Чистый мед

 


«Чистый мед»


«Убью, суку!» - раздалось над головой кружковода Сереги. Он поднял глаза вверх. Перед ним стоял дядя Паша, чудесный мужик, мастер на все руки. И именно в этих руках он держал охотничью двухстволку.
Как и многие работники хоздвора, он жил недалеко от пионерского лагеря в деревеньке Капань,  где и работал вместе с женой Тамарой Прокофьевной, нашей сестрой-хозяйкой. Некоторое время их сын отдыхал здесь же в качестве пионера. Помнится, мы были в одном отряде, хотя он был по-старше.
Как это обычно бывает, дядя Паша был мужиком сухим, жилистым, по-крестьянски деловитым. Не было такой работы, которую он не смог бы сделать быстро и качественно. Его дом в деревне стоял с краю, недалеко от тропинки, что вела от станции  в сторону нашего лагеря. У него не было покосившегося забора, прохудившейся крыши или худосочного стога на дворе. Все было добротно выправлено, покрашено, заготовлено и прибрано. Да и сам он в свои пятьдесят с небольшим еще сохранил бодрость и подвижность.
На дворе ревела корова, повизгивал кабанчик. Перед домом, разбрасывая землю желтыми сухими лапами, кичливо расхаживали куры, выискивая зерна и жучков-червячков.
Но истиной хозяйкой была все же Тамара Прокофьевна.
Всего в ней было несколько с избытком. Рослая, фигуристая, с крепкими плечами и руками, она была непререкаемым авторитетом для любого, с кем приходилось общаться. А для кого она не становилась авторитетом, того рядом с ней больше не видели. Своего мужа она была габаритней примерно втрое, но это не мешало им прожить долгую и, наверное, счастливую жизнь. Следуя классикам жанра, можно сказать, что остановить на скаку Тамара Прокофьевна могла не коня, а минимум табун, а уж, что касается горящей избы, то не знаю, как на счет войти, а вот вынести она могла что угодно и сколько угодно. Даром что перед их домом постоянно висели свежевыстиранные простыни и пододеяльники с чернильными печатями: «Пионерский лагерь «Звездочка», НИИТП».
Нрава Тамара была крутого, шутить не любила, вела себя строго, так, что приближаясь к ней, все выполняли команду «смирно» и переходили на строевой шаг, шлепая ногами по бетонному полу белого кирпичного склада, где она могла бы заставить маршировать кого угодно, хоть президента Америки! Белый медицинский халат дополнял образ женщины строгой и официальной.
Зато к детишкам она была лояльна. Не корила за разваленные тюки с грязным бельем во время банного дня, не жалела конфет и печенья, отсыпая их на очередной «Огонек». Иногда могла посинтиментальничать наедине с собой, расчувствоваться на вечере поэзии или пионерском концерте, но немедля брала себя в руки, словно задергивала бронешторки на всех перескопах перед атакой.
Она была как линкор, как бронепоезд! Но дядя Паша как-то умудрялся управляться со всем этим своим «хозяйством». А тут!
Резко развернувшись, он забежал на тесную лестницу кирпичного склада, на втором этаже которого, привычно считала белье его супруга.
Через мгновенье послышались два практически одновременно сделанных выстрела, приглушенные толстыми стенами склада.
«Ничего себе, пионерский лагерь!» - пронеслось в голове кружковода, впервые заступившего дежурным по кухне и разбиравшегося в бумажках на получение со склада овощей, крупы и мяса.
Их дверей склада появился начальник лагеря с двустволкой на плече, тащивший рыдавшего белугой дядю Пашу. От ружья тянуло пороховым дымком  и свежей смазкой.
- Она ж сказала, что не любит меня больше! Она ж грозила полюбовника себе завести! - размазывая слезы по лицу, плакался взрослый мужик, как в последний час своей непростой и нехитрой жизни, повиснув на руке  начальника.
- Серега, принеси пассатижи! Гильзы раздуло, не выходят – обронил начальник, проходя мимо кружковода. И поправив сползающий ремень ружья, поволок  анашкинского Отелло к себе в дом на «процедуры».

