В Саратов. Продолжение Таньки

– Подумать только! – рассуждала Танька сама с собой, не спеша оглядывая то, что со-всем недавно никакой особой ценности, казалось, не представляло. Вот дом, который отец строил ещё до Таньки, сам, своими руками, из цельных брёвен. Три комнаты, сени, чулан, крыльцо, два сарая позади. Внутри два таких родных сундука (о, сколько с ними воспоминаний…), тщательно выбеленная печь с всегда чем-нибудь вкусно пахнущим чугунком, лежанкой и бог весть каким старым ухватом в углу, рядом с дощатой крышкой погреба, где и она в войну сидела со всеми вместе. Вот перед домом сад с колодцем (какая там ледяная и чистая вода…), башмалой, вишнями и яблонями (уже поспели…), кустом садовой ромашки выше Таньки раза в полтора-два, забор из кольев, калитка. И сколько дней она тут? Ночей? А сколько смеха и слёз тут было? А думано и передумано – за всю её жизнь? Жуть! И вот теперь – лежит дома собранный чемодан с одеждой и аттестатом об окончании школы, стоят готовые сумки, набитые съестным – и никто не скажет заранее, чем Танькин вояж в Саратов-ский государственный сельскохозяйственный институт закончится. Тут – всё своё, родное, надёжное – дальше некуда. Там – один бог знает, что ждёт. Не потому ли и мать, покрестясь на образа в углу избы, тайно засунула в чемодан, на самое дно, иконку?
– Думала, не замечу, – вспомнила ненароком Танька, увидев шедшую от вокзала мать.
– Пусть лежит. Только б не заложил кто: сразу из комсомола выпрут. А тогда и поступать без толку. Таким – в характеристике так и пишут: «морально неустойчив». Это как при-говор.
Мать несла полупустые сумки из-под проданных пассажирам яблок и семечек и, время от времени останавливаясь, стирала пот с слегка уже морщинистого загорелого лба и впалых щёк. В целом она была не такая уж и худая, даже полноватая для своего возраста, но щёки всё-таки могли быть пошире (по крайней мере, Танька считала так).
Когда она подошла поближе, Танька заметила, что юбки и фартук поверх них были сильно испачканы чем-то серым. То ли песком, то ли пылью, то ли всем вместе. Выражение лица у матери при этом тоже было довольно странное: то ли она таким выражением смех держала, чтоб не прыснуть, то ли огорченье скрывала, чтоб не ругать весь свет и то, на чём он стоит.
Скоро, впрочем, мать была уже рядом и сама, прерываясь смехом, всё пояснила.
– Слышь, Таньк, что было… Уж продала я всё и было домой пошла, да вот, бес попу-тал, решила масла постного взять: на выручку, значит. Зашла, купила, пошла домой. И толь-ко, понимашь, шага два сделала – как загудит, ирод этот, железка с паром! Как зашипит! Ну, я и запнись за камушек, на асфальте. И кто его только выдумал, асфальт этот? Жили ж без него – и дальше жили бы! Нет – надо, вишь, перрон обустроить, всё по-московски норовят, как у Сталина чтоб. Ну, вот. Запнулась я – и лечу, падаю то ись. А в руках – в одной сумки, а в другой масло в бутыльке. Думаю, грохну – а оно денег стоит вон каких да трудов моих, да ещё не в каждый день его купишь. Надысь только и привезли. Добрые люди подсказали. Подняла я обе руки над головой выше некуда – хрясь – и как есть брюхом по ходу-то и проехалась. Вон теперь – вишь, какая. Зато – во! – и мать с гордостью подняла литровую бутыль с маслом, – ни пылинки!
И тут они обе с Танькой занялись смехом, да так, что и сестрёнки, услыхав, прибежали и, даже и не поняв ещё, что к чему, без сговору присоединились к ним в их таком простом и привычном, и в то же время не всем понятном, веселье. Не всем? Конечно, не всем. Но у них в семье – так: и в горе радость (при желании, ясно). Ну, а раз так, то почему б и не посмеяться? А слёз – тех и в войну хватило, довольно уж, не то теперь время, слава богу!
(продолжение следует)