Му-му
Первое, что пришло в мою голову, когда я очнулся и кое-как сообразил, где нахожусь, было то, что у меня наконец появился маленький шанс. И я никоим образом не должен его упустить.
Ведь как ещё выкарабкаться из этого цирка с конями, который именуется советской армией периода полураспада? Конями тут служили новобранцы, а наездники — безразличные, всё чаще пьяные офицеры. Занятые только одним: как на жалкое довольствие прокормить свои семьи. А чем занимается и как выживает вчерашнее пополнение — им было абсолютно плевать. Нас по-хозяйски передали дрессировщикам в ласковые и заботливые руки старослужащих Т;ской дивизии.
Громкое имя части, славный боевой путь, близость к столице — ничем себя не выдавали. И, как в любой глубинке умирающей империи, у нас процветала махровая дедовщина. Три с небольшим месяца на службе любимой советской родине запомнились мне зуботычинами, издевательствами и нестерпимым желанием спать. И особенно — жрать.
Собственно, из-за этого я и оказался в военном госпитале. А случилось всё банально. Нас с приятелем, обычным «духом», — имени его я уж и не упомню — поставили в наряд по столовой. По заведённому порядку в конце дежурства мы выносили бачки с помоями в подсобное хозяйство. И вот приятель, потеряв голову от голодухи, набросился на один из баков и начал запихивать в рот содержимое, как отощавший пёс. Я отгонял его грубой силой и уговорами, предупреждал: за такое «деды» могут забить до смерти. Бесполезно. Он продолжал, как хомяк, набивать рот этим дерьмом, глотая почти не жуя. Подняли мы невообразимую возню. Нас услышали на кухне — и последнее, что я помню: сильный толчок в спину, полёт и удар башкой обо что-то, похожее на стопку кирпича у строящейся пристройки к столовой.
С трудом разлепив затёкшие синевой глаза, я увидел над головой палку с перекладиной. Очень похожую на крест.
— Так, ну вот и всё, похоже… Ан нет, кажись, ещё побарахтаюсь. Больничка.
На концах перекрестия, как рога, материализовались перевёрнутые вверх дном бутылочки с жёлтой и прозрачной жидкостями. Из левой вниз сочилось нечто, прерываясь наполненной колбой. С её верхней части раз в секунду срывалась капелька цвета утренней мочи и плюхалась куда-то. Что было дальше — вне зоны моего затуманенного обзора. Как ни пытался я перенастроить картинку и узреть, что там внизу, — ни черта не выходило. Я махнул рукой и, чтобы снова не съехать в кому, начал потихоньку мараковать план дальнейшего функционирования.
Путного ничего не придумал. Зато жутко хотелось в туалет. Я напрягся, чтобы позвать кого-нибудь, уже открыл рот — и тут же поперхнулся рвотой, пришедшей, как мне показалось, из мозжечка, вместе с дикой головной болью. После чего провалился в другой мир — из рваных картинок прошлого, будущего и ещё черт знает каковского, с яркими вспышками боли и острой нехваткой воздуха. Потом всё неожиданно успокоилось, и я снова уснул, пустив всё на самотёк. Включая мочевой пузырь.
Не помню, во сне это было или позже, но, барахтаясь в тёплом вонючем море — очень похожем на анапское из моей незрелой юности, — кое-какой план я всё-таки наметал. И вот уже полтора месяца я молчу. Ну, не совсем молчу, как рыба: на все вопросы отвечаю раздражённым или весёлым, по обстановке, мычанием. Ответы при этом проговариваю про себя — в основном, чтобы разобраться самому: я всё ещё нормальный или окончательно двинулся? И не оставляю слабую надежду на добрых советских докторов. Может, они таки вынесут вердикт о моей комиссации из рядов несокрушимой СА.
Ну вот, я и домычался. Завтра меня из военного госпиталя — имени безусловно славного, хотя я понятия не имею, кто этот ваш Бурденко, — переводят в ЦМОКПБ (расшифровывать не буду, кому интересно — Яндекс в помощь) для дальнейшей реабилитации. Там я должен несомненно таки весело, в обществе дураков, провести какое-то время. А потом — ВВК, которая окончательно установит мою вменяемость и вероятную пригодность к службе в вооружённых силах издыхающего, как чумной пёс, СССРа.
