Дорога в родной дом

Моросило. Было мокро и ветрено, и оттого так хотелось быстрее оказаться дома.

Весна в этом году была необычайно ранней. Она вначале обрадовала солнечными днями, но в этот день сменила свою милость на гнев. И вот с утра и до ранних сумерек мелкий ситник и северный ветер терзали одинокого путника. Небо от края до края было затянуто серыми тучами, отчего веселый еще вчера пейзаж стал печальным, словно лицо старика, намедни схоронившего свою старуху. А путник все шел и шел, потому что до наступления темноты надо было добраться до дома, так как ночевать в поле, даже если забраться в стог соломы, ему не хотелось. Только от одной этой мысли становилось зябко. Он поправил мешок с инструментом, висевший за спиной, и, несмотря на то, что дорога под ногами стала скользкой и жидкой, рискуя поскользнуться и упасть, ускорил шаг. Благо, что ноги его были обуты в добротные сапоги, надетые на шерстяные носки, вязаные его женой долгими зимними вечерами.

Он поднимался на холм. Там, внизу, раскинувшись на берегу небольшой речушки, стояла его деревня.

В домах уже зажигали огни и топили на ночь печи. Дым, подхваченный ветром, стелился по вскрывшейся раньше обычного речке. Еще три версты, и он дома. Там его ждут жена и сын. Он несет сыну большой кусок сахара, который настоятель дальнего монастыря, куда его позвали подлатать крышу, передал ребенку. Сахар он надежно, чтобы не промочил дождь, завернул в оберточную бумагу и положил во внутренний карман кафтана.

Вечером, когда он закончил работу и поужинал с монашеской братией, забеспокоился. Он ушел бы домой на ночь глядя, будь сейчас лето, так как уже соскучился по жене и сынишке, который делал первые шаги изучая избу: от стола до кровати, от кровати до лавки, от лавки до печки, но ничего не поделаешь - с природой не поспоришь. Ему определили кровать в пустующей келье. Он долго лежал без сна, вспоминая женины глаза голубые, как небо в погожий день, и всю ее, такую красивую - русской солнечной красотой, сына, унаследовавшего от матери такие же как у нее, небесно-голубые глаза и ямочки на пухлых щечках.

Он остановился. Запустил руку в карман, проверил на месте ли деньги, что ему заплатили за ремонт крыши. На месте. Проверил, не размок ли сахар. Нет, не размок. Дом все ближе. Он уже представлял улыбки на родных лицах, и от этого ему стало вдруг как-то теплее.

Вот и первая изба. Его дом по счету седьмой с этого края. Дымок над крышей. Он открывает дверь, дохнуло теплом. Жена стоит у печки, оборачивается, в руках ухват. Только что она поставила в печь чугунок. Печь жарко пылает, на столе самовар. Сынишка удивленными глазами смотрит на него, не узнав вначале, а после, признав, на неверных еще ножках засеменил к отцу, стаскивавшему с плеч мокрый брезентовый плащ. Он достает из кармана сахар, завернутый в клочок оберточной бумаги, разворачивает, протягивает сыну, тот обеими ручками хватает его и подносит ко рту.

И так явственно ему представилось все это, что он не заметил, как прошел оставшуюся часть пути, взялся за дверную ручку, раскрыл дверь, и слегка пригнувшись, чтобы не ушибиться о дверной косяк, вошёл в родной дом...