-то вроде более цивилизованного и комфортного ана- лога советского ЛТП (лечебно-трудового профилактория).
* Гмил; – буквально: созревание, здесь: реабилитация после болезни (ивр.)
 
Забрать у него рукописи получится не скоро. А Зорин вроде бы нашел кого-то в Москве, кто берется напечатать весь, этот уже не- малый, объем текста…
У Жоры скоро «звонок».
Начитавшись моих записок об интерзоне, он загорелся идеей из- дать их в Штатах. Общаясь регулярно по телефону с матерью, он поделился с ней своими впечатлениями от моих текстов. И поста- рался убедить ее, что эти рассказы непременно найдут своего чита- теля, нужно только помочь их издать.
В том эмигрантском кругу, с которым его мать имеет тесное об- щение, немало творческой интеллигенции, и как выяснилось, есть некий нью-йоркский издатель. Его мама тоже пишет, некоторые её стихи и рассказы тот самый издатель и публиковал в каком-то рус- скоязычном американском журнале. Она попросила прислать ей мои рукописи.
Проблема.
Если бы тексты были набраны, то их элементарно было бы пе- реслать по электронной почте, но увы. Жора предложил после сво- его освобождения забрать рукописи у «приболевшего» Алексея и увезти их в Штаты.
Он не намерен оставаться в Израиле и планирует с помощью брата, который уже прилетел за ним из Нью-Йорка, вновь вернуть- ся в США «партизанскими тропами», через Канаду. В конце концов, авторская рукопись всегда у меня под рукой, можно и отдать Жоре ту, находящуюся у Алексея, копию.
А для Зорина я напрягусь и перекатаю свои тексты ещё раз.
Чем черт не шутит: вдруг выстрелит, и что-то из моих записок напечатают в Америке.
У меня лежит в черновом варианте один большой рассказ, со- вершенно не относящийся к интерзоновской теме. Рабочее назва- ние: «Поп и Щербатый». В этой остросюжетной автобиографиче- ской истории, изменив имена и место действия, я в художествен- ной форме попытался описать, до какого безрассудства может до- вести желание мести человека, растерявшего былые религиозное и нравственные ориентиры. На Жору этот рассказ произвел силь- ное впечатление. Он попросил обязательно переписать экземпляр для него, чтобы взять с собой. Дошлифую и сделаю две копии – Жоре и Зорину в Москву, через Френкеля. Интересно, какой будет отклик от профессиональных литераторов…
 
Обрывок письма
Долго нет писем. Опять проблема с русским переводчиком – так мне объясняют. Но недавно я выяснил, что в этой тюрьме все-таки есть русскоязычные сотрудники. На суточное дежурство в наш ба- рак заступил новый ключник. Гоча-грузин его сразу узнал. Он не- давно перевелся из той же тюрьмы, откуда прибыл к нам и Гоча.
– Это же Паша-Полицай! – хмыкнул Гоча, увидев его на утрен- ней проверке.
В ожидании начала урока в мидраше, пока не пришел Давид, я бродил по прогулочному дворику и разговорился с этим Пашей, вы- шедшим из обзорной будки покурить на свежий воздух.
– А мне говорили, что русских надзирателей нет в «Навхе», не- кому корреспонденцию проверять на предмет цензуры, – подошёл я к нему, и сразу взяв псевдоприятельский тон, подначил насчёт того, что и он как бы причастен к тому, что я не получаю писем.
– Так я жешь и читаю твои письма, – неожиданно услышал я в ответ.
– И что же ты там обнаружил криминального?! – не скрывая сво- его раздражения и жгучей неприязни к тюремщикам, возмутился я.
– Да нет ничего такого в твоих письмах, я их читаю и отдаю на отправку, – будто не замечая моего волнения, спокойно ответил Паша, стряхивая пепел в урну.
– А те, что ко мне приходят из России и из Иерусалима? Почему их мне не приносят?
– Не-е, этих я не видел. Може, другой хто проверял, – пожал он плечами, и было похоже на то, что не врёт.
Понизив градус презрения к этой лагерной особи, я перевёл разговор на другую тему.
– Как тебя в тюремные надзиратели-то занесло?
– Да тут социалка получше и оклады приличные, – довольно охотно поддержал разговор Паша. – Я работал в полиции, оттуда перевелся в ШАБАС*. Там каждый день бегал по городу, плюс гра- фик дежурств бестолковый. А тут – я только десять суток в месяц работаю. Остальное время все мое. Лафа!
– Не стремно в тюрьме-то работать? – уже как на болящего смот- рел я на этого крепкого 25-летнего хлопца из Западной Украины.
* ШАБАС (Шерут Бтей Соар ) – Тюремная Служба (ивр.)
 
– Та шо такого? Мне пофиг, как меня тут называют. Домой при- шел, форму снял, и нишо меня не трогает…
Наш разговор прервало появление Давида и тюремного раввина Менахема. Пока Давид открывал дверь синагоги, я поведал раву Менахему о своей беде с получением писем. Внимательно выслу- шав меня, он обещал помочь разобраться, в чем там дело.
И ведь действительно помог!
Не прошло и часа, как рав Менахем влетел в раскрытую на- стежь дверь бейт-кнессета, размахивая над головой почтовыми конвертами.
– Танцуй, Алексей!..
Одно письмо было из Москвы, от Зорина. А второе… едрит- мадрит, опять неотправленное мое!..
Вернувшись в камеру, я прочел письмо от Зорина. Потом от- крыл конверт со своим застрявшим письмом к Френкелю, и к нема- лому удивлению, обнаружил там только окончание этого послания. Еще два убористо исписанных тетрадных листа в клетку – отсутст- вовали! Что же такого опасного обнаружила там местная служба безопасности?!
Бред какой-то…

Письмо Владимиру Френкелю

«…тот – кому ничто не мелко» (Цветаева о поэтах).
Прочно и сильно воспроизвести реальность жизни – есть, на- верное, высочайшее счастье для литератора, даже если истина не совпадает с его собственными симпатиями.
У меня всегда такое ощущение, или даже осознанное убежде- ние, что я в своем творчестве не все могу, что выбор материа- ла и формы иногда диктуется моим произволом или тщеслави- ем. Хотя изначально главной установкой было то, что я просто должен, я смею сказать. И вот это «смею-должен» подчас крайне осложняет работу, а ведь именно оно-то и позволяет поста- вить писательство на соответствующий уровень. Этим, как нечто несостоятельное, невозможное, исключается бесчислен- ный выбор вариантов.
По-настоящему я знаю, что я должен всего лишь ПОСМЕТЬ, и если нет этого чувства «смею» для выражения себя, значит, я и НЕ СМЕЮ.
 
Выручает критика. Когда, закончив какой-то кусок, я показы- ваю его кому-нибудь, мне все время кажется, что не совсем за- кончены какие-то места, штрихи, речевые обороты, не до конца обоснованы они, не вполне предметны, недостаточно точны. Тогда я начинаю прислушиваться к критике. Скупые, но прони- цательные замечания – ваши и Зорина – я принимаю и знаю им цену; соглашаясь, вижу, что меня поняли, меня поощряют. Эта критика всегда дружеская и вспоможение велие. Кто-то очень остроумно сказал: «Писатель не должен думать о критике, так же, как солдат – о госпитале».
А как же хочется, Владимир, давать необходимое, и только необходимое! Только укорененное! Ничего лишнего, сверх меры!
В думах об этом – непрестанно. На бумаге же получается по- ка не очень… Пишите! Храни вас Бог!
С ув., Алексей.

Письмо от Зорина

Прочитал, Алексей, сегодня, ваш рассказ про попа и Щербато- го. Чувствуется, что зреет, толкается наружу в вас действен- ное покаяние, ищет выхода.
В этом рассказе сделана еще одна попытка. Замысел интере- сен, я бы даже сказал – глубок: исповедь (преступника) перед ли- цом жертвы. Такие заковыристые интриги притягивали Досто- евского, и он на своем уровне с ними справлялся. Колоссальный христианский и писательский опыт ему помогал. Автору же это- го произведения не хватает ни того, ни другого. Но, как правило, и то, и другое обретается при постановке серьезных задач и при неотступных усилиях их осуществить.
Две вещи меня задели особо. Первое – распятие. Каков этот Щербатый, борец за справедливость и подлинное христианство, если жулика и негодяя он уподобляет Христу, карая его распяти- ем? Чего у него в башке, у этого правдолюбца? Сплошной базар, говоря вашим языком. Ему сразу перестаешь верить. А соответ- ственно – и автору.
И второе. Кровожадность мстителя. Подробные, со вкусом,
«голгофские» приготовления. Смакование отмщения. Так это наивно и незрело. И, видимо, крепко засело в подсознании, пусти- ло корни. Над этой аномалией автору стоит задуматься.
 
Здесь я уже говорю не о тексте, вы понимаете. Текст крити- ке не подлежит. Я бы и не стал это делать, не будь мы с вами связаны долгими и особыми узами.
И все-таки хорошо, что вы за него взялись, за эту не разре- шенную пока для вас проблему. Не исключено, что серьезное изу- чение Ветхого Завета, соприкосновение с подлинной его ценно- стью и глубиной поможет проблему решить. И тогда она ляжет на бумагу в другом фокусе. М.б., м.б.
Вам нужно бы упражняться в технике письма, в описании ми- нувших событий, да и настоящих, как они проходят перед глаза- ми. Рука не должна остывать, и ее нужно упражнять непрестан- но. Вы ведь многого уже достигли, судя по имеющимся текстам.
На днях я встречусь с о. Александром и поговорю об оплате пе- репечатки ваших текстов.
Жаль, что у вас нет русских книг. Читайте английские, по- просите ребе Давида, чтобы принес вам Диккенса. Вот клад, ко- торый вас обогатит несметно!!! Кроме того, да вы это пре- красно знаете, иностранный язык обогащает родной.
С Френкелем посылаю вам свою новую книжку стихотворений и англо-русский словарь, два тома.
Надеюсь, слова мои для вас не будут огорчительными. Настоя- щее всегда трудно дается.
Ваш – А.И.

Пейсах

Отпраздновал еврейскую Пасху – Пейсах. Второй раз в жизни я принимаю участие в пасхальной трапезе с иудеями. Первый слу- чай был более двадцати лет назад, когда я с женой репатрииро- вался из Союза. Мы были приглашены одной израильской семьей, что жила по соседству и опекала нас с первых дней после приезда в страну. Это большое семейное застолье, в котором мы оказались не просто гостями, а еще одной частичкой еврейской радости, я хорошо запомнил, хотя и был в то время абсолютно нерелигиоз- ным человеком. Здесь, в тюрьме, конечно, все происходило не- сколько иначе. Интересно было и вспомнить, и сравнить, особенно теперь, когда я немало узнал об иудаизме и еврейских традициях.
Праздник Пейсах посвящен освобождению сынов Израиля от более чем двухсотлетнего египетского рабства.
 
Он напоминает о массовом исходе евреев из Египта около 3300 лет назад. История страданий евреев под игом фараона, миссии, возложенной Всевышним на Моисея, «египетских казней» и, нако- нец, избавления еврейского народа – подробно изложена в Книге Исход. Это событие стало центральным пунктом всей еврейской, да и мировой истории. Уроки, извлеченные из опыта египетского рабства и чудесного освобождения, стали той основой, на которой базируются важнейшие принципы еврейского религиозного и эти- ческого учения.
Главной особенностью Пейсаха является заповедь есть пре- сный хлеб (мацу) и строжайший запрет не только употреблять, но даже иметь в своем доме квасное – хамец.
Что такое хамец? Прежде всего – мука из зерна пяти злаков: пше- ницы, ржи, ячменя, овса, полбы, которая находилась в контакте с во- дой более 18-ти минут. Этого достаточно, чтобы мука начала бро- дить. Это также любые продукты и напитки, сделанные из упомянутых пяти злаков или содержащие их даже в минимальном количестве. Единственное исключение – маца, то есть предписанный Торой пре- сный хлеб, который изготовляется с особыми предосторожностями. У ашкеназских евреев укоренился обычай не употреблять в Пейсах рис, кукурузу, арахис, фасоль, горох и другие бобовые, из опасения слу- чайно нарушить запрет, по ошибке спутав продукты из пяти видов злаков с продуктами из бобовых.
В тюремной кантине также перед Пейсахом изымаются из про- дажи все продукты, содержащие хамец.
За день до наступления Пейсаха, вечером, совершается обряд
«бдикат хамец» – поиск квасного. Хотя вся квартира уже тщатель- но убрана, необходимо еще раз осмотреть весь дом, проверить щели: не затерялись ли где крошки квасного. Поскольку не всегда можно обнаружить хамец в только что убранном доме, установился обычай перед поиском класть в разных местах крошки хлеба. Их предварительно сосчитывают и каждую завертывают в бумажку (тогда будет уверенность, что все удается собрать).
В той семье, что приглашала нас с женой к себе домой на Пей- сах, были дети. Я помню, каким веселым уроком о законах Пейсаха был для них поиск хамеца.
Погасив свет и взяв в руки зажженную свечу, глава семьи с ре- бятишками переходил из комнаты в комнату, осматривая все места, где могли остаться крошки квасного.
 
