Елена Николаевна

            Портрет красивой женщины на фоне городка
            
На тротуаре — ковер из абрикосовой мякоти. Городок бы «Абрикосом» назвать, да не догадались. Елена Николаевна поскользнулась, упала. Ушибла локоть: хорошо, не сломала. Замазалась! Стыдно от людей: подумают, пьяная. А она устала просто: старуха.
Городок, конечно, недоразумение, а — родной. Вот, сЫночка в Москву зовёт. Квартиру, говорит, снимет. Да что там за такие столичные радости? Холода, теснота, по улицам как завЕденные все бегают. Сам-то сыночка роднее, может, городка, но характер у него… мухомористый. Вот, к примеру,  звонит часто, а ни слова толком о своём бытье не скажет. Кисточки на ушах, говорит, поседели и хвост отваливается. Жить обещает недолго, зато мучительно. Это юмор у него такой. А материнское сердце-то как болит:  вдруг и правда плохо ему там? Ладно ещё, бывшая невестка болтать горазда, докладывает, что сыночка зарплату экскаватором недавно начал грести. Плачется, что бросил ее, подругу боевую, с которой вместе  бедность перемогали. А еще она — бывшая-то невестка — жалуется на Елениных внуков, на сыновей своих: в школе, мол, еле-еле из класса в класс перекатываются, всё за что-то зацепиться норовят. И в кого такие? Точно не в нас! В нашем-то роду кого только не было: и русские, и венгры, и хохлы, а сыну и бурятских кровей досталось — но тупых не водилось.
Эх, сыночка… Ну, видно, в отца пошёл — в одной семье наскучило, устроился в другой. Новая невестка — та ещё барышня, ни слова в простоте, а борщ сварить — так разумения нема. Всё с книжкой, да за компьютером —  а по комнатам пыль комками катается. И эта сыну тоже двоих родила, породу не испортила: хоть и в пыли растут,  вперед батьки убежать обещаются, по физике-математике на олимпиадах все в наградах, а по жизни — ехидные и в очках.
И никак Елена Николаевна не решит: какая жена сыну лучше подходит? Ну да  чего уж тут: если б к носу Марьи Ивановны прилагались  зубы Катерины Сергеевны — от была бы краля, ни в сказку вставить, ни перышком изукрасить. Да и  — ей ли о невестках судить? У самой-то - та ещё биография!
Вот она по молодости, вроде, всем взяла: и лицо, и стать — мужики как сядут — сил нет встать, и голова на плечах (не у мужиков — у неё,  Елены), и работы никогда не бегала. А только один мужчина в её жизни и был не то что хорош… так, малость на большую любовь похож — сыночкин отец. Но хата  ему наша, видать, не глянулась. Да и то сказать: что была за хата?
Городок-то стоит в таком хитром месте: на дороге с севера на юг, точнее -  из Москвы через Донбасс до Азовского моря. И есть ещё там такая одна гора, которая над местностью доминирует - стратегически значимая возвышенность. Как очередные супостаты драку затеют — точно через городок прокатятся много раз, людей затопчут, бомбами закидают, хаты сожгут. С Дмитрия Донского ещё повелось, а, может, и раньше.
Наша хата на высоком берегу стоит. В Отечественную свои, советские, из  окошка нашего пушкой по другому берегу стреляли. Ну, в ответ прилетело. Было 4 комнатки, стало две. От третьей только кусок стенки остался. Без крыши стенка за 15 лет сгнила, в бревна муравьи заселились. У четвертой комнатки потолок снесло, её рогозом прикрыли, стала — вроде сарая. Отец-то их, Елены и Тамары, давно болезный был, а как с войны вернулся, так быстро помер. Мать хоть и лихая, чуть что не по ней —  дрын в руки, да всё не мужик. Помощи ждать было неоткуда: мало кто из соседей на фронте выжил, каждому своих забот хватало.
Елена Николаевна сама — 32 года, войну хорошо помнит. Помнит, как воровала уголь со станции. Инициатива в этом полезном деле была Тамарина, сестрина. Томка хоть и младшая, а всякие затеи от нее исходили. Составы-то когда на станции стояли, порой по несколько суток, из открытых  вагонов уголь ветер сдувал. Собрать с земли можно было не так и мало, если постараться и не бояться: станцию охраняли солдаты с ружьями. Воровали и у немцев, и у своих: холод да голод тогда - при любой власти гости. От плохо перемолотого зерна, которое с Тамарой добывали воровством, они всю жизнь потом животами маялись: ости след оставили.