Очень хорошо помню тот день. Рядом на кровати сидит мама и кормит меня с ложки чёрной икрой из гранёного стакана. Не обращая внимания на алчные взгляды таких же стукнутых, что сидят и лежат по соседству. Это был первый и, без сомнения, последний раз в жизни, когда я ел чёрную икру столовой ложкой. Милая моя мамочка, как ты тогда умудрилась её достать, когда в магазинах не было уже ничего, кроме молока, хлеба, постного масла и бормотухи? Ума не приложу. Я ел эту чёртову икру и мычал от удовольствия — стараясь не выдать даже ей, что я решительно нормальный. Опасался спалиться.
Первый день в дурдоме запомнился прежде всего вот чем. На входе у меня отобрали все вещи, собранные мамой, включая наручные часы и кипятильник. Оставили только толстенную книжку Абай.
Старый санитар взвесил её на руке и уже хотел отложить в сторону, по опыту прикидывая (шаман, однако), как я в порыве буйного гнева хреначу этим литературно-поэтическим двухтомником по чьей-нибудь не приглянувшейся мне башке. Но тут маленький шустрый вертухай достал из сумки складной ножик, и они вместе брызнули дружным смехом. После чего первый санитар, продолжая ухмыляться, сунул книгу мне в руки:
— Читай, шутник. Только без спецэффектов — публика тут и так нервная.
Дальше меня отвели в ванную, раздели догола и основательно помыли, не исключая интимных мест. Так тщательно, что я на секунду засомневался: не готовят ли меня к кремации, а не к заселению. Но мне выдали больничную пижаму и проводили в палату — как выяснилось позже, надзорную.
Восемь железных коек. На спинках — мягкие матерчатые ремни, свисающие вязками; их назначение нетрудно было догадаться даже новичку. Возле каждой койки — тумбочка. Моя — крайняя справа у двери, ближе к сортиру, что естественно, как новичку. Свет пробивался сквозь два зарешёченных окна, что для того времени показалось мне необычным и сразу бросилось в глаза. В остальном — как в обыкновенной больничке: довольно чисто и опрятно.
Возле палаты днём и ночью дежурил санитар. Непременно мужчина, довольно доброжелательный и вежливый — впрочем, как и весь персонал отделения. Хотя при нужде вся эта доброжелательность улетучивалась мгновенно, будто кто-то щёлкал выключателем переключая надписи с «Режим: терпимость» на «Режим: агрессия»
Пациентам надзорной разрешалось выходить в коридор только в туалет и курилку. Дежурный следил за этим добросовестно и пресекал попытки прорваться на волю. А вот посещения из других палат не возбранялись — что, как я вскоре убедился на своём опыте, было не самой верной идеей администрации. Видимо, кто-то там искренне верил, что психи очень любят общение.
Заехал я в палату в послеобеденное время и не без удовлетворения обнаружил на тумбочке приличный обед из трёх блюд и очень вкусного московского хлеба. Подошёл ко всем лежальцам, промычал приветствие и поздоровался за руку. После чего получил от местного шутника — некогда актёра одного известного московского театра, доставленного сюда прямиком после покушения то ли на жизнь, то ли на честь худрука, — погоняло Му-му. Оно развеселило всех. Включая меня.
Я молча сел на кровать и с удовольствием приступил к трапезе: из-за переезда не успел позавтракать. Продолжая изображать плохо соображающего и потерявшего память. Перекусив, собрал тарелки и вышел в коридор, где меня перехватил Сергеич — так звали санитара. Он забрал посуду и молча указал обратно на кровать. Я послушно вернулся, лёг, раскрыл Абая и углубился в чтение.
Чушь, конечно, голимая. Но от безделья — общаться с соседями я пока воздерживался, соблюдая самостоятельно выработанную легенду стукнутого дурачка, — решил добить хотя бы первый том злосчастного романа. О нелёгкой жизни то ли казахского, то ли киргизского акына Кунанбаева. Напичканного, как коровья лепёшка непереваренным силосом, его же стихами типа «Одна палка, две струны, я хозяин всей страны».
Тем не менее зачитавшись, я и не заметил, как ко мне подошёл верзила не из нашей палаты — с типичным лицом носителя лишней хромосомы. Он присел на мою кровать и, шепелявя и брызгая слюной, пробормотал невнятное приветствие. Живенько поинтересовался, кто я и как меня зовут, положив мне чуть выше колена огромную потную лапу. Я осторожно убрал её — мало ли чего ждать от здешних пассажиров — и попытался подняться. Но верзила удержал меня, упёршись лапой в мою тщедушную грудь, и настырно продолжал допытываться, что я читаю.