Спрятанные заранее детьми крошки, завернутые в бумагу, со- бирались в большую деревянную ложку с помощью птичьего пера. По традиции, найденный хамец вместе с ложкой и пером завора- чивают в бумагу и помещают в надежное место, чтобы сжечь на следующее утро.
Забавно было наблюдать, как еврейские арестанты проделыва- ли все эти манипуляции в тюремной камере. Взрослые дядьки – крадуны, разбойники и мошенники всех мастей, – погасив свет в хате, ползали со свечкой под шконками, выметали зубной щеткой в картонку все крошки из углов тумбочки и шкафов, где хранились продукты. За этой как бы игрой проявлялось желание соблюсти совершенно необязательный в узах обряд, быть причастными к тому, что в этот же самый вечер происходит во всех еврейских до- мах, где живет вера иудейская.
На следующее утро наши иудеи вышли в прогулочный дворик и совершили обряд сожжения хамеца. Напихав в урну кучу скомкан- ных газет, они запалили костер и бросили в огонь весь хамец, соб- ранный накануне, вместе с остатками завтрака. При этом была громко провозглашена формула отказа от квасного: «Вся закваска и весь хамец, видел я их или не видел, уничтожил или не уничто- жил, отныне не существуют и праху подобны».
Администрация лагеря разрешила евреям после вечерней по- верки провести общую пасхальную трапезу. Закрытие барака пе- ренесли на два часа позже. С самого утра евреи жарили-парили, готовили салаты и прочую снедь. Вечером на прогулочный дворик вынесли из камер все столы и стулья. Перед уходом в синагогу за- ранее накрыли стол и совершили все приготовления к Седеру.
Слово седер означает распорядок. Эта трапеза проводится по осо- бым правилам и сопровождается молитвами и песнопениями. В этом отношении она отличается от всех других праздничных трапез года.
Кроме разнообразных праздничных блюд, на столе должны быть: вино, маца, сельдерей или растертый хрен, петрушка, салат или отварной картофель, кусочек мяса с косточкой, крутое яйцо, смесь протертых яблок и грецких орехов с вином, приправленная корицей, блюдце или чашка с соленой водой.
Перед ведущим Седер кладут три целых мацы, покрытых сал- феткой. Перед каждым участником трапезы кладут Агаду – книгу, содержащую сказание об исходе из Египта и все необходимые для Седера молитвы и благословения.
 
Давид накануне разъяснил мне символическое значение приго- товленных к Седеру блюд. Маца напоминает «хлеб бедности», ко- торый предки нынешних евреев ели в рабстве, а также то тесто, которое не успело взойти, когда они поспешно вышли из Египта, ведомые Всевышним. Вино – символ веселья и радости. Четыре бокала вина, обязательно выпиваемые во время пасхальной тра- пезы, символизируют четыре обещания, данные Всевышним наро- ду Израиля: «И выведу вас из-под ига египтян…», «И избавлю вас…», «И спасу вас…», «И приму вас…». Следующий за этим стих в Книге Исход начинается словами: «И введу вас в эту зем- лю…». Это пятое обещание, которое символизирует пятый бокал, называемый «бокалом Илии». Его, однако, не выпивают, а остав- ляют на праздничном столе. По традиции, пророк Илия считается провозвестником Машиаха (Мессии), с приходом которого все ев- реи возвратятся на Землю Израиля. Сельдерей или растертый хрен напоминает о горькой участи евреев в Египте.
Смесь протёртых яблок и грецких орехов с вином и корицей символизирует глину, из которой еврейские рабы лепили кирпичи на стройках фараона.
Солёная вода – это слезы, пролитые еврейскими рабами в Егип- те. Петрушка, салат – символы весны, плодородия и вечно возро- ждающейся жизни. Кусочек мяса с косточкой и яйцо напоминают о разрушении Храма и символизируют соответственно пасхальную и праздничную жертвы. Кроме того, яйцо у иудеев является тради- ционным символом печали и траура…
Седер начался тотчас после возвращения из синагоги. В про- должении трапезы я понял, для чего перед каждым из участников застолья лежала Агада: в этой книге освещен и подробно описан весь ритуал Седера.
Вообще Пейсах – это семейный праздник.
Все евреи, кто бы где не жил и не находился, стараются обяза- тельно в этот день собраться вместе за домашним столом. Я уди- вился, увидев раввина в лапсердаке и широкополой шляпе, кото- рый вечером появился в нашей синагоге.
Оказалось, это приятель нашего тюремного рава Менахема, ко- торый по его просьбе согласился отпраздновать Пейсах в тюрьме, чтобы заключенные-евреи смогли правильно организовать Седер. Он же принес необходимые, обязательные для Седера продукты, которые в тюремном ларьке невозможно было купить.
 
Барух – так звали раввина, – после того, как все собрались за сто- лом, стоя прочел кидуш (благословение). Все дружно ответили:
«Амен», выпили первый бокал и молчаливой гурьбой отправились в угол дворика к раковине с водопроводным краном для омовения рук. Вернувшись к столу, каждый взял петрушку или картофелину, обмак- нул в соленую воду и произнес: «Благословен Ты, Господь Бог наш, владыка вселенной, сотворивший плод земли!». Барух разломил на- двое среднюю мацу, меньшую часть положил на стол, а другую за- вернул в салфетку и отложил в сторону – это афикоман, а что он оз- начает, я узнал позже. Бокалы наполнили вторично.
После этого начали чтение Агады, сопровождаемое цитатами из Торы, Талмуда и других священных книг. Рав Барух затянул пер- вый стих, и все подхватили пение псалмов Давида. Пропев два или три, ведущий произнес благословение над вином, все выпили вто- рой бокал и снова совершили молчаливый поход к раковине для омовения рук.
Барух взял в руки оставшуюся мацу, поднял ее и произнес два благословения: «Благословен Ты, Господь Бог наш, владыка все- ленной, вырастивший хлеб из земли!» и «Благословен Ты, Господь Бог наш, владыка вселенной, освятивший нас Своими заповедями и повелевший нам есть мацу!».
Произнеся благословения, он разломил мацу на кусочки и раз- дал всем присутствующим. Все взяли по листу сельдерея или хрен, окунули в смесь протертых яблок и грецких орехов и съели. Перед тем, как приступить к праздничной трапезе, все сделали своеобразный сэндвич из двух кусков мацы и хрена, следуя биб- лейской заповеди о том, чтобы пасхальную жертву ели с пресным хлебом и горькими травами.
Все приготовленные блюда были сметены со стола в зэчьи же- лудки очень быстро, и кое-кто уже потянулся за сигаретами. Но Барух призвал всех закончить прежде пасхальный Седер. Он дос- тал отложенный заранее афикоман, разломил и каждому дал по кусочку в качестве «десерта», завершающего трапезу. Только сей- час я понял, что этот кусочек мацы – афикоман – после разруше- ния Иерусалимского Храма символизирует пасхальную жертву, ко- торую вкушали евреи в конце трапезы.
Бокалы наполнили в третий раз, и ведущий вместе со всеми про- читал по книге благодарение за еду. Выпили третий бокал и снова наполнили его.
 
Отдельно наполнили доверху бокал Илии. Еще одна молитва бла- гословения над вином, и выпили четвертый бокал.
На этом Седер был завершен. В заключение его все хором про- изнесли: «В следующем году в Иерусалиме!».
Закурив, я откинулся на спинку пластикового стула, и мой взгляд упал на наполненный до краев одноразовый стаканчик с виноградным соком, окруженный тарелками с остатками еды, пустыми бутылками кока-колы, обертками от печенья и шоколада, – на тот самый пятый бокал Илии. В этот момент на память пришло письмо Френкеля, где он одобрительно отзывается о моих занятиях в мидраше с раввином, что очень помогает не только в познании собственно Торы, но и уяс- няет многое в Евангелии. Ведь его (Евангелия, Послания, Апокалип- сис) писали правоверные иудеи, прекрасно знавшие Тору, и для лю- дей, тоже ее прекрасно знавших. И не только Тору, но и еврейские обряды и молитвы. Поэтому в Новом Завете многое им было понятно само собой. А вот нам это уже непонятно. Например, описанная в Евангелии Тайная Вечеря не включает собственно Пасхального Се- дера, в котором и участвовал Иисус со своими учениками, поскольку это и так все знали (евреи, конечно). Уверен, мало кто из нынешних христиан знает, что Иисус для пресуществления взял пятую чашу ви- на – вот этот самый пятый бокал пророка Илии, и как это мистически связано с Торой и еврейским Пейсахом.
Я сидел в тюремном прогулочном дворе среди радостно возбуж- денных арестантов, а воображение унесло меня в ту самую устлан- ную горницу, где возлежали и ели пасхального агнца Иисус с двена- дцатью учениками. Я живо представил, как Он, вот точно так же, как на сегодняшнем Седере, благословил хлеб, преломил, и раздавая кусочки ученикам, сказал: «Примите, ядите; сие есть Тело Мое, кото- рое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание». Также и ча- шу после вечери – бокал пророка Илии, который иудеи всегда остав- ляли наполненным и не выпитым в ожидании Мессии, – Он, прочтя кидуш, подал своим сотрапезникам со словами: «Пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во ос- тавление грехов». И пели они за столом те же самые псалмы…
Вернувшись в камеру и лежа на нарах, я думал о том, что моя ве- ра, мое исповедание есть только фрагмент единого и всеобъемлю- щего замысла Бога о мире, о человеке, и к чему он призван. И что за пределами всех наших религий и конфессий можно постараться уви- деть и понять, к какому выбору этот замысел обязывает каждого.
 