Хоть и тяжело пришлось сестрицам — выросли две красуни. Томка на Варлей похожа, которая Нину играла в «Кавказской пленнице», только ярче и глаза пугают: умные. Елена  походила на Мерилин Монро, но — опять же — в глазах выраженье не то: ни томности, ни туману. А откуда ж томности-то взять? Абож не принцесса: работать треба, и зевать неможно.
С Алексеем, сЫночкиным отцом, познакомилась в Барнауле,  в сельскохозяйственном.  Алёша был высокий, тонкий и умный. Глаза раскосые, с искоркой. Не болтун, и слушать умел внимательно. Так смотрел — как будто с другого берега. Стихи ей писал. Красивые. На агронома  выучился случайно: собирался строителем стать, да спьяну проспал экзамены. Рассудил, что год терять негоже, походил по институтам, поглядел на расписание экзаменов — вот и встретились.
Елене-то внимания мужского всегда хватало, лет этак с пятнадцати цеплялися — знай выбирай да отбиваться успевай. В Барнауле гуляла сначала с шофером. С тем, что институтский автобус водил: взрослый был,  надёжный. Правда, уж очень прост. А Алексей — сразу чуяла — зыбкий какой-то. Зато — необыкновенный. И книжки, как она, читать любил. Мать -  она в книжки, кроме как в неизбежные школьные учебники, и смотреть запрещала: нечего, мол, время тратить, зрение портить, бери тряпку в руки да  драй полы, коли делать нечего. 
В общем, расписались Лена с Алёшей, у старших благословения не спросили, известили письмом. Ну, родным и ладно: вам, мол, жить - живите, как хотите. Пожелания - совет да любовь, плюс чтоб не было житьё слишком горьким.
 Распределили их в казахские степи, там и родился сЫночка. Жизнь была  -  в грязи невывозимой. Дома-то не так: хоть хата с гнилой стенкой и муравьями, да мать санитаркой в больнице аж тридцать лет, чистоту со знанием дела блюла — прямо что тебе в операционной. Ни клопов, ни тараканов, ни пыли: влажная уборка каждый день!
А в распаханных степях Казахстана — ветры, чёрные бури, зимой морозы, жильё  саманное, пол земляной. У ребёнка диспепсия: боялись, не спасут. Но муж, Алёша, хоть и стихи писал, оказался не промах: нашел, кому взятку дать, перевели по месту рождения матери, то есть Елены.
Хорошо на родине! Небо синее, леса прозрачные, семечко в землю случайно уронишь — глядь, уж подсолнух вымахал.
Как обязательный срок отработки кончился - казеное жильё сдали, приехали к матери Елены, поклонились: не пустишь ли к себе жить? Мать показала стенку с муравьями в четвертой, разбитой, комнате: мол, флаг вам в руки и барабан на шею. Обустраивайте себе хоромы. Алексей, однако - даром что привез с собой чемодан учебников по строительству - кустарно к делу  подходить не желал: на хоромы, мол, кроме рук нужны и грОши хороши. За грОшами отправился на Донбасс, а Елена поселилась у матери, и пошла работать по специальности: на звероферму недалеко от дома.
 Лёша таял, как мороженое на солнце: не то чтобы сразу, но быстро. Стал шахтером, пару раз деньги привёз, пару раз прислал. Стихов более Лене не посвящал: письма были прозой, и все короче. Через год приехал, подарил сыночку комбинезон, сыночек возмутился, что его, свободного человека, запихивают в тесное безобразие, ревел белугой, папаню не узнавал. Алексей погостил два дня, приласкал задумчиво жену, отведал тёщиных знатных борща да салатов со свежевыжатым подсолнечным маслом. На хату глядел узкими загадочными глазами так отстраненно, что Елена насторожилась, потребовала отчета о планах на семейное счастье.
Муж ответил, что план, конечно, имеет, но уехал раньше, чем собирался: на следующее утро. И наступила полная тишина, не только без писем — без денежных переводов.
А через пару месяцев зашла в гости знакомая, рассказала, что видела Алексея отнюдь не там, откуда писем ждали, а вовсе в другом городке. Сказала, что работает Ленкин муж в средней школе завхозом, учится заочно в педагогическом и ходит под ручку в кино с интересной дивчиной.
Тут Елена взвилась, подхватила сыночку, поехала разбираться (на автобусе - три часа пути). Легко нашла тот дом, где муж снимал комнату, поговорила в дверях с пожилой хозяйкой. Та объяснила: «молодые», мол, то есть Алексей и дочь ее, которую он называет невестой, отъехали к родственникам на недельку, на время школьных каникул. Подивилась, что Елена не в курсе: «Он же специально к вам приезжал, комбинезончик, кстати, привёз малому! Комбинезон-то дочура моя достала, импортный, понравился небось?» Елена развернулась и ушла.