Я с надеждой посмотрел на соседа напротив — парня лет тридцати по имени Андрей. Напрасно: тот улыбался во всю физиономию и со знанием дела наблюдал, чем это закончится. Когда верзила снова положил руку мне на ляжку и начал её страстно поглаживать, я не выдержал и от страха со всей дури зарядил тому по щам моим Абаем. Даун так резко отпрыгнул, что поскользнулся, шлёпнулся на пол — и резвым кабанчиком умчался из палаты.
Андрей разразился хохотом. Остальные даже не повернулись. Через секунду в проёме двери возникла недовольная рожа Сергеича:
— Ну, что тут у вас стряслось?
Палата молча лежала по койкам, как ни в чём не бывало. Лишь сосед справа, Николай Николаевич, поднял от подушки заспанное лицо и тихо промычал:
— Всё нормально, тихий час у нас, Сергеич, спим.
И тут вся палата дружно посмотрела на Николая Николаевича. Успехи советской психиатрии были налицо.
Впечатляющий ответ от овоща, который, как я узнал позже, регулярно звонил дочери домой, дёргая дверную ручку и восклицая: «Ирина, аллё!»
Я нервно подумал: «Да, ситуация. Не хрена себе „нормально“. Пять месяцев с переменным успехом боролся за выживание — а тут в первый же день приходится отстаивать ещё и девственность. Похоже, тут покруче, чем в Т;ской дивизии, будет».
Я опять раскрыл книгу, хотя читать расхотелось. Меня сильно подколбасивало, но выдать себя было нельзя — я чувствовал на себе пристальный взгляд Андрея. Спинным мозгом понимал: кое-какой авторитет я уже заработал. Мало ли, пригодится. Психушка — она и есть психушка.
Но, как выяснилось позже, опасения за мою пока девственную задницу были напрасны. Если не считать процедуры под названием «клизма» — её, к моему удивлению, применяли регулярно и ко всем без исключения.
Валера — так звали верзилу — оказался простодушным и тихим, как все дауны, даже трусоватым Божьим творением. Озабоченным отсутствием в жизни женщин. Он повсюду таскал маленький портативный приёмник в кожаном футлярчике с ремешком через плечо. Слушал сам и предлагал всем желающим все тогдашние музыкальные программы на средних волнах. Старался занять себя работой и первым спешил на помощь — особенно когда в отделение привозили буйных пассажиров. Был чемпионом отделения по собиранию коробочек в трудотерапии и непревзойдённым чемпионом по ночному онанизму — пыхтением мешал спать всей палате.
Больше всего меня порадовало другое: обиды за оплеуху Валера не держал. Видимо, просто забыл. Видимо, так устроен мозг у даунов — помнить только хорошее. Но это не точно…
Ночь прошла спокойно. На второй день меня вызвали к завотделением — высокому крупному мужику, больше похожему на ветеринара, во всяком случае по обращению со мной. Имени его я не запомнил: кажется, Борис, но это не факт. Вместе с назначенной мне лечащим врачом — старушкой лет восьмидесяти по имени Лариса Константиновна — он провёл мой первый медосмотр уже в качестве псих-больного.
На все вопросы я, как обычно, кивал и улыбался, хорошо войдя в роль придурка. Докторов в основном интересовали мои страхи. Они долго перечисляли фобии из своей практики, и на каждую я добросовестно кивал, улыбался и мычал. Сильнее всего отреагировал на страх смерти — тут даже немного всплакнул, стараясь не переиграть. В общем, ничего особенного, как мне показалось, я не добился. Но кое-какие записи в дело легли. Док измерил давление и пульс, послушал лёгкие, отметил сильную худобу и кучу остаточных синяков на груди. Армейским дедам очень нравилось бить нас «в душу», особенно дагам. После чего отпустил с миром. Незадолго до обеда меня перевели из надзорной в обычную палату — видимо, сочтя неопасным. Оставалось набраться терпения и ждать заветной комиссии.
Народ в отделении подобрался покладистый и дружелюбный. В первый же день меня, как новенького, одарили кучей подарков — в основном поделками из капельниц: всевозможные чёртики и золотые рыбки. Любопытно было, как народ ухитряется их производить при тотальном запрете на всё колюще-резательное. Позже выяснилось: у каждого мастера в спичечном коробке припрятано лезвие от безопасной бритвы. Им всё и вырезалось.