Я снова и снова задумываюсь о своей вере. Ведь понятие веры связано прежде всего с глубокими личными переживаниями и эмо- циями, которые рождаются только тогда, когда у человека возника- ют свои, особые, индивидуальные отношения с Богом. Вера – это ответ нашего сердца вопреки очевидности, вопреки тому, что нам стараются доказать, вопреки тому, что считается верным, правиль- ным, надежным и т.д. Ведь совсем не обязательно верить в то, что мы знаем. Здесь вера не требуется. Она требуется там, где что-то нам кажется нелепым, недостоверным, ненадежным. Вера – это не- что абсолютно нелогичное и удивительно живое. И вот почувство- вать живое присутствие Бога рядом, почувствовать реальность по- беды, которую одерживает Бог над всеми твоими страхами, – вот это действительно огромное событие в жизни каждого. Думается, можно говорить о том, что Бог нас коснулся, если мы вдруг понима- ем, что наша религия не есть следование определенным правилам, или требованиям, или установкам, не упорное вычитывание молитв, правил и т.д., а полное обновление жизни, когда все вокруг неожи- данно становится другим, даже воздух. Когда я осознал, что люблю традицию, в которой уже укоренен, то вдруг открыл для себя, что суть не в ней, что и вне ее, и без нее можно верить в Бога и идти за Ним. Мне открылось, что моя почти детская любовь к традиции и одновременное ясное понимание того, что не в ней суть правосла- вия, и более того, что без нее можно обойтись, – может быть, и есть знак того, что меня коснулся Бог…
И опять вот это «может быть», подкрадывающееся сомнение и раздрай. Когда-то побороть свои сомнения мне помог митрополит Антоний Блум. Его книга «Беседы о вере и Церкви» даже какое-то время была у меня настольной, пока не утих раздрай в душе. Эта книжка и сейчас со мной; освобождаясь, я вывез ее из интерзоны вместе со своими зашифрованными дневниками. Рука сама потя- нулась к самодельной полке над нарами за этим старым «лекарст- вом». Закладка была на нужном месте.
«Слово сомнение состоит из двух частей: со и мнение: мнить одновременно две разные вещи. Сомнение мы воспринимаем все- гда – во всяком случае, верующие – трагично: вдруг все заколеба- лось; то, что казалось безусловным, несомненным, начинает дво- иться – и мы делаем громадную ошибку, двоякую ошибку.
Во-первых, сомнение относится не к Самому Живому Богу, а к тому, что мы о Нём думали, как мы Его себе представляли…
 
Живой Бог от нашего сомнения не меняется. А во-вторых, мы напрасно боимся, потому что сомнение нам говорит не: “А вдруг Бога нет, а вдруг все то, во что я верил, не существует”, а говорит только: “Ты думал младенчески, пора тебе начать думать по- взрослому; у тебя были детские представления, пора тебе соста- вить представления взрослые; ты думал о Боге примитивно, думай о Нем глубже, истинней”. […]
…когда он [верующий] начинает находить, что те или другие его представления о Боге, о человеке, о мире не удовлетворяют его, то вместо того, чтобы пугаться, он мог бы сказать: “Как замечательно, как дивно! Значит, я […] вырос в новую меру, у меня начинает рож- даться сомнение – значит, есть новые ответы, новые данные, новая глубина познания, которая, вот сейчас, передо мной может открыть- ся”. И это очень важно; это не значит, что мы легкомысленно долж- ны разрушать и колебать устои нашей веры, а это значит, что все сказанное неудовлетворительно. Как говорил один из отцов Церкви, все, что мы говорим о Боге в соответствии с Его собственным откро- вением и с опытом Церкви, может оказаться предельной истиной для земли, однако не является всецелой истиной для Бога; Бог все- гда больше всего, что мы можем сказать о Нем. […]
И вот здесь в нашем мышлении очень важно, мне кажется, пом- нить, что как бы мы ни выражали наше знание, опытное знание о Бо- ге, о человеке, о мироздании, о духовном мире, оно ТОЛЬКО выраже- ние; и что даже когда мы берем Священное Писание как откровение – оно откровение в меру человека, а не в меру Бога; оно откровение в том смысле, что в нем сказано все то, что человек мог постичь о Боге, но не все то, что Бог есть.
Оно является выражением того, что должно бы передать челове- ческим словом о Боге – и только.
И поэтому, как бы ни была священна, как бы ни была нам доро- га та или другая истина, мы должны помнить, что это – обозначе- ние, а не самая вещь. […]
Бог же превышает всякое наше восприятие, открывается исти- ной выразимой и невыразимым опытом […] за пределом всякого выражения, и лучше всего это получается в созерцательном мол- чании».
Я закрыл книжку, потушил лампу и долго еще лежал с открыты- ми глазами, вопрошая себя: «Так в чем же твоя вера, Алеша?»
«Лекарство» сработало, но…
 
Д;вид
ТАНАХ, весь Ветхий Завет, благодаря занятиям с Д;видом, по- нимается по-новому. Его толкования текстов оживляют картины того времени, открывают истинное значение событий, и проясняется смысл многих выражений. Все это через Устную Тору – Гмару*. Как любит повторять Давид, текст Библии – это что-то вроде сжатого конспекта, а местами – просто оглавление. Без Устной Торы очень многое по-настоящему понять невозможно.
Знакомство с этим человеком – воистину подарок судьбы. По- добная встреча на воле вряд ли могла бы случиться – наши жиз- ненные орбиты, наши круги общения исключали вероятность пере- сечения, и уж, тем более, такого вот сближения душ. Я недавно прочел где-то, что Всевышний переворачивает множество миров, чтобы смогли встретиться два человека и поговорить о своем предназначении. Будто про нас с Давидом это сказано.
Но что мне дороже больше всего в этой встрече – это его сол- нечность, почти совсем затертая в узах человечья доброта. Когда смотришь в глаза такому вот по-настоящему доброму человеку, то ощущаешь струящийся из них мягкий свет, в котором сразу же ста- новится тепло и уютно. В них нет сарказма, настороженности, же- сткости, неприятия, а только участливое внимание к твоим тяготам, к твоим бедам. Доброта – это как открытая дверь, вечное госте- приимство, братский привет.
Вот эта благодарность, породившая огромную симпатию, скло- няет к тому, чтобы верить всему, что он говорит, даже когда его комментарии существенно отличаются от христианского святооте- ческого толкования тех или иных мест Библии. Да и кто лучше на- стоящего еврея может рассказать о Торе?..
Френкель летал в Россию, встречался с Зориным и отдал ему на перепечатку все мои рукописи. Вернувшись из Москвы, он привез для меня подарки. Любовь Игоревна через Зорина передала несколько компакт-дисков с классической музыкой, а сам Зорин благословил два большущих словаря – англо-русский и русско-английский, – несколько книг о. Александра Меня и диски с его лекциями.
* Гмара – часть Талмуда, содержащая дискуссии и толкования предыдущей его части: Мишны. Гмара содержит как обязательные для иудея постановле- ния и законы, так и аллегорические притчи и легенды. В обиходе Гмарой часто называют весь Талмуд.
 
Передать все это мне в тюрьму не было никакой возможности, и тут на помощь снова пришел Давид. Я познакомил его с Френке- лем, они созвонились и встретились в Иерусалиме. Давид под ви- дом духовной литературы и аудио-уроков для синагоги пронес сло- вари и диски с музыкой. Мог бы принести и все остальное, но когда увидел на обложках книг о. Меня и на дисках с его лекциями изо- бражение креста, наотрез отказался брать это. Так что весь Мень, привезенный из Москвы, остался у Френкеля. Не знаю, удастся ли когда-нибудь затянуть все это в лагерь. В этот – точно нет.
Это уже не первый случай, когда Давид в обход служебных инст- рукций помогает мне – приносит что-то из дома. Недавно он вернулся из Умани, куда ездит ежегодно на еврейский Новый год помолиться на могиле рабби Нахмана, и привез мне оттуда несколько книг о нем и сами его труды в переводе на русский язык. И уж совершенно не- жданным оказался его «грев» с табачком.
Давид видел мою безуспешную борьбу с курением и частое от- сутствие сигарет.
«Алексей, эта война с курением отнимает у тебя очень много сил и духовной энергии, которые так необходимы для изучения То- ры и для молитвы, – не раз я слышал от него. – Ты лучше кури, но не бросай занятий».
Никогда ничего подобного я бы не услышал от православного батюшки. Весьма необычная забота. Давид привез мне из Украины два блока сигарет «Мальборо».
– Там один блок этих сигарет стоит как две пачки здесь в Израи- ле, – с чуть виноватой улыбкой сказал он, втихаря вытаскивая сига- реты из рюкзака, когда мы остались вдвоем в синагоге. Этот щед- рый подарок зарубил очередную мою попытку бросить курить…
На уроки Торы в мидрашу стал приходить Лиор – он недавно заехал в соседнюю хату. Кипа, пейсы, майка-талит с кисточками цицит, усердные молитвы три раза в день – словом, правоверный иудей, готовый по любому поводу цитировать Тору и тщательно следить за соблюдением еврейского благочестия. Пообщались с ним, конечно. Выяснилось, что этот супер-молитвенник – крадун- рецидивист, тянет срок за кражу уже в девятый раз. Пересекаясь в лагерях с профессиональными преступниками, искренно верую- щими в Бога и тщательно соблюдающими в узах все религиозные предписания, я не перестаю удивляться, как они совмещают свою основную «специальность» по жизни с набожностью.
 
Однажды я эти свои недоумения высказал вслух, когда мы с Да- видом вдвоем заполняли учебное время.
– Мы живем в мире сновидений, Алексей, – подумав над моим вопросом, ответил он. – Вор тоже полагается на чудо. Как говорят учителя хасидизма, вор регулярно рискует жизнью, каждый раз на- деясь, что кража пройдет успешно и его не поймают. Более того, вор сознательно или бессознательно молится об успехе своего преступного предприятия, не задумываясь о том, что при этом сам же нарушает Божью волю. Это – наглядное доказательство того, что мы живем в мире сновидений. Во сне взаимоисключающие ве- щи нередко мирно сосуществуют друг с другом.
Оглядывая прожитую жизнь, я вынужден признать, что немалая ее часть прошла вот в этом самом мире снов…

Письмо от Зорина

С Новым годом, дорогой Алексей, с Рождеством Христовым! Христос ведь проходит сквозь стены – и нашего косного су-
щества, и каменные, в которых вы пребываете. Хорошо бы Он был с вами рядом в этот день, да и в последующие... А вообще- то Он рядом всегда, когда внутри нас. Не буду посыпать вас цитатами про Царство Божие, которое... и т.д.
Вспоминаются те дни, уже трехгодичной давности, когда я посадил вас на автобус, уходящий в аэропорт. У меня было опре- деленное чувство, что расстаемся не навсегда, да и сейчас оно живо и определенно.
Перечитал ваши записки последнего письма под номерами 215-
220. Удивляюсь и радуюсь. Вы созреваете на глазах на удивление быстро. Текст ровный, интригующий характерами и деталями, которые вы экономно описываете. Вы вообще глазник, отталки- ваетесь от зримого образа; не случайно учились на декоратора (если не ошибаюсь). А рассказ «Поп и Щербатый» потому не полу- чился, что там много домысла, воображения. Сочинять вы пока не умеете. Набирайте опыта в описании, сочинительство при- дет само. Или не придет, не знаю. Но описание – это художество, тоже сочинительство, с элементами того, что глаз не видел, что подсказало посильное воображение.
Хороши цыгане, Цирок и второй (?). Русская баба, засадившая мужика, шлет ему теперь посылки...
 
Несчастные гастарбайтеры из Бангладеш. Туфан, мусульма- нин, кажется, боксер (?), христиански настроенный... И дальше о Коране, о чтении и обсуждении стержневого смысла. У вас стержневина смысла. Замечательный неологизм. И лаконичное завершение: «Коран я отложил».
В номере 215, где строевой смотр, выписанный, вы там чу- ток разгневаны на показуху и завершаете: «Простит ли Гос- подь?» вам этот грех. Ну, во-первых, простит, если глубоко со- жалеете, то есть раскаиваетесь. Вы, видимо, там в том духов- ном возрасте, когда еще не понимаете глубину прощения. И по- этому вопрос здесь риторический. И поспешный – из другого ду- ховного возраста, из теперешнего. Не торопитесь наделять героя христианскими прозрениями. Он, я уже не первый раз это говорю, зреет вместе с вами, а в тексте вы с ним разведены во времени, и это надо учитывать.
Мне кажется, когда вы закончите все свои расшифровки и вернетесь к началу, вы многое перепишете, сократите – сте- шете как рубанком лишнюю древесину. Хорошо бы к этому вре- мени у вас на столе уже был печатный текст... Постараемся. ...
В Польше много писал. Обязательно пошлю вам через вашего знакомого, пошлю и книжку, и несколько статей. Вы один из не- многих читателей, кто откликается. А то ведь особенно писа- тели молчат вмертвую. Храни вас Господь, Алексей, и в Новом году, как хранил раньше.
Ваш А.З.