«А нехай! Начну все сначала!…» - подумала. Сыночка канючил, хотел пить. Купила газировку за три копейки. Ехала назад — а слёзы текли.
И покатилось…
Красивых-то женщин в наших местах куда больше, чем собак нерезаных. А мужиков хороших - кот наплакал. Те, кто к бутылочке не намертво прилип, лучшей доли часто искали в иных краях. В нашем городке — чего ловить-то? Три завода: два оптических и один вагоноремонтный. У каждого завода, правда, клуб, и танцплощадок три штуки, да два приличных ресторана в городе… Не пусто, но и не густо — не разгуляешься.
А Лена... годы, тридцать уже стукнуло, да дите трёхлетнее на руках... Была она, однако, не только красивой: интересной женщиной была. Заманчивая, что речная вода: вроде как уступчивая, певучая, но может и хлестнуть: тут не разомлеешь... И манила, и бодрила. Веселая. Трудолюбивая. Сильная. Мужское немногочисленное население маячило у забора, просилось помочь по хозяйству. Были среди женатых и неплохие, а жена не стенка, отодвинуть можно, но Лена жалела детей. Да бабы-то дурные попадаются, так что выслушивать приходилось всякое. А одна дуреха так вообще: шла Елена по улице в белом плаще весной, радостная, счастливая оттого, что небо ясное и сил немеряно, а та навстречу ей - и в лицо зеленкой! Хорошо, в глаза не попала! Ну, лицо-то отмылось, хоть и не сразу (шутила на работе, мол, приступ ветрянки), а вот белый плащ... Сестрин подарок, красивый! Не отстирался…

… Перешла со зверофермы на завод работать: к дому поближе и мужики солиднее. Появились перспективные ухажеры. Первый кандидат на грядущее счастье был не хухры-мухры: заводская шишка, собой красавец, хорошо обставленная квартира. Ухаживал достойно: пикники, курорты в Светогорске. Взглядов прогрессивных: сначала, мол, поживём, а если уже срастётся —  тогда распишемся. И вроде даже срасталось: к сыночке благоволил, ручку ему  подарил, дорогую, заграничную: дивился, что в четыре года малой уже читает толстые книжки и даже буквы нарисовать пытается.
Первый месяц все было ладно и складно, а потом разладилось: корить начал. То встала не так, то босая по дому бегает (надо в туфельках — по дому, во чудило-то), и с прической что-то ему не глянулось — мол, лаком надо… Зачем? Расческой с утра провела — и легла гривка волосок к волоску, работать не мешает, забот не требует. Чего ещё надо? Барыня, что ли? Она сперва смеялась, а он сердился. С каждым разом — все пуще. Ну, и Лена не молчала в ответ… Слово за слово — пошли скандалы.
Сыночка, бывало, защищал:
- Не ругайте мою маму!
- Ух ты! - удивлялся кандидат на счастье и замирялся — мол, устами младенца…  а дальше всё катилось по нарастающей: мирились вяло, лаялись привычно. Надоело. Собралась и ушла.
После того решила не спешить, а высмотреть и выждать. Работница она была хорошая, плюс хоть какое, а высшее образование: стала бригадиром, потом экспедитором, потому как умела, с кем надо, поладить. Начальство весьма ценило ее за то, что при врожденной честности умела вертеться бабонька: знала, где проморгать, а где отвернуться. Понимала, кому чего нужно и с кем на каком языке трэба розмовляты. Так что не голодали, плюс свой огород — москалям не снилось, да ещё завод землицу под бахчу давал. К земле наклонялись все, и сыночка помогал, хоть и не любил ковыряться в грядках.
Приезжала в гости сестра Тамара: выучилась успешно на стоматолога, собиралась замуж. Жаловалась, правда, что выбирать особо-то было не из кого:  мужики от неё, красуни, шарахались. Потому как Тома всегда точно знала, кто что должен делать и куды бечь, а мужики — они ленивые дуже.
Тем не менее зацепились двое. Выбрала сына маршала: ему командирский Томкин характер привычен был, и чуялось родное. Елене новые родственники понравились, особливо старшие: простые, трудолюбивые, от сохи. Жених сестрин, правда, тюфяк… Да с тюфяком-то спится зато спокойнее.