Из пятидесяти пациентов настоящих дураков было человек десять, не больше. Половина остальных — такие же, как я: косили кто от армии, кто от тюрьмы. Вторая половина — алкаши на передержке в ожидании торпедо или врезки. А это были ещё те перцы. Осознав, что оставшуюся жизнь придётся провести в сухую, они весь отведённый месяц напоследок бухали как не в себя. Годилось любое пойло, способное задурманить сознание — в основном двухсотграммовые «спутники блаженства» из тройного одеколона, розовой воды и огуречного лосьона. Пустыми бутылочками были завалены все скверы под окнами корпусов. Во дворник приносили их в отделение — о них расскажу позже — и пили в туалете, без воды и закуски, прямо из узкого горлышка. Во что трудно поверить, пока не увидишь своими глазами.
Но и после передержки бывших бражников и синеву ждал сюрприз. Поздний Союз экономил на всём, включая дорогостоящие препараты: капсулу с лекарством зашивали в дряблую задницу не каждому, а лишь одному из пяти. О чём честно сообщалось на собеседовании у заведующего. Так, с моей подачи и острого языка Актёра, его и стали звать Ветеринаром. Только представьте: человек месяц бухал напоследок, а тут, понимаете, у него в жопе ещё и пустышка может оказаться. Толк от процедуры, полагаю, был нулевой: один из пяти, приняв на грудь, умирал, один от страха сходил с ума, пополняя отделение новыми дураками, а трое через короткое время начинали бухать как обычно. Но это чисто мое мнение.
Были и другие бедолаги — те, в чьей жизни случилось нечто очень страшное. Воспоминание об этом превращало вроде бы нормального человека в дурака. Для них применялась методика с препаратами диабетиков: человеку ставили укол инсулина, кубов по пять, фиксировали на койке, и он несколько часов висел на вязках. Резкая потеря сахара, видимо, вызывала жуткие галлюцинации, в которых несчастный барахтался, не контролируя себя. Наверное, умные головы рассудили: клин клином вышибают. Затем «исцелённому» вливали глюкозу и возвращали в реальный мир. Насчёт «полностью» — не уверен: некоторые и спустя время казались мне одной ногой в параллельной реальности. Всё отделение панически боялось десятой палаты, где и проводилась эта, по тем временам экспериментальная, процедура. Когда меня определили именно туда, шутливых соболезнований не было конца. Особенно от Актёра:
— Ну чё, Му-му, скоро и не вспомнишь, в каком телятнике родился. Зато потом всем будешь рассказывать: «Я в психушке был — это круче, чем стройбат!»
Зачем Ветеринар поместил меня в десятую, трудно сказать. Повода я вроде не давал и ни на что не жаловался. Видимо, из госпиталя что-то просочилось об издевательствах над «духами», включая мои синяки. Или моя физическая травма показалась ему менее серьёзной, чем душевная. Не знаю. Бог миловал — из-за низкого сахара процедуру мне так и не назначили. Но в «блатной палате», как её ещё звали, оставили до конца так называемого лечения.
Кстати инсулина я чудом избежал, а вот пытка лекарствами была предопределена. Их насыпали горстями в непотребных количествах — после завтрака, обеда и ужина, умудряясь впихивать не впихуемое ещё и на ночь. Последствия не заставили себя ждать. Не говоря уже о том, что творилось в головах, многие пациенты тратили на простое мочеиспускание по двадцать минут и больше. Объясню, как понял это потом. От избытка транквилизаторов задурманенному мозгу казалось, что приказ пописать уже отдан и тело его выполняет. А на самом деле организм только-только получил команду поднять задницу с постели, стула или от экрана телевизора и направить тело в туалет. Мозг, уверенный, что дело сделано, отправлял его отдыхать обратно. А организм, с трудом дотащивший расслабленное туловище до писсуара, никак не может понять, почему мозг не даёт приказа расстегнуть ширинку. И долго-долго тупо смотрит мутным взором перед собой, не понимая, какого хрена он тут вообще делает. Так в несоответствии и проходит время. Поэтому большинство сидящих на транквилизаторах первое время ходило в обсосанных штанах — пока организм не подтянется за мозгом. Ну или мозг за организмом. Я не специалист. Да ещё и понос, начавшийся тогда, преследовал меня потом долгие годы.