Балаган и Марик

До чего же люди любят смотреть в замочную скважину! Местные сидельцы бросают все дела и прилипают к телеящику, когда начинает- ся программа «Ах а-гад;ль» – «Большой брат». Это местный аналог российского «Дом 2». Сплошь глупость, пошлость, склоки, дебилизм.
На финальной передаче сезона – последний оставшийся в про- екте должен получить миллион шекелей. В тот вечер в хате кипели нешутейные страсти и споры о том, кто же будет этот счастливчик. Даже дежурный надзиратель не выдержал и подошел к нашей ка- мере, чтобы узнать, кому достанется приз. Наши «болельщики» развернули телевизор экраном к дверям, чтобы мент тоже смог увидеть развязку этой многомесячной возни «за стеклом».
 
«Русской» хаты больше нет. После того, как Жора освободился, а Гоча уехал в другую зону, камеру забили местным молодняком –
«марокканцами» и «эфиопами». Все как на подбор – буяны, психи- чески неуравновешенные. Очень шумный народ. Поют, орут, спо- рят, пляшут – все эмоции наружу и громко. И все без исключения озабочены поиском наркоты. В хате – непрестанный балаган.
Наблюдаю за этой движухой с интересом кинозрителя – порою смешно, порою противно, но для души – ровно ничего, и довольно часто испытываю чувство нравственной тошноты.
Я снова смотрю по телевизору только новости. А по ночам, ко- гда угомонятся и уснут шебутные сокамерники, я время от времени подключаю купленные недавно на кантине беспроводные наушни- ки и смотрю какие-нибудь русские фильмы и передачи. Пишу тоже, не снимая наушников, под радио-рок.
Один русский, правда, в хате остался. Он заехал к нам еще в быт- ность Жоры и Гочи. Преоригинальнейший типчик. Гоча сразу прозвал его – фальшивый датишник. Дат; – на иврите верующий. Марик весь день не вылезает из синагоги. Устроил себе там пищеблок и склад всевозможного барахла; тащит туда и прячет в шкафах все подряд, что подберет на продоле, в прогулочном дворике, или стырит с те- лежки у баландеров. Парниша явно страдает клептоманией.
Из его рассказов о себе мы узнали, что он рос без отца, а его мамаша после их приезда в Израиль крепко ударилась в религию и очень хотела, чтобы ее сыночек стал раввином. Она отдала его в религиозную школу, потом – в ешиву. Там он проучился несколько лет. Однако штудирование Торы нисколько не мешало ему в сво- бодное от занятий время промышлять мелкими кражами. Но по- жизненное заключение он получил за жестокое убийство. Вот уж что никак не вязалось со всей его манерой поведения наивного шкодника. Хотя… говорят же, что в тихом омуте черти водятся.
История, как он угрелся на пэж;, которую он мне поведал полу- шепотом в синагоге, показалась немного странной и даже навела на мысль о его возможной нетрадиционной сексуальной ориента- ции. Он рассказал, как однажды познакомился с богатеньким да- тишным дяденькой, который оказывал благотворительную помощь их ешиве и ее ученикам.
– У него в кармане всегда был толстый кошелек с наличными деньгами, – еще понизив голос, восторженно прошептал Марик. Видно, те пачки банкнот в чужом кошельке до сих пор ему снятся.
 
И вот этот меценат как-то пригласил Марика пообедать с ним, а потом повел к себе домой, обещая показать старинные книги еврей- ских мудрецов.
Разомлевший от изысканных блюд в дорогущем кошерном ресто- ране и одаренный некоей суммой из заветного кошелька, Марик на- деялся еще чем-нибудь поживиться в богатом доме.
Гостеприимный хозяин, усадив гостя на роскошный диван, щед- ро подливал ему вино, а потом подсел поближе, и, обсыпав поце- луями, начал его раздевать. Марик стал сопротивляться, и завяза- лась драка.
– Я бы убежал, – лукаво прищурившись, продолжал рассказы- вать Марик, – но там были таки-и-е деньги!
Вырвавшись, Марик забежал на кухню, схватил там подвернув- шийся тесак и заштырял насмерть этого любителя мальчиков.
После чего забрал деньги, прошмонал квартиру, и набив сумку тем, что показалось ему ценным, ушел. Поймали его только через несколько месяцев.
– Сдали! – с кислой улыбкой закончил свой рассказ Марик. Он сам кому-то проболтался о своём приключении, бездумно растра- чивая самую большую в его жизни воровскую добычу.
В нашей хате его не любили все: за постоянное вранье, лукав- ство, и особенно за тихушную мышиную возню и продовольствен- ный склад в синагоге.
Такие люди везде несут бремя реального презрения окружаю- щих. И как быстро они это замечают, и как глубоко это чувствуют, какие мстительные порой побуждения просыпаются в них! Как они ищут тогда компенсации – то в фантазиях, то в тщеславном хва- стовстве, то в медленно вынашиваемой мести.
Марик предчувствовал, что очень скоро его начнут бить, и у него созрел план свалить из этой тюрьмы. Он не придумал ничего ум- нее, как устроить кровавую драку в камере.
Я очень удивился, когда он доверительно сказал мне о своей задумке, на секунду вытащив из кармана заточенную крышку от консервной банки.
– Я знаю, что меня хотят побить. Но я первый порежу кого- нибудь.
– Да тебя же в пол затопчут, – попытался я его вразумить, – обси- рачат и почикают так, что будешь потом по больничкам чалиться. Лучше подай просьбу о переводе, и спокойно уедешь в другой лагерь.
 
– Не-е, это долго. После драки сразу вывезут, – уверенным то- ном возразил он, и стало понятно, что он уже давно вынашивает этот план. – Ну, побьют, ну и чо! Полежу пару недель в больничке, зато потом попаду в ту тюрьму, в какую захочу.
И ведь спровоцировал-таки побоище, даже умудрился двоих поцарапать своей крышкой. Сильно побить и заштырять его не ус- пели, помешали менты. Марик ухитрился подгадать момент, когда на продоле, напротив нашей камеры, крутился дежурный надзира- тель. С криками – «Вы все пидарасы! Кто смелый! Иди сюда!» – Марик выхватил из кармана свое оружие и принялся махать им во все стороны. Надзиратель вызвал подмогу, и буквально через пять минут в хату ворвались «маски-шоу» с дубинками.
Марика, с окровавленной физиономией, увели в санчасть, а нас всех выгнали в прогулочный дворик, расставили по углам лицом к стене, и застегнув за спиной наручники, часа два мариновали на жаре.
После этой бойни наказали всех: вынесли из хаты все наши бау- лы, телевизор, DVD, электроплитку и чайник; оставили только предметы личной гигиены и смену нижнего белья; камеру перевели на положение штрафного изолятора, всех лишили на месяц канти- ны и свиданок.
А Марика вывезли. Добился своего, стервец…

Пожар

Чудом все остались живы.
Мои безбашенные сокамерники, истомившись и одурев от здеш- него режима, от постоянного пребывания в закрытой камере, ре- шили замутить коллективный хипеш, чтобы всех их вывезли из этой тюрьмы. Меня в свой замысел они не стали посвящать, а мо- жет быть, эта идея с пироманией им пришла в голову внезапно, когда я уже спал. В тот день я ушел на боковую еще до полуночи.
Эти рьяные балаганисты быстро собрали свои баулы, оделись по-походному, и вытащив из чехла поролоновый матрас, запалили его перед дверью. Не учли они одного: дым от этого матрасного костра был такой густоты и ядовитости, что через несколько минут в нашем полутрюмном помещении уже нечем стало дышать, а от рези в быстро ослепших глазах заручьились потоком слезы. Поту- шить кострище они почему-то не сумели.
 
Я проснулся от того, что моя шконка ходила ходуном. Открыв глаза, первое, что я сумел разглядеть в едком туманище, это чью- то обутую в кроссовку ногу на подушке перед самым моим носом.
– Э-э, чо за дела? – вмиг очнувшись от сна, возмущенно рявкнул я и с силой двинул рукой по этой наглой ноге, спихивая ее со сво- его лежбища.
Обладатель этой ноги, оказавшейся единственной его опорой, рухнул передо мной на пол, потащив за собой еще кого-то, уже взобравшегося на верхнюю шконку, в которого он вцепился руками в борьбе за место у оконной решетки под потолком. Дышать в ка- мере уже было совершенно нечем, ядовитые продукты горения душили, и у горе-буянов начало мутнеть сознание. В панике они полезли к единственному узкому оконцу за глотком свежего возду- ха. Влипнув носами и широко раскрытыми ртами в мелкоячеистую решку, эти герои, один громче другого, истерично звали на помощь надзирателей,  маму  и  Господа  Бога:  «Свери;м!..  И;ма!..  Адон;й Элог;йну!..»
Погода стояла безветренная, в камере не было сквозняка. На- оборот: клубы дыма, заполнившие все углы камеры, искали выхода из этого каменного мешка и серо-буро-малиновой массой выпыхи- вались наружу – и через окно, и через дверную решетку на продол, проникая во все помещения барака.
Спасение пришло не очень-то быстро. Прибывшая по тревоге буц-команда сначала ретировалась, жмурясь от дыма и захлебы- ваясь в кашле. Потом, натянув на головы принесенные посыльным противогазы, менты просунули через дверную кормушку пожарный шланг и вдарили мощной струей, без разбора и прицела заливая водой всех и вся. Лишь после этого открыли дверь, и нас вывели наружу.
К тому времени прогулочный дворик уже был полон зэками изо всех шести камер барака. Они тоже словили свою долю дымного кайфа в два часа ночи.
Нас, всех пятерых погорельцев, повели сначала в санчасть. Де- журный фельдшер, убедившись в том, что срочная медицинская помощь никому из этих молодых долбанастов не требуется, зевая, махнул на нас рукой.
– Дайте им чаю, и пусть ложатся спать. Приведете утром, пусть врач их еще раз осмотрит.
 
Под усиленным конвоем нас отвели в пустую транзитную камеру и закрыли там до утра. Про чай, конечно, забыли.
В мокрых насквозь трусах и майке, босиком, я чуть не дал дуба, несколько часов ежась на каменной скамье. Климат в пустыне та- кой, что днем тут палящий зной, а по ночам – дубарилово: темпе- ратура воздуха стремительно опускается вниз. После водометной экзекуции ворвавшиеся в камеру менты не позволили мне одеться, сражу же заковали в наручники и вытолкнули из хаты. Трясясь от холода, я завистливо, с трудом сдерживая злость, поглядывал на своих идиотов-сокамерников, которые перед бучей предусмотри- тельно оделись на случай цинк; и этапа. Почти все были в спор- тивных костюмах, однако никому из них не пришло в голову пред- ложить мне свою олимпийку, чтобы согреться. Даже от мокрой я бы не отказался…
Наутро, когда на службу пришли все сотрудники администрации, началось следствие, и нас по очереди стали дергать на допрос. Меня вызвали последним. Когда я вошел в кабинет главного опе- ративника, тот, оглядев с ног до головы босого, полураздетого, по- синевшего от холода зэка, не стал задавать много вопросов. Ему уже было понятно, что я не при делах и к поджогу не причастен. К тому же он успел побывать на месте пожарища и обратил внима- ние на упакованные баулы и четыре голых постели без белья, по- лотенец и домашних тапочек. Лишь один мой угол имел жилой вид: тумбочка с разложенными в ней личными вещами, большая полка над кроватью, набитая книгами, и столик, заваленный блокнотами, тетрадями и множеством исписанных листков.
– Хорошо хоть разбудить тебя успели. Мог бы и не проснуться. А вот библиотеку твою сушить теперь придется, – сочувственно покачал головой Кум, отпуская меня с допроса.
«Скорей бы отвели обратно в камеру», – только и думал я по дороге в транзитку.
Но попал я в свою хату только через три дня. В барак вернули из нас лишь четверых. Одного закрыли в цин;к – кто-то на допросе ска- зал, что этот эфиоп и поджег матрас, подговорив остальных. Под предлогом проведения следственных мероприятий, в свою камеру нам зайти не дали, даже не позволили взять никаких самых необхо- димых личных вещей. Раскидали по двое в остальные еврейские ка- меры. Причем в двух этих восьмиместных камерах были свободны только три шконки. В той, куда закинули нас, пустовала лишь одна.
 