А у Елены всё шло себе потихоньку. Сыночка рос на свободе, в речке плескался, да в полях — переслесках бегал-бродил. То с шишкой домой придет, то до синевы продрогший после купания. Книжки читал да всякие опыты ставил. Раз увеличительным стеклом сарай поджег соседский. Вот все дивились! До причины не доискались тогда. Другой раз курей соседских хлором потравил — электролизом баловалось дитя… Ну, ничего, хозяйственный — своё-то не крушил. А соседи и про курей не поняли, а объясняться с ними не стали— зачем? Следить надо за курями, чтобы те в чужой огород не шастали. Из школы-то сынок, правда, единицы носил иногда — учительницу игнорировал… Скучно было — вот и игнорировал, что неясного? Ну, ничего! Все равно самый умный на весь район!
Вообще, жизнь неплохая сложилась. Собирались вечерами с подружками, разожжешь, бывало, на берегу костерок, да печешь картошку… Спивалы славно! Внизу — огонь, на небе — звезды, голоса разносятся далеко, а душа так и просится вверх, и, кажется, счастье близко, ждет тебя - не дождется...
Прошло  ещё три года. Хата разрушалась. Елене — ясно на что — намекали многие. Но лишь один из них был холостой и ходил хвостом.  Виталий. С руками, скажем прямо, куда выше задницы. Елена его держала на расстоянии: говорили, что, выпивши, жуть как  буянит. Правда, пьяным ни разу его не видела.
Но хвост добрёл однажды до самой хаты, осмотрелся, крякнул — стал помогать. Там поправил, тут достроил… Высокий, ловкий, жилистый мужик. На жаре рубашку скинет — посмотреть приятно. Ну, и началось житье-бытьё. И сЫночке польза: руками работать учил. А ещё — рассказывал  интересные  разные вещи из своего - криминального якобы — опыта. О том, чтоб Виталик отсиживал, слухов не было. А местный, тут все на виду. Но, может, просто удачливый, не попадался. Работяга и работяга вроде, однако его речи про медвежатников и всяких авторитетов звучали достоверно. Замки он тоже любые умел вскрывать: как у кого чего заклинит — звали. Елене  разговоры блатные не нравились, но было и что пострашней: подтвердились слухи о пьяном буйстве.
Пил Виталий редко, но вмиг зверел: руками махал серьезно. У Лены — женщины отнюдь не слабой - еле-еле сил хватало отбиться.
Но пьяные дебоши были редки, а хозяйство здорово поднималось: водопровод провели во двор, кухню выстроили - летнюю, но с печкой, чтобы, в случае чего, и зимой можно было заночевать. Мастером Виталий был на все руки: и кладку кирпичную сладить, и отштукатурить, и поплотничать, и постолярничать, и послесарить… В общем, замуж не шла, но терпела годами.
А сыночка вырос и как-то схватил утюг,  помахал перед носом напившегося сожителя,  гаркнул: «Попрешь на мать, сука— убью. Мне еще 13, меня не посадят».
Сожитель замер, кивнул - и ушел отсыпаться. Елене стало страшно,  стыдно и тошно. Но она ещё годок потерпела — надо было хату до ума довести. Ну, а как убрал мил друг остатки гнилых стен, как перекрыл крышу, так его с чистой совестью и выставила за дверь.
Он больше года пытался вернуть позиции, смиренно ходил за нею  обвисшим хвостом, бросил пить, но не пожалела: устала. Он, верно, её любил, потому как расстраивался всерьёз. Может, от расстройства того и попался: точно никто не мог рассказать, как и где, известно только стало, что  повязали, и сел Виталий надолго, а после о нём ни слуху, ни духу не было.
Между тем на работе Елена росла: назначили завскладом. За то, что голова на плечах имеется, и за то, что женщина тверезая абсолютно: на складе-то - бочками спирт. 
И кроме спирта  было там многое-разное: инструменты, постельное бельё для заводского пионерского лагеря и другие дуже полезные вещи, но на фоне спирта они бледнели, потому иногда и таяли. На перемещение некоторых предметов до Ленкиной бедной хаты никто не пенял, ибо спирт распределяла аккуратно и точно, а с отчетностью было все как в аптеке. 
Не то чтоб зажили, но стало полегче. Сыночка тем временем подрос, в Москву учиться уехал, а если что из еды дитю подвезти — то грузовик прихватывал заводской, благо в столицу обычно порожним шёл. Физтеховская общага тогда пировала. Сало всё шло товарищам — кто отхватит, сала-то сыночек терпеть не мог (но мать посылала упорно, ей кто-то сказал, что от мороза спасает). Ну и огородное отправляла: абрикосы, тающие от вздоха, яблоки да груши, огурчики соленые, домашние, дыни, арбузы, орехи грецкие… И ещё много всего: щедро, безрассудно родила земля...