Новички по неопытности пытались прятать таблетки за щекой, глотая одну воду. Их быстро раскрывали и ставили на контроль, а за повторное нарушение переводили на сильнодействующие внутримышечные препараты — очень болезненные. Желание мухлевать пропадало после этого навсегда. Иногда Ц;л или Ф;м прятали нарочно: чтобы потом предложить торчкам или тем, кто, словив белочку, боялся пить спиртное, но всё же хотел познать непознанное. Таким помогали специалисты экстра-класса, умудрявшиеся спрятать с десяток таблеток за гланду. Одним из таких чародеев был наш Валера: как его ни шмонали, у него всегда находился запас колёс для страждущих расширить своё — суженное стенами, окрашенными в приятные глазу полутона, — психушки сознание. Где он доставал и прятал таблетки, осталось для меня загадкой.
Первым, кому я решил открыться, был Андрей. Нет, не потому, что он казался симпатичнее других, — просто надо было с чего-то начинать. Это был старый и опытный клиент скорбного дома, плотно сидевший на колёсах и косивший уже не первый раз: сначала от армии, теперь от тюрьмы. Из разговоров я понял: дела у него неважные, и он ускоренно готовит себя к лишению свободы — старательно расспрашивает и запоминает опыт пациентов, прошедших эту школу. Однажды, присутствуя на очередном уроке, который Андрею давал старый сиделец, я узнал прелюбопытную деталь. Оказывается, зеки относятся к чужой заднице очень предвзято, но это нисколько не мешает ей работать обычным зековским кошельком: многое, что доставлялось на зону, проходило в прямом смысле через жопу.
Вскоре Андрей меня отшил, пояснив, что времени на пустые разговоры у него нет. Но напоследок дал дельный совет: если надеюсь выйти отсюда хотя бы мало-мальски нормальным, покажи лечащему врачу, что его труды приносят результат. Иначе всё кончится плачевно. Этим я и воспользовался: через месяц начал нормально общаться со всеми в отделении, включая медработников. Впрочем, это нисколько не помешало Ларисе Константиновне продержать меня ещё пару месяцев до ВВК.
Шизофрения — болезнь коварная. Поначалу я по неопытности старался чаще попадаться старушке на глаза, показывая свою нормальность. Но вскоре понял: здесь всё не так, как в обычном мире, — любое твоё действие может сойти за отклонение. Дружелюбен со всеми, здороваешься, общаешься — плохо, слишком навязчивый. Проходишь молча мимо, слушаешь музыку один, много читаешь, не ходишь в трудотерапию — тоже плохо, замкнулся в себе. И так во всём. Когда я заметил, что доктор начала меня избегать, сменил тактику и постарался пропасть из поля её зрения. Благо к тому времени у меня появилась подружка из соседнего женского отделения.
А случилось всё, как обычно и бывает. Окончательно охренев в замкнутом пространстве под двойным ключом — было зимнее время и гулять не выпускали, — я разстарался и доказал персоналу, что иду на поправку. И напросился-таки в дворники. Это такие более-менее вменяемые человек пять-шесть из отделения, которых посылают на несложные поручения: убрать помойку и территорию под окнами туалетов, отнести утром анализы в лабораторию, доставить из пищеблока хавчик, а из ЛТП, что на территории больницы, — коробочки для трудотерапии. И прочую ерунду.
Девочка была моя ровесница. Звали её Лена, фамилия, как сейчас помню, Субботина. Познакомились мы в столовой. Она тоже была из дворников, со своим кругом обязанностей. Я, как джентльмен, помог ей погрузить на телегу бачки в женское отделение, а она в благодарность пригласила меня и моих корешей на, типа, «дискотеку». Её они выпросили у своей заведующей скрасить скудный больничный досуг — что, как я понял, и не возбранялось. Договорились на том. Тем более я предложил более современный магнитофон — он уже появился у меня благодаря маме — и кучу новых кассет.