Я вновь оказался в той же камере, в которую зашёл когда-то с этапа и прожил почти год до перехода в «русскую». Из старых си- дельцев, которые дружески приняли меня в свою семейку и помо- гали в освоении еврейского образа жизни, уже никого не осталось. Контингент в этой ссыльной тюрьме меняется очень быстро. Кроме меня, в бараке был еще только один бедуин, который задержался в этих стенах больше года. Все, кто попадал в тутошние запертые круглосуточно клети, очень скоро начинали изыскивать какие толь- ко возможно способы, чтобы уехать в другой, более открытый ла- герь, в котором можно свободно гулять по бараку, где есть работа, хин;х и прочая движуха.
Приняли меня более чем неприветливо. А если точнее, то вовсе никак не приняли: не предложили ни кофе, ни сигарету, ни даже стула присесть. На меня просто не обращали внимания, будто и нет меня тут. Израильтос из моей хаты, с которым я зашел, с поро- га начал трещать без умолку. Не дожидаясь вопросов, он принялся в красках описывать пиротехнические подвиги, свои и подельни- ков, и как я понял, намекнул на то, что надо бы выяснить, кто из нас четверых, вернувшихся в барак, сдал ментам поджигателя. А точнее – троих, потому что он стукачом, естественно, не был.
Минут пять потоптавшись посреди хаты и окончательно убе- дившись, что ни я, ни местная публика не испытываем ни малей- шего желания наводить контакты друг с другом, и что места для меня здесь однозначно не будет, я подошел к дверям и крикнул через решку:
– Шестая! Хабес!
За время своего жития-бытия здесь у меня сложились сдержан- но-приятельские отношения с одним авторитетным бедуином, с тем самым старожилом местных уз.
– Алекс, привет! Как сам? – узнав меня по голосу, откликнулся он.
– У тебя в хате есть свободная койка для меня, пока у нас идет хакир;?
– Да. Приходи, – после некоторой паузы ответил Хабес, коротко посовещавшись со своими сокамерниками…
Дети пустыни встретили меня очень радушно, в лучших тради- циях восточного гостеприимства. Хабес уступил мне свою нижнюю шконку, и пока застилал постель чистым бельем, его братья- бедуины сварили мне в турке настоящий арабский кофе с какими- то душистыми местными травками.
 
Тело просилось в душ, от майки и трусов смердело копотью матрасного пожара, а босые ноги, гудящие от многочасовой ходь- бы по тюремному бетону, мечтали не столько о теплой ванне и носках, как о покое и горизонтальном положении в люле. Наслаж- даясь ароматным кофе, я посматривал на душевую кабинку в углу камеры. Хабес поймал мой взгляд, молча открыл свою тумбочку, и покопавшись в ней, протянул мне футболку, шорты и полотенце.
– Все чистое, постиранное. Вот еще шампунь, пользуйся.
Потом выдернул ноги из шлепанцев и подтолкнул их в мою сторону:
– Возьми пока эти. Придёт начальник отряда, я скажу ему, чтобы принёс со склада новые. Или пусть твои из хаты дадут забрать…
Весь этот день я отсыпался. Проснулся поздно вечером, как раз к ужину.
Впервые в жизни я трапезничал по традиции бедуинов, у кото- рых стол – это пол. Стола у них вообще не было в камере. Рассте- лив посреди хаты газеты на бетонный пол, они разложили на них снедь, хлеб, одноразовую посуду и кока-колу. По периметру наки- дали коврики, свернутые одеяла, и уселись в круг, поджав под себя одну ногу. Они так могут сидеть часами, у меня же с непривычки довольно быстро заломило в колене. Я пару раз менял ноги, а по- том уселся в позу полу-лотоса, и только тогда, скрестив обе ноги, сумел без напряга отдать должное фаршированным кабачкам и салату из свежих овощей…
Весь хипеш произошел в ночь с четверга на пятницу, накануне вы- ходного дня. В шабат никто не собирался заниматься разбором поле- тов. К своим вещам нас не допускали еще два дня. Следственная ко- миссия должна была оценить степень ущерба, нанесенного казенно- му имуществу, и вынести наказание виновникам – принять решение о дальнейшей судьбе буйных обитателей нашей камеры.
На исходе субботы трое моих еврейских сокамерников сцепи- лись в прогулочном дворике, выясняя, кто же из них ссучился. Я был вне их подозрения – они-то знали, что весь этот замут проис- ходил втайне от меня.
Да и вообще, если бы я вовремя не проснулся, то мог запросто
«крякнуть» той ночью в дыму пожара. Впрочем, я глубоко сомне- ваюсь, что эти отмороженные перцы испытывали хоть каплю вины передо мной. Когда их разборка дошла до рукоприкладства, нале- тели менты и утащили всех в цинок.
Через пару часов один из них вернулся в барак.
 
Однако евреи не хотели его пускать в хату, пока он не объяснит, почему его отпустили, а остальные по-прежнему в штрафном изо- ляторе. Теперь именно его подозревали в стукачестве. Тогда он извлек из карманного клапана на штанах узкое лезвие от однора- зового бритвенного станка, и пнув ногой в дверь камеры, куда его отказывались пускать, закричал, срывая голос:
– Я не стукач! Вы этого хотите, да?! – и начал судорожно цара- пать себя бритвочкой по внутренней стороне запястья.
Менты тут же его скрутили и вытащили из барака.
Как-то не очень убедительно все это выглядело. Думаю, что до вен он даже не добрался. Да и хотел ли? Тот, кто намерен реально вскрыться, делает это совсем не так…
Лишь в понедельник в бараке появилась следственная комис- сия. Они сфотографировали пожарище и взяли пробы с помощью какого-то замысловатого приборчика. После обеда всех моих сока- мерников привели по одному из штрафного изолятора – забрать свои вещи и продукты, купленные на кантине. Когда я попал нако- нец в свою хату, то за исключением моих личных вещей, в камере почти не осталось следов проживания кого-либо еще.
Я перенес все свое хозяйство к бедуинам, выторговав у ментов тумбочку, которую набил книгами и писательским скарбом. После чего пустую камеру закрыли на висячий замок.
Конечно, я чувствовал себя гостем и чужим, хотя все были ко мне внешне благожелательны, с пониманием относясь к ситуации, в которой я оказался. Но все же у них был свой колоритный быт, привычки и секреты, которые рано или поздно дают о себе знать и схлестываются с инородными и иноверными, когда люди разных культур и ментальностей вынуждены долго сосуществовать в од- ном помещении. И компромисс удается найти не всегда. Первый косой взгляд я уже поймал, когда, притулив тумбочку у своих нар, прилаживал настольную лампу для своих писательских занятий. Но до неизбежных бытовых трений дело не дошло – для меня эта ночь оказалась последней в бедуинской хате.
На следующий день к нам завели еще одного сидельца, родст- венника и подельника моего приятеля Хабеса. Меня нисколько не удивило, что именно в эту восьмиместную камеру завели девятого. Бедуин, естественно, пошел в хату к своим. Вопрос был у ментов: куда определить меня? Обе арабские хаты были заполнены, а к евреям – ни я не хотел, ни они меня.
 
В афраде, куда я пошел бы с великим удовольствием, тоже не было места. И тогда я уговорил отрядника и Кума, чтобы меня вер- нули в прежнюю камеру, пообещав отмыть там все от копоти, если надо, покрасить потолок, стены, двери, в общем, привести камеру в нормальное жилое состояние.
Давненько я с таким усердием не драил. Начальник отряда при- тащил ведро, тряпки, щетку, разнообразные моющие средства, и я, выпихнув на продол остатки полусгоревшего матраса, до глубокой ночи отмывал стены, шкафы, тумбочки – все, на чем лежал густой слой липкой вонючей копоти…
Отжав тряпку, я насухо протер пол, искупался в душе и с приятной усталостью уселся на стул посреди пустой камеры. Арестанты в дру- гих хатах угомонились к этому часу, и в бараке стояла тишина, кото- рую нарушал лишь стрекот какого-то местного сверчка за окном.
Один! Какой кайф!
«Хотя бы несколько дней отдохнуть от человечьей суеты во- круг», – размечтался я.
Побыть в одиночестве, именно в одиночестве физическом – для человека вещь архиважная, однако…
Письмо от Владимира Френкеля
Здравствуйте, Алексей! Наконец принялся за письмо вам. Вто- рую часть полученной рукописи я уже Зорину отправил. Он, вер- нувшись из Польши, написал мне, что еще первой не получил. На- деюсь, что не пропало. Впрочем, вы с ним на телефонной связи.
Что сказать о рукописи... У Достоевского был замысел боль- шого романа, который он условно назвал «Житие великого греш- ника». Роман не сложился, но из него вышли и «Бесы», и «Братья Карамазовы». В сущности, вы взялись за достоевскую задачу: проследить путь души, преодолевающей и собственные грехи, и соблазны окружающего мира. Причем вовсе не предопределено, что ваш герой все это преодолеет и не падет. Конечно, ваш ге- рой – alter ego, но ведь и «бесы» Достоевского жили также в нем самом. Бес сладострастия, бес «преступить» – без этого он не написал бы ни Ставрогина, ни Раскольникова. И ведь путь геро- ев Достоевского тоже неоднозначен: как-то не очень верится ни в раскаяние Раскольникова (тут не раскаяние, а скорее досада: убил, но не «преступил», значит, все-таки «тварь дрожащая»),
 
ни в искренность веры Шатова (у него вера в предназначение России, а – в Бога?), ни даже Алеши Карамазова. Но если сам Достоевский, конечно, не растлевал малолетних и никого не уби- вал, то беса национальной гордыни он так в себе и не осознал, как и национальной нетерпимости. Как написал о нем Иннокентий Ан- ненский: «И Карамазовы, и бесы жили в нем...»
Вернёмся к вашему герою. Итак, человек, вышедший из зоны, человек, на зоне пришедший к Богу, почувствовавший Христа как друга, – теперь не может решиться: что дальше? Возвращать- ся в Израиль, где почти наверняка ждет арест, или остаться в России под чужим именем, при церкви, где-нибудь в глухом прихо- де, при храме, или вообще вернуться к прежней вольной жизни, если не здесь, то в Европе, благо на интерзоне завязались свя- зи? Надо сказать, ситуация именно достоевская, но решить ее герой хочет не по-достоевски. У того герои решают и решают- ся сами, и – вы заметили? – у Достоевского нигде нет Церкви, за исключением старца Зосимы в последнем романе, да еще выки- нутой цензурой главы «У Тихона» в «Бесах». Герои много гово- рят о Христе, но как-то обходятся без Церкви.
У вашего героя иначе – он именно в Церкви хочет найти то, чего не может решить сам. Он хочет, чтобы священник его благословил
– либо на одно, либо на другое. Благое желание, но... нет ли тут стремления уйти от ответственности за собственный жизненный выбор, переложить ее на другого? И еще: герой слишком рефлекти- рует, посреди исповедального рассказа вдруг как бы смотрит на се- бя со стороны и думает: а ведь я рисуюсь, это спектакль. Может быть, и так, но если каждый раз так испытывать себя, в сущности, искушать самого себя, то можно и это саморазоблачение превра- тить в позу, в игру, и уж совсем не выбраться из психологического лабиринта. Может быть, как и советует святоотеческая литера- тура, больше доверять самому себе? Если я каюсь, то действи- тельно каюсь, а сомнения – бесовский соблазн.
Тут есть еще вот какой аспект. Уже не в первый раз у вас (да не только у вас) встречается суждение: зачем нужны священни- ки, зачем вообще этот «театр» (церковная служба), если можно встретиться с Богом лицом к лицу, исповедоваться без посред- ников, особенно в кризисной ситуации, когда душа сама рвётся к Богу, и священник тут ни к чему? Я такие рассуждения слышал не раз, да и сам соблазнялся этим, грешен.
 