Мать Лены померла в девяносто лет. Долгая жизнь, достойная, трудовая… Лене в одиночестве плохо было, без родных людей, хоть и не успевала дверь закрывать — то к ней приходили, то она к кому шла… По праздникам компания собиралась, по будням забегали по делу и без. Дела всегда находились: одного хлопца, сыночкина одноклассника, талантливого дуже, на хорошую работу устроила, чтоб денег подкопил и учиться поехал, а то его родители были старые, помогать не могли. Подружке с ребенком через сестрицу Тамару мужа нашла, военного, неплохого: во всяком случае, подружка не плакалась. Еще там было всякое по мелочам, как между соседями и друзьями водится — находили женщину дела. Ну, и огород — куда ж без него?
А домик, однако, ветшал. Получила квартиру. Тесно, зато не хлопотно… Домик стал «дачей». Уже в квартире завелся последний друг, Леонид. Молоденький прибился: на десять лет младше. Сначала даже не пил: болезненный, слабый. Но руки золотые: шкафчик ей для кухни сделал такой, что соседи толпами смотреть ходили, словно в  Эрмитаж. Да не любила мастера Елена, и тот об этом знал. То ли от печали по большому чувству запил, то ли наоборот: расслабился слишком. Уверен был, что, если станет плохо, будет уход. По пьяни  попал под поезд, лишился ступни. Обрёл протез. Потом заболел — и помер.
Вот, собственно, и всё. Вышла на пенсию, ездила на огород, посылала сыночке всякое-разное. Летом сыночка с внуками приезжал, сперва от одной крали, потом от другой… И крали, что сердце его по очереди украли, тоже приезжали. Тоже по очереди. Каждая — со своим выводком. Балованые все, городские. Купаться, на солнце валяться - не уставали. На огороде помочь  - изредка, неохотно, из вежливости только, а главное - бестолково… Ну да чего ж...
Елена закрывает томик стихов, кладет на подоконник: «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?». Две тысячи четырнадцатый год. Восемьдесят два ей. Ноги не ходят, на глаза операцию, правда, сделала — сыночка денег дал. Без сыночкиной помощи было б тошно, разве на её пенсию проживешь? Люди-то вокруг до чего доходили: у иных на анальгин денег не было! В аптеке по одной таблетке отрезали от облатки — и продавали. Сыночка говорил, что в Москве не так. Соседка, которая в Россию часто моталась, к дочке -  подтверждала: москали живут. На целую упаковку анальгина — вроде как и пенсионерам хватает. Ну, дай-то Бог…
Звонок в дверь. Ковыляет. Открыла. За дверью сын подруги, мол, есть разговор. Сели за стол. Спросил поесть. Налила борща.
Похлебал, прокашлялся, начал:
- Передай сыну, чтобы не  приезжал. Нашим сказали — кацапов ловить, объяснять, что на этой земле москалям не место. Объяснять будут больно. Его тут все знают, не любят, он нэньку предал.
- Зверствуют сильно, что ли?
- Бывает и так.
- А ты зачем пошел к ним?
- А жить-то надо. В общем, тётя Лен, я предупредил. Недавно увлеклись с одним — в гробу домой поехал. Скажи своему.               
… Так она и сказала: не смей приезжать! А в Москву отказалась ехать: зачем? Кому она там, старая, нужна? В углу кулём валяться, пыль собирать? Сыночка уговаривал, невестки — обе — соловьями чирикали. Сказала: нет.
А городок-то, Изюм, стоит в таком хитром месте: во-первых, на дороге с севера на юг, точнее -  из Москвы через Донбасс и до Азовского моря.  И как какие супостаты драку затеют — точно через городок прокатятся, много раз, то туда, то сюда — людей затопчут, бомбами закидают, и хаты сожгут. От так и на этот раз вышло…
Елене Николаевне повезло: дом, где её квартира, был далеко и от центра, и от горы Кремянец. Не разбомбили. Она умерла в собственной постели, парализованная, обложенная бутылками с тёплой водой, нагретой на костре: соседи заботились. Ни электричества, ни отопления не было.  Мучилась недолго: 20 марта 2022 года её парализовало, 27 похоронили. И тут опять подфартило: соседям ещё удалось найти для неё довольно приличный гроб и место на новом кладбище. Тех, кто позже — закапывали где попало.