глава II

глава II

Спустя сорок дней с тех пор, Асия, тогда еще не вдова, сидела в гостиной и рассеянно мастерила вертушку на длинном обеденном столе. Была уже глубокая ночь, робко пошел один из первых дождей в том году, но Асия пока этого не знала, оттого окно в соседней спальне оставалось открытой.


С того самого утра Аманат так и не вернулся, зато вечером явился свекор, ужасно постаревший за прошедшие четыре года  с последней их встречи. Свекра имя было Толеубай, в более подвижном возрасте работал врачом, затем дослужился до того, что стал чиновником, распоряжающимся деньгами, соответственно и судьбами людей. Однако та гордая осанка ко времени моего повествования изрядно скрючилась, и глаза уже не умели искриться гневом или обезоруживать спесью. Теперь же вот он лежал на боку на диване в гостиной, согнув колени, у самой входной арки, и до него пытались дотолковаться обеззвученные люди из телевизора, выше коего не висела, но стояла на подставке у самого потолка большая фотография его сына в белой костистой раме. Высились на этой поднебесной гипсовой полке наряду с плоским лицом Аманата объемные бокалы и сувенирная шпага.

Тем временем ветер предпринимал первые попытки распахнуть дверь соседней спальни.

Асия непременно хотела, чтобы лопасти вертушки были зеленые. Ей было невидно лица свекоря, поэтому она не выключала свет в гостиной, надеясь, что старик все-таки не уснул. Она не могла вспомнить, когда пропал муж, как и не помнила, сколько уже времени они живут тут со стариком и когда появился ребенок, спавший в эту ночь в соседней спальне – ведь детей им вроде как сделать было недосуг.

Она поглядела на старика и ей стало кисло-тоскливо от его вида. Ей нравилось думать, что это был “вязкий” человек. Вязким же он был потому, что ни решительно прогнать его было нельзя, ни нагрубить. При нем как-то тонули все чувственные порывы и не оставалось у нее сил что-нибудь предпринять против него. “Зачем он здесь?” – думала она. Днем старик медленно шаркал на согбенных коленях в широких выцветших брюках по комнате и медленными пальцами притрагивался к ониксовым статуэткам; иногда он что-то тихо говорил, но чаще всего просто сидел на диване часами, как-то виновато соединив колени и смиренно упокоив на них руки.

– Скажи, доченька, обрушился что ли мир на нас? – вдруг раздался голос лежачего и тотчас потонул в тиши гостиной.

Голос его снохи рассеянно ответил – “не на нас, папенька. На меня.” – и прозвучал так, будто она не оторвалась от своего занятия и не подняла глаз.

Она хотела добавить, что у него все еще живы два других признанных законом сына, но уже снова длилось молчание в звенящей желтой комнате и не было сил что-либо сказать.