Но вот что странно. Ваш герой, находясь именно в кризисной ситуации, обращается как раз к священнику, с исповедью и за благословением, и даже к мирянину – к Зарницыну, с исповедью. Ведь это о чем-то говорит? О том, что практика, необходи- мость, которую осознает душа, опровергает стройные логиче- ские рассуждения, потому что эти рассуждения все-таки от ума, а не от души.
Можно, конечно, еще добавить, что на исповеди священник – не посредник, а свидетель, исповедь принимает Бог, и Он же от- пускает грехи, да, посредством священника, которому Бог дове- рил это право. «И аз, недостойный иерей, властью, данной мне Богом...» Вчитайтесь в эту формулу, там многое сказано. На- пример, то, что и священник – не «жрец», а только человек, ко- торый может быть слабым и грешным, как мы все, но которому Бог доверил служение.
И еще то можно вспомнить, что наша жизнь не состоит сплошь из кризисных моментов, а быть христианином и прибе- гать к Богу надо всегда.
И тут мы подходим к вопросу: а нужен ли этот «театр», т.е. церковная служба, да и сами храмы?
Нет, вот такого соблазна у меня никогда не было, Господь не попустил. Может быть, потому что первое в жизни религиозное чувство, пришедшее как бы ниоткуда, чувство подъема куда-то ввысь, я испытал именно в храме, на службе, причем в католиче- ском храме святой Анны, в Вильнюсе, куда я зашел из любопытст- ва (хотя католические храмы есть и в Риге). Или потому, что, придя впервые в православный храм св. Иоанна Предтечи в Риге, уже для беседы с настоятелем, я вдруг почувствовал, что пришел домой, и ничто уже в храме не было с тех пор для меня чужим.
Я несколько лет прослужил алтарником и чтецом в храме, и это было самое благодатное время для моего духовного формирования. Именно служба, ее порядок, ее тексты и пение открыли мне исти- ну христианства более, чем ученые книги, за исключением Святого Писания. И это не случайно. Ведь именно в службе содержится ду- ховный опыт Церкви за многие столетия. Литургия, которую мы называем литургией св. Иоанна Златоуста, или св. Василия Вели- кого, или ап. Иакова, на самом деле содержит не только их духов- ный опыт, а и опыт живших до них и после них. Это как мощный аккумулятор, который нам необходим для зарядки.
 
Считаешь, что можно и без аккумулятора? Ну что ж, попро- буй. Смотри только, не разрядись.
Да, святые отшельники подвизались в пустынях, месяцами и годами не бывали на службе, это так. Но они были людьми мощ- ной веры, аккумулятор был в них самих. Куда нам до них...
Опять-таки, опыт показывает, что люди, переставшие по- сещать храм, поскольку можно и дома молиться, перестают мо- литься и дома.
Мне кажется, что духовные блуждания вашего героя обуслов- лены еще вот чем. Он попадает в ситуации, которые ему духов- но как бы не по росту. Да, жить в скиту, конечно, хорошая школа
– но впору ли она вашему герою? Это все равно как высшая ма- тематика для человека, еще не одолевшего алгебры. То же – и служить у епископа. Герой сталкивается с соблазнами в церков- ной жизни, от которых у него нет защиты, и поэтому падает. Быть просто прихожанином в обычном храме, прислуживать в алтаре, на немноголюдных вечернях научиться, скажем, читать хоть Шестопсалмие было бы для него куда полезней. Как для ме- ня – много лет назад.
Правда, и в этом случае можно замечать дурное в церковной жизни и возмущаться, обличать. Что ваш герой и делает – и подозрительно легко впадает в этот тон осуждения. Да, осуж- дать есть что. Но вот, например, даже на исповеди: не могу, мол, батюшка, у вас исповедоваться, сами вы лицемер и греш- ник. Допустим, так. Но кто же сказал вашему герою, что он ис- поведуется священнику, а не Богу?
Я не зря упомянул, что несколько лет служил в храме. По- верьте, я там видел немало и дурного, и недостойного. И тоже осуждал. Но, к счастью, у меня были хорошие наставники. Они и довели до моей мятущейся и вспыльчивой души, что мы все – христиане – братья и сестры, более того – все люди братья и сестры, поскольку мы дети Единого Бога. Т.е. мы одна семья. А когда мы видим что-то недостойное в ком-то из нашей семьи, мы испытываем в первую очередь не осуждение, а сожаление. Вот этому и надо научиться – осуждая грех, сожалеть о греш- нике. Пишу – надо научиться, поскольку и сейчас я, увы, не впол- не научился. Но хоть знаю, что надо.
И что еще надо: помнить, что святые отцы учили – мы прежде всего видим в других людях тот грех, который есть в нас самих.
 
А основа – слова Христа, что если око твое будет чисто, то и все будет чисто.
Слишком я расписался, и кажется, начинаю учить и настав- лять. Грешен, мне это не по чину.
Закончу вот каким суждением о вашем герое. У Юрия Трифо- нова есть повесть о революционерах-народовольцах с названием
«Нетерпение». Название гениальное (сама повесть – так себе). Именно нетерпение – главный враг вашего героя, явно револю- ционера по духу. Ему хочется все понять и преодолеть сразу, оттого он и падает. А нужно терпение. Совланут*!
Еще два замечания. Первое – о раввине. Он у вас обличает христианство на уровне курса научного атеизма, откуда он это, видать, все и взял. Несерьезно.
Второе – вы хотите знать, какого я мнения о вашем мнении о моих стихах. Да никакого. Каждый воспринимает стихи как хо- чет и может – а стихи как птицы, уже улетели из моего окна. Другое дело, что я бы не стал определять стихи, любые, не только мои, выдуманными двучленными определениями. Мой критерий проще: ах, зачем это не я написал!
Всех благ, Алексей, прежде всего духовных.
Владимир.

Звонки

Устроил себе сегодня телефонный день. Начал с Жоры. Он уже пару месяцев на свободе. Уехать к своим в Америку пока не получа- ется – у него по приговору, помимо срока лишения свободы, есть штраф. А если есть долги перед государством или невыплаченная денежная компенсация потерпевшим, то выезд из страны закрыт до полного погашения этого долга. У меня та же ситуация: висит 90 ты- сяч шекелей, и на них капают проценты. Платить нечем, представ- ляю, какая сумма набежит за восемнадцать лет к моему «звонку».
Жора опять не ответил – уже неделю включен автоответчик. Последние наши телефонные разговоры были недолгими и смя- тыми – я не люблю, да и не умею общаться с неадекватными людьми под наркотой. А у Жоры, похоже, это состояние непрохо- дящее со дня освобождения.
* Совланут – терпение (ивр.)
 
О моих рукописях, которые он вынес на волю, – ни слова, и я начинаю посмеиваться над своими наивными мечтами: вот тебе и публикация в Америке, Алеша!
Жаль, конечно, если я в очередной раз ошибся в человеке. Но мало ли что могло с ним случиться? Как вариант – он опять заехал в тюрьму. Надеюсь, проявится и скинет мне сообщение на автоот- ветчик. Старый монах на скиту учил меня: «Алексей, не ставь крест на человеке, пока он жив…»
Позвонил в Омск. Через Лену узнал номер телефона товарища своей молодости. Много лет мы не общались. Наша связь оборва- лась в конце 90-х, когда я, будучи в бегах, какое-то время обретал- ся в родном городе. С Серегой мы подружились еще в школьные годы, вместе гоняли мяч, и я показал ему первые аккорды на гита- ре. Дома, где у него была своя комната, мы дни и ночи напролет слушали магнитофонные записи и бренчали на гитарах, подбирая аккорды к песням своих любимых рок-музыкантов.
Людмила Михайловна, его мама, когда узнала, что меня зовут Алексей, полюбила меня как родного. Однажды, внеся к нам в ком- нату тарелку со свежеиспеченными пирожками, она приобняла ме- ня и с печальным вздохом сказала:
– У Сережи был братик, тоже Алеша. Он еще маленьким погиб. Вот теперь у нас снова в семье есть Алеша. Ты приходи к нам всегда. Музыка для Сергея стала смыслом всей жизни. Когда я учился в Питере в Театральном институте, женился там, – Сергей приехал ко мне и жил у нас. Я привел его в ленинградский рок-клуб, при ко- тором была джазовая школа, и он там занимался какое-то время. Позже, после моих израильских приключений, скитаясь нелегалом по стране, я узнал, что Серега Нейн стал гитаристом известной в Сибири группы «Пик и клаксон», которая, вместе с другой омской командой Егора Летова «Гражданская оборона», колесила по рок-
фестивалям, по городам и весям, от Питера до Дальнего Востока.
С самим Серегой поговорить не удалось. Мама сказала, что он сейчас в Питере. Обещала узнать его контактный телефон. О том, что сижу в тюрьме, я говорить ей сейчас не стал. Сказал, что пишу в Израиле книгу…
В Мордовию дозвонился раза с пятого. Поймал о. Сергия за ру- лем по дороге из своего села в Саранск к местному архиерею. Ку- сок трассы проходит по лесам и по болотам, где нет сотовой связи, и пока он проезжал по этому участку, сигнал до него не доходил.
 
Я посетовал, что так и не сумел поговорить с мордовским епи- скопом, чтобы рассказать ему истинную историю строительства храма в интерзоне. Номер телефона, который мне давал о. Сергий, ни разу не ответил.
– Может, попадал, когда он молится, или на службе какой был, – со скрытой досадой сказал в трубку батюшка, как бы оправдывая своего владыку, после того, как мы сверили телефонный номер.
В интерзону о. Сергий больше не ездит. Туда назначили другого священника. Но кое-что о жизни этого лагеря он знает.
– В церкву-то сейчас больше народу приходит, когда батюшка приезжает служить. Иностранцев развезли по другим лагерям. Много местных заехало, православные.
Да, интерзона прекратила свое существование еще при мне. Месяца за три, за четыре до моего освобождения с нашей зоны сняли статус единственного в Российской Федерации спецучреж- дения для осужденных иностранных граждан, и теперь это обыч- ная рядовая зона общего режима, куда завозят зэков-россиян, в основном местных мордвинов. Интерзоны больше нет. Мои запис- ки об этом лагере – теперь своего рода исторический документ, живое свидетельство. Пройдет некоторое время, и об этой зоне, просуществовавшей лет пятнадцать в мордовских лесах, уже мало кто вспомнит, да и вообще будет знать о том, что был такой уни- кальный лагерь в России, через который прошла масса народа из более чем шестидесяти стран со всех континентов. В архивах тю- ремного ведомства и на кладбищах интернета останутся лишь су- хие отчеты, заказные очковтирательские телерепортажи и газет- ные статьи. Понимание этого придает дополнительный стимул к тому, чтобы в живых картинках описать атмосферу и обитателей этой зоны, изнутри, глазами героя повествования, в доступной мне художественной форме показать, чем жили не только тела, но и души тамошних сидельцев.
Об этом же сказал мне сегодня Зорин по телефону: «Это не только твое художество, Алексей, но еще и документ. Все это обя- зательно надо печатать. Кстати, женщина, которую мы нашли с о. Борисовым, попала в психиатрическую больницу, больше перепе- чатывать не сможет. Однако она набрала очень много, две трети твоих рукописей уже в компьютере. По мере набора она мне от- правляла все тексты по е-мейл».
«Не от моей ли писанины у дамы крыша потекла?» – улыбнув- шись, подумал я.
 