Кружок «Мягкая игрушка» пользовался в пионерском лагере небывалой популярностью. Кого только здесь не шили – медвежат, лисичек, чебурашек с крокодилом Геной! Перед началом летней оздоровительной кампании закупалось несколько мешков отходов текстильных фабрик с лоскутками ткани, кожи, поролона и еще разных пуговиц, крючков и прочей ерунды, которая в детских руках превращалась в чудеснейшие игрушки.
Привлекательным также было еще и то, что многие игрушки в конце смены отдавали детям, их сшившим на память, а некоторые отправляли на выставку и даже во Дворец пионеров и школьников на Ленинских горах.
Мой приятель по отряду Мишка Чибисов, зайдя в наш авиаракетный кружок, послонялся полчаса без энтузиазма и тихонечко переметнулся в «Мягкую игрушку», где стал, надо сказать без лишней скромности, просто звездой. Он шил лучше всех, быстрее всех и самые трудные игрушки. Он шил всегда – в перерыве футбольной встречи, на танцах, во время демонстрации фильма в клубе, в столовой в ожидании второго блюда. Мешочек с рукоделием был всегда при нем. Многие девчонки с завистью смотрели, как то, что они делали за целую смену, Мишка делал за два-три дня. Наверное, он мог бы делать еще больше, если бы не одно – у кружка не было своего постоянного места. Они размещались на выставленных на улице столах, да закуток малый под мешки с лоскутами был в библиотеке, откуда их постоянно таскали по всему лагерю. Поэтому Мишка шил свои игрушки где приходилось и когда было можно.
В это лето случилось чудо. Рядом с клубом построили летнюю веранду, которую немедля мы приспособили под борцовский зал. Но, миновали военные будни пионерской «Зарницы», пришло мирное время, и над верандой торжественно приколотили щит с названием: «Кружок «Мягкая игрушка»». В кружок затащили уже известные столы с лавками, и началась работа. Оставалась одна проблема – на веранде с окнами не было дверей!
Сидя на ступеньках своего «трюма» художник Федосини беседовал со старшим вожатым.
- Вот, Типа, а ты знаешь, что такое мастерство? Вот у меня дед был – он, правда, не по художественному делу, он плотник был, - так он мог спичку вертикально топором на четыре части распустить. Вот это мастерство! Или вот, например, знаешь как нарисовать акварелью кисть красной смородины так, чтоб через ягодку на просвет зернышки проглядывали? Не знаешь, вот! А я вот хочу попробовать!
К взрослым приблизилась группа сорванцов. Впереди стоял Женька Мурашов в футболке, на груди которой отчаянный ковбой на лошади целился из кольта прямо вам в глаз. Не менее суровая композиция располагалась и на спине – суровый индеец в головном уборе из перьев, носом с горбинкой и томагавком грозно вопрошал: «А что ты сделал для своего племени?»
- Сереж, - обратились сорванцы к художнику, - А можно нам на футболки таких же ковбойцев и индейцев нарисовать? Ну, пусть не цветными красками, а через трафарет?
Протерев очки большим и мятым носовым платком, спрятав в песнярские усы хитрую усмешку, художник ответил:
-А я то вам зачем? Берете кальку, снимаете копию и наносите на ватман. Режете трафарет и наносите краску тампоном. А я здесь совершенно не у дел К тому же , у меня еще уголки в трех отрядах не оформлены. Ну что, кальку давать? – и он засунул голые ноги в кеды со смятыми пятками, готовясь встать.
Получив, что было надо стайка мальчишек попылила в сторону кружка «Мягкая игрушка», где расположившись на столах, начала свою кропотливую работу.
-Эх, - вздохнул художник,  глядя на дверной проем веранды как на беззубый рот  – двери так и не повесили!
Дядя Паша пил три дня. Напрасно его убеждали, что его несравненную Тамару Прокофьевну не то что охмурить, но даже приблизиться к ней смельчака в ближайшей округе вряд ли отыщешь. Мужик был в горе, и горе это было безутешно. Начальнику лагеря не было жаль спирта, но хандра не проходила, и с этим надо было что-то делать.
