Друзья-товарищи. Василий

Ося лежал на тёплом песке пляжа, охотно предоставляя Солнцу возможность украсить тело бронзовым загаром. Прошло всего два месяца, как парень вернулся из города Кургана после операции. Устал, конечно, до сих пор приходилось носить на ноге гипсовую лангетку. Мог бы искупаться и позагорать недалеко от дома - на Ланжероне, но стремление вкусить качественный люля, перечеркнуло попытку лени втиснуть его персону между знаменитыми двумя шарами городского пляжа.       

Сегодня приехал в Аркадию из-за шашлыков. Организм требовал мяса и морального отдыха под звуки ритмично хлюпающих волн бирюзового Чёрного моря. Шашлычник - знакомый слесарь, вместе работали на заводе. Теперь бывший коллега готовил восточную еду.
      
Иосиф загорал около часа, прогревая на солнце ноющие косточки. "Отчего принято говорить "на Ланжероне", но "в Аркадии", "на Золотом Берегу", но "в Отраде"? Вразумительного ответа нет, так принято. Есть во-время тоже принято, пора бы заглянуть к Василию", полусонно рассуждал одессит, мимолётно глянув на часы.
Затем он нехотя поднялся, намотал прорезиненный бинт на гипс, подойдя осторожно к воде, нырнул в тёплую солоноватую волну и поплыл по обыкновению - кролем, потом брасом, далеко-далеко..., за буйки …

На прогулочных катерах били тревогу рынды, предупреждали дерзкого нарушителя об опасности дальних заплывов. Напрасно волновались: классный пловец Оська с самого детства был «не разлей вода» со своим любимым морем.

"Эх, что они знают об ощущении полной свободы, когда ничего не болит, когда только ты, бескрайнее море, чайки …", - улыбался Иосиф, дрейфуя на спине и щурясь от ослепительных бликов солнечных зайчиков.

********     

Через полтора часа одессит вошел в шашлычную. Друг Василий возбуждённо орудовал угольными щипцами у мангала.
      
- Привет, Пузан! Накормишь? Как жизнь? Чего молчишь, и кто уже сделал тебе нервы?
      
- Привет, Осик! Та какая, в пень, жизнь? Тока шо еле выпер пожарника. Не хочу грубо выражаться, но тьфу, - невероятная гнусь, кровосос, ей Богу. До него наведывался санврач, тот ещё змей, не зря медики рисуют аспида на рюмке с чужим коньяком. Всем плати, работать не дают. Я вже и мясо замачиваю на ночь, и недожариваю, шоб вес не убавляли, и недовешиваю. Стыдно покупателям в глаза смотреть. Жалею, шо ушёл с завода. А ты как? Говорят, сделал операцию, поздравляю. Говорят, с Одуванчиком распрощался, поздравляю ещё раз. Говорят, погуливала, - «пузатый» хитро с ухмылкой глянул на расстроенного кореша. 
      
- Когда тебя развели по полной, как последнего лоха, сетовать поздно. Да, я крепко влип. Но про такое узнавать лучше раньше, чем когда ты уже идёшь с ярмарки. Может, еще успею встретить свою половину. Ты всё с Полиной? 
      
- Та шо ты знаешь! Я как узнал за тебя, так сразу свою предупредил: ежели токо, не дай тебе Бог, у меня начнут расти рога, у тебя вырастет горб, - сразу, большой  и навсегда. Потом шоб не обижалася. А в остальном всё такая же титькастая и кострец, мне на радость, не осунулся, - Васькино лицо расплылось в улыбке от уха до уха.       

- Да уж, их всех не перегорбатишь, - с сожалением вставил свои пять копеек Ося. - Ладно, надо отчаливать. Пока. Супружнице привет передай.    

После кулинарных откровений друга, есть шашлык перехотелось. Издалека доносилось бренчание гитары и пение молодёжи: "Как на Дерибасовской, угол Ришельевской, в восемь часов вечера разнеслася весть…".

"Шикарный день у меня получился, как говорится: корзина с маслом", вздохнул Ося, "но ещё не вечер. Кстати, за Дерибасовскую, не мешало бы заглянуть к Бумчику. Только нужно прихватить с собой пару глечиков с жарким и кое-что ещё, и кое-что другое..."

И, окрыленный блестящей идеей, одессит поехал в «Восточную Кухню» на улице Пушкинской.