С этим магом связана история о том, как я вылечил одного шизика с погонялой Итальянец. В восьмидесятых была мода на ритмическую гимнастику, и я каждое утро в комнате отдыха собирал компашку из трёх-четырёх психов. Мы весело подражали дамам из телевизора, тряся жопами — по-другому это не назвать. В будни у теледив был выходной, и мы проделывали то же самое просто под магнитофон. Отделение об этом знало, и никто не возражал. Так вот, этот шизик не выносил никакой музыки: ни народной, ни современной, ни шансона. Демонстративно затыкал уши, делал страдальческое лицо и уходил в палату, едва заслышав из телевизора малейший намёк на песню. Но, что удивительно, итальянцев он почему-то обожал — в любом виде. Отсюда, стараниями всё того же Актёра, и погоняло. Ну дурак, ничего не поделаешь. А у меня была небольшая коллекция итальянцев, и Итальянец ходил за мной повсюду, как прибинтованный:
— Му-му, ну пожалуйста, включи итальянцев.
Как-то я его спросил:
— Почему итальянцы тебя не раздражают, а всё остальное слушать не можешь?
А он же псих и признаться не может. И начинает, как многие шизики, фантазировать что-то сильно умное:
— Потому, дескать, что только они — профессиональные музыканты и певцы. А остальные — шелупонь подзаборная: ни голоса, ни техники вокала, ни музыки.
— То есть великие английские, австралийские и американские группы — это, по-твоему, шелупонь? — парировал я, назвав самые известные зарубежные хард-команды.
Итальянец озадачился. Потом говорит:
— Ну, нет, конечно. Просто по нашему радио и телевидению ничего не показывают. Вот их бы я послушал с удовольствием.
— Хорошо, — говорю, — докажи.
И включил на магнитофоне самую известную композицию AC/DC с Боном Скоттом — кажется, семьдесят второго года. Кто в курсе, тот знает: какофония для нормального слуха ещё та. Сбежалось всё отделение, включая медперсонал. Если бы у Итальянца и впрямь всё было так плохо с восприятием музыки, как он изображал, выскакивая из комнаты отдыха, как ошпаренный, стоило включить телевизор, — у него бы из ушей потекла кровь. А он сидит себе как ни в чём не бывало. И ещё, сука, улыбается. Убеждён: возможно, поэтому Ветеринар так легко отпустил нас на дискотеку к женщинам. Всё-таки благодаря моей методе шизофреников в отделении стало на одного меньше. Но это не точно.
Мы с Леной танцевали весь вечер. Это было нечто: глаза, волосы, попа, грудь, руки… Нет, насчёт рук я перегнул. Руки были ужасные. Кисти от ладоней до локтей были исполосованы в мелкую соломку. Складывалось впечатление, что Лена не пожелала дать своим спасителям-докторам ни единого шанса на успех — за что её, видимо, и определили в психушку. Раны ещё не зарубцевались и на ощупь, и на вид напоминали стиральную доску. Помните, раньше такие висели в каждой ванной.
И вот её восхитительные покалеченные руки у меня на плечах — точнее, на шее, и ужасно корябаются. Я обнимаю хрупкую талию. На магнитофоне в очередной раз зажевало кассету, распутывать лень, и Актёр, сев за фортепиано — стоят такие почти в каждой комнате досуга, — играет что-то из Битлз.
Лена полушёпотом:
— Так я и не поняла: как тебя зовут-то?
— Му-му.
— Это как, Му-му? Это фамилия что ли? Имя-то у тебя есть?
— Зови Му-му. Я уже привык.
Лена откидывает голову, лучезарно улыбается, смеётся и продолжает кружиться. Уже в голос:
— Да ну тебя, дурак ненормальный.
— Тише, тише. Лариса Константиновна услышит — и я останусь тут навсегда.
Лена прильнула и шепчет на ухо:
— Ну и оставайся. Я буду тебя навещать.
— Не могу, у меня семья разорится. Мама почти каждый день приносит одни деликатесы, говорит: очень сильно отощал. Мне уже есть стыдно.
Я прильнул ближе — тоже шепчу ей на ухо:
— Можно я тебя поцелую?
— Нельзя. Пока не поправишься.
— Так я уже.
— Что — уже? Поправился?
— Да.
— Так как тебя зовут?
— Му-му.
Лена снова повышает голос:
— Дурак.
— Т;с-с-сс. Тише. И справка скоро будет.
Боже, как же она пахнет. Как же хорошо. Мои губы ищут её — и находят…
— Так, мужчины, закругляемся! Время. Пора к себе, быстро по коечкам…
В дверях комнаты досуга женского отделения под номером три, так невовремя, появляется добрая, но строгая нянечка Муза Михална. Пришла за блудными мужами, которые на сегодня — как никогда ранее, по уважительной причине, а именно болезни головы, — почувствовали себя свободными.