А как я сам понимаю свое писательство?
Вот вопрос, разъяснить который пока не умею ни себе, ни Зори- ну, с которым так и не получается толком поговорить об этом. Мне не хочется выглядеть этаким раненым зверем, который зализывает свои застарелые раны, исцеляя их отвлечением и забвением. Больше всего я не желаю застрять в тисках пошлости, стать плен- ником своей незначительности, и не дай Бог плакать как баба над уже непоправимым прошлым и убогой серостью настоящего.
Я убеждён, что одним из рабочих инструментов писателя явля- ется совесть. Это внутренний голос, предупреждающий, что кто-то за нами следит. Только совесть всегда знает о совершенном грехе. Человек может забыть. Но совесть знает. Стоит только ей пробу- диться. Совесть – это тот орган, посредством которого пишущий проникает в суть вещей.
Бенедикт Сарнов писал, что художнику даны некие «вещие зе- ницы», чтобы он видел, что все жесты, поступки, действия окру- жающих его людей имеют высший смысл, ибо все происходящее происходит не только на земле, в которую закапывают мертвых. Этот высший смысл простейших движений, это «третье измере- ние» бытия – оно, в сущности, и есть предмет литературы.
Но что делать писателю, если «третье измерение» ушло из жиз- ни, и человек отныне движим только механизмом собственных за- бот? А если его, этого измерения, не было изначально у взявшего- ся за перо? Есть ли оно у меня?..
Мальшин*
В хате теперь интернационал. Целую неделю я кейфовал один, а потом мою клеть забили: бедуин, араб, два эфиопа и местные евреи марокканских и йеменских корней. Зеркало моей одинокости разбилось на семь осколков.
Бедуин и араб прожили несколько дней и ушли в открытый от- ряд, им удалось пристроиться в тюремную пекарню. На их места в тот же день завели еще одного эфиопа и бакинского еврея, кото- рый мало чем отличался от типичного израильтоса. По-русски он вообще не говорил, но мне хватило пары простых трюков, чтобы убедиться – русский язык он понимает, и очень даже конкретно.
* Мальш;н – доносчик (ивр.)
 
Эфиопы устроили драку в синагоге. Их закрыли в цинок. Потом
– шмон, и в синагоге нашли заточку. Молитвенное помещение за- крыли до тех пор, пока кто-то не признается, чье оружие. Эфиопов к вечеру вернули в хату.
Той же ночью был еще один шмон во всех еврейских камерах. В нашей нашли еще одну заточку и гашиш. Та же картина: никто не грузанулся за штырь и наркоту, и наказали всю хату, лишив канти- ны и свиданок на месяц.
Но, ко всеобщему удивлению, на следующий день всем, кроме од- ного нашего афро-израильтянина, объявили помиловку. Эфиопа уве- ли в штрафной изолятор. Все оружие и наркотики повесили на него.
Как только открыли бейт-кнессет, все мои сокамерники и кое-кто из соседней хаты собрались там, чтобы вычислить стукача. Не знаю, о чем и как они толковали, но через пару часов ко мне при- шел гонец.
– Алекс, ребята хотят, чтобы ты ушел из хаты, – помявшись, тщательно подбирая слова, сказал мне Эли и на всякий случай от- ступил на пару шагов к дверям.
Стало понятно, что эти молодые балаганисты подозревают ме- ня. Очень неприятное ощущение, надо признаться: смесь справед- ливого негодования, досады, обиды и щемящей жалости – не к се- бе, а оттого, что вынужден обретаться в таком гнилом и беспонто- вом окружении, где веры нет никому.
Я смотрел в упор на этого марокканского парнишу и отчетливо по- нимал: вместе в этой камере нам уже не жить. Я не собирался оправ- дываться или требовать от этих чудиков, чтобы они обосновали свои выводы про меня, – нет, просто настал тот день и час, когда пора бы- ло менять обстановку. Я и так уже изрядно подзадержался на этом ссыльном вокзале, где публика меняется по несколько раз за месяц. Пора возвращаться в нормальный лагерь, в барак со стабильным ук- ладом, налаженным бытом и адекватными сокамерниками.
Я прикурил сигарету, и выпуская дым прямо в лицо Эли, сказал:
– Почему ты один пришел, а? Давай, иди зови остальных, я хочу всем в глаза посмотреть.
Эли ушел, а я присел на шконку и начал составлять план своих дальнейших действий. Решение уехать из этой тюрьмы было твер- дым. Все здесь уже обрыдло мне. Сожалел лишь об одном: не бу- дет больше мидрашных встреч и бесед по душам с Давидом. Он стал мне родным человеком.
 
Впрочем, его договор на тюремное служение в качестве мела- меда* тоже вскоре заканчивается, и продлевать его он не намере- вается. Ну что ж, будем общаться по телефону.
«Первым делом подать просьбу о переводе в центр страны, под предлогам, что родственникам далеко ездить сюда из Иерусалима, – покуривая, думал я. – Бумага будет бегать по инстанциям месяца два, это время посижу в местной афраде, приведу в порядок свои за- писки об интерзоне. А может быть, и через штрафной изолятор свалю из этого лагеря. Посмотрим, как сложится сейчас разговор…»
Тем временем в камеру по одному возвращались мои соседи. Кто-то включил электрочайник, кто-то присел на шконку, а эфиопы и Эли, нервно покуривая, переминались с ноги на ногу посреди ха- ты. Все выжидательно молчали и исподлобья посматривали в мою сторону.
– Вы хотите, чтобы я ушел из хаты? – я заговорил первым. – Нет проблем. Мне в афраде будет больше по кайфу, чем в здеш- нем балагане. В тишине буду книгу свою писать. А может быть, вы решили, что это я сказал ментам про гашиш и заточки?
Задав этот вопрос, я пристально поглядел в глаза всем по оче- реди и добавил:
– Ошибаетесь! Стукач кто-то из вас, ребятки, – еще раз оглядев всех, я продолжил: – Я сегодня соберу баулы, а утром, когда придёт все начальство, скажу, что объявляю сухую голодовку, пока меня не вывезут из этой тюрьмы. Меня будут обязаны закрыть в цинок. Ну, а сейчас предлагаю выкурить трубку мира. Берёг на свой день рожде- ния, но вижу, что вы страдаете…
С этими словами я вытащил из тумбочки старый, давно пустой фломастер, и сковырнув цветную пробку, выбил из него на ладонь завернутый в фольгу гашишный камешек.
У всех присутствующих брови взлетели на лоб, а в глазах забле- стел счастливый огонек.
– Ну что, сделаете «банку» или забьем сигареты? – спросил я уже вышедших из удивленного ступора и радостно засуетившихся сокамерников.
Все расселись перед моей шконкой, и спустя пару минут заря- женные сигареты уже ходили по кругу. Курили все. Отказался толь- ко Эли, тот самый гонец.
* Меламед – учитель, буквально: обучающий (ивр.)
 
Раскумарившись и задобрев, я уже не держал ни капли зла на своих балбесов-сокамерников и смотрел на них совсем другими глазами, выискивая и припоминая что-то хорошее, милое и слав- ное, которое, конечно, замечал в каждом из них за тот небольшой, прожитый вместе, кусок времени. Мой взгляд упал на светло- коричневые ноги в разодранных шлепанцах сидящего напротив меня эфиопа.
– Ицик, а где твои шикарные кроссовки?
Этот модник любил похвастаться фирменными шмотками, не- пременно называя, что сколько стоит. Он всегда был очень хорошо одет, и если на одежде появлялись какое-то не отстирывающееся пятно или дырочка, он больше эту шмотку не надевал. Широким жестом он дарил кому-нибудь эту футболку, шорты и даже спор- тивный костюм, а сам доставал из огромного баула новую одежду. Упакованный малый. Поэтому я и удивился, увидев на нем такую старую рвань.
– А ты разве не знаешь? – хмыкнул он. – Кроссовки менты за- брали. В одном из них под стелькой и была пластина гашиша.
– Нет, я не видел, когда у тебя их забирали, – пожал я плечами, и вдруг из памяти всплыла одна странная ночная картинка.
За сутки до вчерашнего шмона я долго писал, сидя на шконке в наушниках, отгородившись от обычного балагана в хате рок- музыкой из дискмена. Часа в два после полуночи молодежь угомо- нилась, потушили свет, вырубили телик, и один за другим все ус- нули. Через некоторое время и я выключил свой ночник и улёгся, поменяв в дискмене «Queen» на Вивальди. Я лежал с открытыми глазами, слушал музыку и долго еще не мог заснуть. В противопо- ложном углу камеры краем глаза я заметил какое-то шевеление. Приглядевшись, в полутьме я увидел, как Эли спустился с верхней шконки, присел на корточки, вытащил из-под нар кроссовки, и по- крутив их какое-то время в руках, поставил на место. Потом сходил в туалет и залез обратно на свою «пальму».
Тогда я не придал этому никакого значения. Обычное дело: че- ловек проснулся, чтобы отлить. А сейчас, вспомнив этот эпизод, подумал: не эфиопские ли кроссовки «пробивал» тогда Эли? И я решил взять его на пушку.
– Слушай, Эли, а ты что, прошлой ночью хотел один курнуть, пока все спали? – обратился я к сидящему в стороне марокканцу. – Я видел, как ты нырял под шконку к кроссовкам Ицика.
 
Смуглое лицо Эли мигом потеряло загар, глаза испуганно забе- гали, он весь как-то съежился на стуле, и запинаясь, ответил:
– Не-ет, с чего это ты так решил? Я просто посмотреть хотел, какая фирма.
– В три часа ночи, в темноте?!
Все, кто был в камере, вонзились в него злобными взглядами.
– Да это ты мальшин! – первым прозрел Ицик. – А нам-то про Алекса рассказывал, дескать, он шептался с Кумом в бейт- кнессете.
Эли что-то бормотал в свое оправдание, но все уже подскочили, и один громче другого принялись осыпать его ругательствами. На- зревало праведное отмщение.
Честно говоря, я не испытывал злости к этому несчастному сту- качу. И не скажу, что пожалею, когда его будут мутузить. Давно си- жу, и уже давно понял, что на осведомительном аппарате только и зиждется лагерная система. «Кумовья» без доносчиков не могут ничего увидеть и услышать. Подсаживать в камеру «курицу» – по- всеместная практика.
Однако побить его не успели. Клацнула щеколда на двери, и в камеру вошёл дежурный офицер с надзирателем – проводить дневную проверку. Пока он пересчитывал нас по головам, Эли, сшибая по пути табуретки, выбежал на продол. В российских тюрь- мах это называется – сломился из хаты…
Когда менты ушли из барака, забрав с собой ломанувшегося стукачка, сокамерники долго извинялись передо мной и очень про- сили остаться, не уходить в афраду.
Я решил подождать этапа в своей камере и на следующее утро подал просьбу о переводе в одну из тюрем в центральном округе страны.

Письмо от Зорина

Дорогой Алексей! В третий раз перечитал ваше последнее письмо, в котором много мыслей и душевных волнений. Главное в письме, почему оно возникло, – это тревога по уходящему от вас христианству. На этом и остановлюсь. Уходящему, потому что мало людей, которые понимают вашу боль, а может, и вообще таковых нет. Понять боль другого человека, во всей ее мучи- тельной остроте, вряд ли доступно со стороны.
 
Но сочувствие, а значит, и участие со стороны возможно. Со- чувствие – тоже проявление любви. Претендовать на большее – симптом болезненного состояния. Из него выход один – сочув- ствие и помощь другому. Вы это прекрасно и сами знаете.
Вы пишете, что мне повезло встретить о. Александра. Я с этим понятием – повезло, не повезло – глубоко не согласен. У каждого события есть предпосылки и обоснования. С куста ни- чего не сваливается. Я до встречи с ним прочитал все книги, до той поры им написанные, и уже лет семь читал безотрывно Биб- лию. Так что направление уже было задано. Кстати говоря, да- леко не все его читатели становились его прихожанами.
Согласен, лучше добрый, чем набожный. Это общее место. В слове «набожный» есть негативный оттенок. Но где вы набож- ных-то встречали? В монастыре, где, кажется, недолго задержа- лись? В переписке с прихожанами Космы и Дамиана? Да, жрецы преобладают в православии, отвлекает «православный театр». Реформа давно назрела, но людей, понимающих ее жизнетвор- ность, еще очень мало, недостаточно для ее осуществления. Да и культуры православной, современно осмысленной, маловато... Все это глубоко верующие, совестливые люди давно переживают. То, что евреи издавна отрицали прозелитизм, веры своей не навязывали, тоже известно. Рав Давид в этом и прав, и честен. Другое дело – объяснять смутные места, тем самым приглушая антисемитизм. До конца ведь не приглушат. И это не христи- анство виновато, не Христос, а человеческая природа, зверски реагирующая на рождение в ней нового человека. Промысли- тельно, что вы набрели на такого раввина, воспитанного в по- томственном благочестии. Нашим бы православным у него по- учиться. А то ведь Библию за богослужением не читаем, разве что Великим постом. Такие люди, образно говоря, воспитыва- ются у ног Гамалиила, который почувствовал правду в деяниях учеников Христовых и заступился за них перед Синедрионом.
«Евреи за Иисуса» сегодня – его прямые наследники.
Вы пишете: «Главное в иудаизме – здесь и сейчас». Да, несо- мненно. До определенного времени ему были чужды помышления о потустороннем мире. Нужно было обустроить и навести по- рядок в этом. Понятие о Шеоле иудеи заимствовали у других ре- лигий, в запредельное не углублялись. Но христианство выросло из иудаизма как побег из одного корня.
 
