Библиотекарша

       Она была библиотекарем в нашей факультетской библиотеке. За давностью лет я уже не помню, с «первого» или со «второго» взгляда испытал я к ней сильнейшее страстное влечение как к женщине. Помню только, что и она, так мне показалось, испытала ко мне нечто подобное…
       Было ей, на вид, "за тридцать": тридцать два – тридцать пять. И хоть миниатюрна, тонка и ухожена была вся её изящная фигура, стоявшая за библиотечным «прилавком», зрелый возраст выдавали морщинки вокруг и в уголках глаз вместе с выражением самих глаз: – чуточку грустным и явно умудрённым жизненным опытом.
       Глаза у неё были небольшие и круглые, серовато-зелёные, с чёрными, умеренно длинными и слегка загнутыми кверху ресницами. Природный цвет волос, вероятнее всего, был русый: тёмного или светлого оттенка, – не суть важно. В то время, когда я её впервые увидал, волосы на её аккуратной головке были выкрашены в «платиновый» цвет, очень «идущий» к её глазам.
       Когда я заходил в библиотеку и видел её, сердце внезапно начинало стучать где-то у горла, отдаваясь в висках… Я боялся прямо взглянуть ей в глаза, и всякий раз быстро отводил взгляд, стоило ей взглянуть на меня. То же самое, – сперва почувствовал, а позже и заметил я, – происходило и с ней…
       Хорошо помню, как однажды, придя в библиотеку после вечерних занятий, застал её одну: без напарницы, без посторонних глаз. Спросил какую-то «редкую» книгу, и покамест она, «опустив очи долу», делала вид, что роется в картотеке, отыскивая мою абонентскую карточку, мучительно-молча ожидая от меня других слов, я, стоя напротив и едва дыша, вдруг заметил, как ритмично ударам сердца приподымается и опускается кофточка на её левой груди… Переведя взгляд чуть повыше, – к округлому шейному вырезу её жёлто-зелёной, в широкие полосы, шерстяной кофточки, - я "своими глазами" увидел, как в такт биению сердца пульсирует голубенькая жилка внизу и сбоку её изящной нежной шеи…
       Это «открытие» ошарашило меня и, по логике вещей, должно было придать мне  катастрофически недостающей храбрости… Но, увы, я так и не собрался с духом признаться ей в своих чувствах: ни тогда, ни после…
       Пауза затягивалась, и ещё продолжительное время не могла она поднять на меня глаза… Когда же, наконец, справилась с собой и взглянула, то не увидела в моих ни того, чего так долго ожидала; не услышала ни словечка о том, о чём так хотела услышать… Вместо того, чтобы рискнуть познакомиться и затем спросить: «Что Вы делаете сегодня вечером, после работы?» - и затем напроситься проводить её до дома, - я лишь трусливо увёл взгляд в сторону…
       Помню, как ждал её в следующий вечер, желая «загладить вину» и, переборов робость, всё-таки подойти к ней на улице, "встретив" недалеко от факультета, и завести «ничего не значащий разговор»… Как долго стоял на галерее второго этажа над фойе вестибюля, откуда хорошо было видно всех, кто входил в здание факультета и выходил из него. Как неожиданно увидал её, спустившуюся со второго этажа в фойе, и, то ли с глубоким сожалением, помноженным на жестокое разочарование, то ли с трусливым облегчением увидал, как навстречу ей вышел из зАтени фойе стоявший подо мной и, соответственно, невидимый мной, незамеченный ранее "мужик": верно, её ухажёр или хахаль, так досадно некстати встречавший её в тот же вечер… И хоть я его подробно не рассмотрел, но и того, что увидел, было довольно, чтобы "жестоко разочароваться" в ней: «Ах, какой несимпатичный субъект!.. И такой старый!..»
       После того я медленно брёл по вечернему Минску. Брёл домой, и на все лады  представлял себе, как чудесно было бы, не будь рядом с нею «того хлыща», сегодня, наконец, осмелиться подойти к ней: предложить познакомиться и тут же проводить её домой… Как она, скромно потупив глаза, согласилась бы…
       И мы пошли бы с ней куда-нибудь далеко: по вечерней "Московской", "Ленинскому проспекту": – куда-нибудь в район цирка или "Купаловского сквера", что по-над Свислочью…
       Как вдохновенно-красноречиво я рассказывал бы ей о себе: о своих детстве-юности, службе в армии, возможно… Как она, в свою очередь, довольно скупо, по-взрослому, поведала бы мне про себя что-либо нейтральное, незначительное… Как мы пришли бы, наконец, к её дому, и она бы так неожиданно мило пригласила меня к себе в гости… И там…
       Ах!.. Напрасны вы мои нескромные мечтания!..
       Увы, ничему такому реальному в моей жизни сбыться суждено не было… Слишком робок и застенчив был я всегда по отношению к страстно нравившимся мне женщинам. Слишком идеализировал их самих и свои нежные чувства к ним, что, как правило, бывало несовместимо с прямой житейской пошлостью или обычной плотской "любовью".

       Хоть и жалею порой о той несбывшейся страстной влюблённости, пронзившей меня когда-то уж поистине "с первого взгляда", какая могла бы вполне удачно и счастливо случиться в моей "столь скудной на любовь" неопытной молодой жизни, но, озираясь назад, я с полной уверенностью могу сказать: память о нереализованном страстном желании любви в юности есть, может быть, лучшее, что остаётся с нами до конца. Она навсегда оставляет по себе чудное место несбывшимся мечтам и фантазиям в нашей бессмертной душе…