Обычное утро следующего дня. Отдежурив во дворе, выхожу на зарядку. В комнате досуга никого. Включаю магнитофон — на кассете что-то дискотечное из позднего Бони;М. Настроение шикарное: вчера поцеловал Лену Субботину, и она явно была не против. Уверенно поднимаю над головой увесистое кресло и начинаю осторожно приседать. Один. Два. Три…
В комнату заходит новенький — парнишка плюс-минус мой ровесник — и с удивлением смотрит на процесс. Ну да, зрелище двусмысленное, картина маслом: утро в сумасшедшем доме, придурок с креслом на башке. Парнишка осторожно обходит меня справа и начинает разминаться. С придыханием интересуюсь:
— Карате занимаешься?
— …
— Ну, я в том смысле, что движения очень знакомые. Мне как-то пацаны во дворе показывали.
Реакция — ноль. Парнишка повернулся спиной и продолжает разминку. Но я настырный:
— Ты что, глухой или дурак?
— Нет.
— Что «нет»? Не глухой?
— Не глухой. А дурак или нет — диагноз не подтверждённый.
— А чё молчишь тогда, когда к тебе обращаются?
— Слушай, чё пристал. Я нахожусь в дурдоме. Какой-то псих с креслом на голове что-то бормочет — может, ты сам с собой разговариваешь? Мне сегодня пол ночи такой же, как ты, спать не давал. Подсел рядом и говорит: сочинил, мол, поэтическое эссе и должен непременно со мной поделиться. Потому как я жутко симпатичен и безумно похож на героя его любимого романа Шекспира «Тристан и Изольда». И давай читать. Пока всё не прочитал, не отстал. И сказал, что к вечеру ждёт мою рецензию.
— Да, знаю. Это Писатель. Он ко мне тоже приставал. Не бойся, он не буйный: почитает и успокоится. Плохо только, что из него эти эссе, как диарея при холере. Он ведь профессором в каком-то вузе. На экзаменах трёхнулся.
— И много тут таких?
— Хватает.
— А ты на чём трёхнулся?
— Я советской армией стукнутый.
— А ты чего здесь? С виду вроде норм.
— А я пытаюсь этого избежать.
— Косишь, значит. Понятно. Ну так что там про карате? Научишь? Время есть?
— А тебе зачем?
— Как зачем. Вот иду я один по ночной улочке, а из темноты на меня пятеро. Что делать?
— Проще простого, сейчас научу. Увидишь пятерых из темноты — главное точно определить, в какой стороне темнота. Потом делаешь так: присаживаешься на корточки, упираешься руками в землю — ну, видел, как спортсмены перед стартом, — и срываешься с места. В противоположную от той темноты сторону. Понял?
— Нет.
— Ну раз не понял, потом поясню. Ты пока поприседай ещё.
И ушёл, оставив меня наедине с креслом. Я ещё немного поприседал, потом поотжался. Да, настроение ушло, зараза. Нет уж, от меня так просто не отделаешься, я к тебе ещё в тихий час загляну. Позже я разузнал у Музы Михалны имя парнишки и палату, где он скрывается от почётной обязанности. После вкусного обеда и горсти разнокалиберных пилюль — пока оные не отбили желание к умственной деятельности — я отправился продолжить прерванную утром беседу.
Саня Ильичёв — так звали парнишку — возлежал, по-другому и не скажешь, на койке, поставленной прямо посередине палаты. С книжицей в жёстком болотно-зелёном переплёте. Не обращая ни малейшего внимания на окружающих его дураков. Я подошёл ближе и демонстративно прочитал вслух:
— Чернышевский Николай Гаврилович. «Что делать?». Роман. Ага…
Саня прервался, уныло на меня посмотрел, вздохнул и снова уткнулся в страницу. Я строго продолжил:
— А что же вы, больной Ильичёв, врали мне утром, что диагноз у вас не подтверждён? Вот же оно, подтверждение. У вас в руках.
Саня снова посмотрел на меня — уже с любопытством, видимо, ожидая объяснений. И я подытожил:
— Советую на следующем обходе продемонстрировать лечащему врачу, что вы тут изучаете. Справка из психушки вам гарантирована. Только не перегните палку: если в тумбочке у вас ещё припрятаны труды Маркса с Энгельсом, есть опасность остаться тут навсегда.
Закончив, я пафосно повернулся и, довольный, пошёл спать.