Хотя плоды его несколько другие. Плоды уже соединены с бу- дущей, с вечной жизнью. Предчувствуя перспективу, вечную про- должительность жизни, довольствоваться устроением ее только здесь и теперь уже недостаточно. Отсеченная перспек- тива опасна посюсторонней замкнутостью. Впрочем, я плохо осведомлен, и современный иудаизм усовершенствовал для себя понятие о будущей жизни.
Я понимаю ваше положение. Уверен, что и Господь понимает.
Спрашивайте у Него, как быть. Я вам здесь не советчик.
Напомню только притчу о Лазаре. Помните, как Авраам ска- зал несчастному богачу, что у его братьев есть Закон и Проро- ки. Если не будут следовать Закону и Пророкам, то и воскрес- шему с того света не поверят. Здесь самый узел связи Ветхого и Нового Завета. Его не развязать и не разрубить.
Держитесь, и каждый раз передавайте мое братское доверие рабби Давиду.
С Богом.
Ваш А.З.

Записная книжка

Переписал начисто и отправил Френкелю новеллу «Четыре дня на воле». Любовь Игоревна согласилась печатать – набрать этот текст на компьютере. Френкель летом едет в Питер и будет не- сколько дней в Москве у Зорина. Он должен встретиться с Л.И. и передать ей рукопись. Кстати, Зорин живет неподалеку от неё, в том же районе города.
К тексту я приложил небольшую записку Зорину о сюжете. На- писал ему, что не знаю, насколько получилось, но в этой повести- новелле я хотел рассказать о том, как далось это непростое реше- ние – вернуться в Израиль и наверняка снова сесть в тюрьму на длительный, а возможно, и пожизненный срок. Все события и внут- ренние переживания главного персонажа происходят в течение четырех дней между освобождением из мордовской интерзоны и арестом в аэропорту Израиля.
По сути, это продолжение записок об интерзоне, и возможно, в перспективе эта новелла станет частью большого романа, на кото- рый я все-таки дерзнул замахнуться. Даже названия ему начал примерять: «Обет» или «Пари».
 
Но потом отмел их оба, и на ум пришла словесная конструкция
– «Шизоиада». В описанном – немало странной действительности: от беспредела и специфического одиночества в штрафном изоля- торе (ШИЗО), где я прокуковал почти год, до безумного, с точки зрения большинства обычных людей, покаянного порыва – самому добровольно вновь отправиться за решетку, пробыв на свободе лишь несколько дней.
Не написал ему, да и себе только недавно ответил на простой вопрос: а что заставило меня, человека весьма далекого от лите- ратурной деятельности и словесного художества, вдруг взяться  за перо?
Смерть. Именно смерть стала для меня оформляющим и ос- мысливающим началом жизни, не то призывом, не то советом. Идея смерти как бы открыла мне глаза и вызвала во мне какой-то неутолимый голод, жажду истинного качества, решение выбирать и отбирать верно, не ошибаясь и не обманываясь. И я начал учиться различать – что действительно хорошо и прекрасно перед Лицом Божиим, и что мне только кажется хорошим, а на самом деле лишь соблазняет, прельщает и разочаровывает. И проходя этот жизнен- ный искус, я все более и более убеждаюсь, что в жизни есть мно- гое множество содержаний, занятий и интересов, которыми не сто- ит жить или которые не стоят жизни; и напротив, есть такие, кото- рые раскрывают и осуществляют истинный смысл жизни. А смерть дает мне для всех этих различений и познаний – верный масштаб, истинный критерий.
Око смерти глядит просто и строго, и не всё в жизни выдерживает ее пристального взгляда.
В моей жизни бывали такие дни и минуты, когда я внезапно ви- дел смерть перед собой.
Ужасные минуты.
Тогда смерть, как некий Божий посол, судила мою жизнь. И вся моя жизнь проносилась перед духовным взором, как на молние- носном параде. Я слышал, как в глубине моей души всё упущенное стонет и молит о восстановлении; и сам я начинал мечтать о том, чтобы прошлая жизнь считалась прожитою «начерно», и чтобы бы- ла дана мне возможность прожить новую жизнь уже «набело». Помню, как мгновенно рождались планы новой чудесной жизни, и тут же произносились клятвы верности ей, а к Богу восходили мо- литвы о даровании новых сроков и новых возможностей.
 
А когда опасность смерти проносилась и вновь наступали тиши- на и спокойствие, я видел, что вся моя жизнь как бы разобрана и провеяна; тогда-то и был сделан один из значительных выводов в моей жизни: не всё, чем я живу, стоит того, чтобы я отдавал ему свою жизнь. И вот для того, чтобы окончательно разобраться в том, чем жил, живу, и что в реальных планах на оставшийся зем- ной отрезок жизни, наверное, я и начал писать. А тюрьма стала мне «Домом творчества».
Брага
После удаления у меня во рту остались лишь два клыка в ниж- ней челюсти, и в ней же – один запломбированный коренной. Когда зажили десны, лагерный дантист дважды снял слепки – восковые формы для изготовления зубов. На последнем приеме я сказал ему, что жду перевода в другую тюрьму, и мы можем не успеть за- кончить протезную эпопею. Врач меня успокоил:
– Алексей, можешь не волноваться на этот счет. Даже если тебя вывезут отсюда раньше, чем придут протезы, то они поедут вслед за тобой в ту тюрьму, где ты будешь находиться. Ты все оплатил. А та- мошний стоматолог сделает уже окончательную подгонку.
Конечно, мне хотелось приехать на новое место с зубами… Прошли уже недели три, как я подал просьбу о переводе. Сосе-
ди по камере пока были те же. За это время мы как-то даже сдру- жились. Они всегда звали меня в синагогу на молитву, и на шабат, когда не хватало до миньяна.
С наркотой в бараке стало туго, и местные страдальцы извелись до чертиков. Как-то вечером Ицик подсел ко мне на шконку, и заго- ворщически подмигнув, зашептал:
– Слушай, Алекс, я знаю, что русские умеют делать водку. Да- вай замутим! Я договорюсь, из пекарни нам принесут дрожжи. А что надо еще?
Выпить я любил всегда.
В своей сибирской юности, даже занимаясь спортом, я с тради- ционной легкостью поднимал рюмку в дружеской компании.
Потом была стройка, где работяги без опохмела не начинали никакой работы; армия с манящими пьяными самоволками; ле- нинградский ЖЭК с бутылочными гонорарами водопроводчикам от жильцов.
 
Там же, в северной столице, неизменный портвейн в студенче- ских тусовках с артистами, художниками и музыкантами во время учебы в Театральном институте. Ну, и конечно, штопорные загулы моей нелегальщины, когда скитался по всей России в поисках при- станища душе. Выпивка довольно долго была для меня необходи- мым способом поиска момента истины в обстоятельствах, в кото- рых находился, и в отношениях с окружающими меня людьми. Я искал истину в вине, как Омар Хайям когда-то:
Трезвый, я замыкаюсь, как в панцире краб, Напиваясь, я делаюсь разумом слаб.
Есть мгновения меж трезвостью и опьянением, Это – высшая правда, и я – её раб.
Опасный способ. Я бы наверняка утонул в этом пьяном болоте, если бы не тюрьма…
Принесенные дрожжи я равномерно разделил на шесть бакла- жек из-под кока-колы, засыпал в них сахар и залил теплой водой. Укутал баклажки тюремным одеялом и засунул в баул. Погода стояла жаркая, и за неделю бражка должна была свое отгулять.
Но до самогонного процесса дело не дошло. Кто-то нас все-таки сдал. На пятый день брагу отшмонали. Только за ней менты и пришли рано утром, еще до утренней проверки, больше не искали ничего.
Чтобы не наказали всех и не вынесли из камеры телевизор и электроприборы, я сразу сказал ментам, что это моя затея. А они и без моего признания уже не сомневались, что из всех обитателей этой хаты только русский мог замутить алкогольную тему. Мест- ные, арабы и бедуины, всегда довольствовались лишь наркотой.
Ближе к обеду меня выдернули из камеры на суд в кабинет за- местителя начальника тюрьмы по безопасности. Постановление о взыскании было уже выписано заранее. Мне нужно было только расписаться в бумагах. Кроме обычного наказания – месяц без кан- тины и без свиданок, – зам. начальника добавил мне еще семь суток штрафного изолятора. Правда, арест на деле оказался условным.
– Иди собирай вещи. Через два часа у тебя этап в «Римоним», – несказанно удивил меня майор после того, как я оставил свой ав- тограф.
Дождался!..
«Другая тюрьма, новые люди, жизнь продолжается», – как об очередном приключении, думал я, закинув баулы в п;сту.
 
ОТ АВТОРА

Книга эта создана в общении по телефону. Редкий случай, когда автор надиктовывает текст, а на другом конце абонент записывает и потом его набирает на компьютере. Вначале даже хотел озагла- вить мой труд: «Как мы с Владимиром Френкелем книгу писали».
Именно благодаря Владимиру и его истинному литераторскому братству рукопись приобрела печатный вид. Около года главу за главой он под мою диктовку набирал тексты, попутно делясь свои- ми впечатлениями и замечаниями, что во многом помогало мне выдерживать стиль, форму и сюжетную линию.
Ну и, конечно, не было бы этой книги без еще одного значимого для меня телефонного знакомства, – это Евгений Минин. Он сде- лал макет книги, подготовил ее к печати и вдобавок отослал руко- пись этого романа в Россию, в редакцию литературного журнала
«Урал», где часть его была опубликована. Мне, пожалуй, впору на- звать Евгения Минина своим «крестным отцом», ведь именно он четыре года назад первым отважился напечатать мое зэковское художество в журнале «Литературный Иерусалим», главным ре- дактором которого является.
Также благодарю протоиерея Александра Борисова, моего дру- га детства Павла Пижуна и своих соузников, оказавших мне фи- нансовую поддержку в оплате типографских работ: Алексея Шев- ченко, Джамиля Алиева, Аркадия Гадишева, Владимира Исраило- ва, Дмитрия Пшикова, Алексея Клима, Евгения Гаврилова, Эдуар- да Ершова, Александра Фарберова, Игоря Давидова, Романа Бро- довского, Сергея Сидорова, Виталия Погосова.
 
ОБ АВТОРЕ

Алексей Гиршович родился в 1966 году в Сибири, в Омске. Учился в Театральном институте в Ленинграде.
В 1990 году репатриировался в Израиль.
Будучи обвиненным в уголовном преступлении, уехал из Израиля в Россию по чужим документам. Прожил в России 19 лет. За преступле- ние, совершенное в этот период уже в России, отбывал наказание в лагере для иностранных граждан – так называемой интерзоне.
Освободившись, принял решение вернуться в Израиль.
По прибытии в 2010 году в Израиль был арестован и судим по тому делу, из-за которого покинул страну 19 лет назад. Отбывает наказание в одной из израильских тюрем.
В заключении начал писать автобиографическую прозу, используя свои дневниковые записи, сделанные в России.
Постоянный автор журнала «Литературный Иерусалим» (Израиль).
В 2022 году – публикация также в журнале «Урал» (Россия).
В Израиле вышли книги: роман «Шизоиада» (Иерусалим, 2019, изд. «Филобиблон»), сборник рассказов «Опасная книга» (Иерусалим, 2020, изд. «Евгарм»), повесть «Раздрай» (Иерусалим, 2021, изд. «Ев- гарм»).
 





СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие 3
Первый год 5
Второй год 89
Третий год 175
От автора 264
Об авторе 265