Со временем мы с Саней сдружились и проводили вместе много времени. Он и взаправду был мастером восточных единоборств — но так, зараза, и не показал мне ни одного удара или приёма. Ближе к лету, когда всех начали выпускать на прогулку, мы часто занимались на лужайке возле корпуса силовыми и игровыми упражнениями из его школы. И Лена как-то даже похвалила меня: во многом ему не уступаю.
Как-то утром я получил записку от Лены. С того вечера мы переписывались без перерыва, признаваясь в любви. Она приглашала на свидание в прачечную — если я только смогу выбраться из отделения. Я приложил все усилия. Выскочил в коридор и помчался к лифту, ведущему в подвал. Но на лестнице меня перехватила за руку Лариса Константиновна:
— Стой!.. Что летишь, как угорелый?! Смотрю, дело к выписке идёт: раньше как хвост за мной таскался, а теперь на ходу отлавливать приходится. И вон как поправился, кушаешь хорошо. Так вот: на следующей неделе приезжает Токарев, на комиссию. Буду тебя направлять. Завтра пройдёшь консультацию психолога — и к Токареву. Не подведи меня.
— Спасибо, Лариса Константиновна. Не подведу!..
И помчался дальше, к своей красотуле. А что в сырой прачечной, на куче неглаженного белья, — да какая разница. С такой девочкой это как в деревне на сеновале. Даже лучше.
Токарев — главврач военно-врачебной комиссии. Все пациенты дурдома — и те, кто косит, и те, кому здесь всё осточертело, — ждут его как Бога и боятся, как чёрта. Приезжает он раз в месяц и принимает человек пять-шесть. Половина из них остаётся в дурдоме.
Консультация психолога уместилась в одну фразу: «Ах, обмануть меня нетрудно — я сам обманываться рад». Не знаю почему — может, и впрямь тупой, а может, всё-таки из-за травмы, — но я с треском завалил все его тесты. Не собрал ни одной головоломки, не разгадал ни одной шарады, а на картинки с жизненными ситуациями и тесты Роршаха проблеял что-то непотребное. В общем, круглый дурак. В конце психолог, собирая у меня на глазах кубическую головоломку, которую я безрезультатно мучил минут двадцать, подытожил:
— Удивительно, что ты аккомодирован в обществе. То ли медицина у нас хорошая, то ли общество такое, что и не отличишь.
При этих словах мне ужасно захотелось радостно гавкнуть и завелять хвостом, но я сдержался и спросил.
— Доктор, медицина у нас как и армия лучшая в мире, а что значит «аккомодирован»? — Он грустно вздохнул, погладил меня по голове и махнул рукой:
— Не парься. Тебе это не пригодится.
Ну вот и всё: справочка гарантирована. Остаётся пройти комиссию и вырваться на свободу. Лариса Константиновна всё время боялась, что я сбегу, — даже маму предупреждала и долго мне не доверяла. Дура. Что я, псих какой: по Союзу без справки бегать? Осталось подождать всего недельку. А там…
ЭПИЛОГ
Токарев смотрит на меня, листает дело. Хмыкает. Говорит:
— Ну, парень. Ты либо гений симуляции, либо действительно не в себе. Но служить тебе нельзя — слишком мало знаешь, но при этом много себе думаешь.
Я получаю справку и выхожу на улицу. Вдыхаю теплый весенний воздух свободы и понимаю: свобода пахнет не победой, а неопределённостью. На следующий день иду в военкомат, чтобы «закрыть вопрос». Там мне выдают мой военник и спокойно объясняют: с такой справкой ты не годен, но если захочешь — можем направить на переосвидетельствование. Стою и размышляю: то есть я могу снова туда вернуться, если очень захочу. Знаю наверняка: — оно мне надо? Но думаю, а как дальше то жить ведь со справкой это же позор, пацаны не поймут.
В этот момент ко мне подходит Андрей. Его каким-то чудом тоже выперли — и теперь он собирает справки и готовится «толи на зону, толи снова в дурку, чтобы не сойти с ума от свободы». Мы смеёмся, хотя смеяться тут нечему.
И я вдруг понимаю: система устроена так, что из неё можно выйти. Но как при этом перестать быть её частью, вот вопрос.
Свидетельство о публикации №223031900635
Жорж Яснополянский 15.08.2024 19:12 Заявить о нарушении
Игорь Теплов 15.08.2024 19:56 Заявить о нарушении