- Хорош пить, дядь Паша! – сказал начальник – Ты так весь стратегический запас израсходуешь! Пора возвращаться к делам. Пошел бы лучше двери на веранде повесил бы, а то стоит недоделанная. Не порядок!
- Она меня не любит… - промычал тот в ответ – Она полюбовника хочет найти… Убью!
- Вот ты человек или нет? Вот ты меня слышишь, или я с птицами тут разговариваю? Орнитолог, знаешь ли! – взвился начальник – Короче, или ты идешь вешать двери, или идешь отсюда до самой до своей Капани и больше тут не появляешься! Хорош!
Начальник резко встал и вышел из комнаты, давая понять, что приговор окончательный, обжалованию и доливу после отстоя пены не подлежит.
Взяв ящик с инструментом, нетвердой походкой, дядя Паша пошел через хоздвор, через футбольное поле к постылой веранде.
- Ну, наконец-то, - в сердцах сказал художник, наблюдая, как не совсем трезвый работник лагеря возится с дверной коробкой, приноравливая ее в проем. Обычно ловкий и быстрый дядя Паша крутил ее вязко и неуверенно, словно думая о чем-то другом. Словно в этом мире оказался проездом, а задание ему не объяснили.
Пионеры разошлись по корпусам, чтобы не мешать строительным работам. Кружковод тоже нашла повод покинуть опустевшую веранду. И только дядя Паша, сопя себе под нос: «Она меня не любит, она полюбовника хочет найти…» - колдовал над входными дверями. Не замечая стараний плотника, на столе разложив кальку и тщательно вырисовывая фрагмент за фрагментом, трудились над трафаретом пацаны, все пытаясь договориться, кому первому будут трафаретить майку. Очередь образовалась порядочная, поэтому для порядка составили список, с которым ходил тщедушный очкарик, мусоля химический карандаш и вытирая испачканные чернилами губы.
Время шло, ничего не происходило. Протрубили обед. А дядя Паша все возился со своими дверями.
Потеряв интерес к строительным работам, художник помахал идущему по футбольному полю физруку, который нес из банно-прачечного комбината только что постиранную и отглаженную спортивную форму – белые трусы и майки.
- А что, Парамоня, не слабо нам спортивную форму сделать как у профессионалов? – как обычно неспешно растягивая слова, с придыханием могучего тела сказал художник.
– Ну, что б с фирменным знаком «Адидас», надписью на спине: «Горди Хоу» - логотипом «Звездочка», или что – нибудь в таком роде! А то у нас кроме динамовского свитера для вратаря, да футболок с синим ромбиком и нет ничего – не интересно!
- А-а-а, что, – несколько заикаясь ответил невысокий Парамошин, кладя две стопки трусов и маек на стол перед ступенями обиталища художника. – Нам как раз в «Дружбу» идти на-а-а товарищеские встречи после полдника. Только фамилии по спине писать не н-н-надо – у меня всего два комплекта формы на весь лагерь. А вот надпись «Звездочка» не п-п-помешает! У-у-успеешь до полдника?
- Да тебе ничего сказать нельзя, ты сразу за горло берешь! Сколько у тебя тут – 10 и 10? Или больше? Я что комбинат имени Щербакова, что б промышленное производство открывать? – дергая усом,  философски размышлял художник. - Я ж не раковина Фураминифер, что б прокуковать и рожки в домик. Но и времени в обрез! Один комплект успею, а два – перебор.
- Н-н-н-нужно два! Для мальчиков и для девочек – они в воллейбол будут играть. Если надо бойцов подогнать, я договорюсь! – продолжал физрук, чуя, что нежданно-негаданно подфартило ему сегодня. Есть возможность отличиться!
-Не надо мне ни кого! – уже серьезнее сказал художник и посмотрел поверх елей. Светило солнце, дети возвращались из столовой после обеда. На столе у веранды пацаны резали трафареты, а на крыльце бурча что-то себе под нос, сопя и обливаясь потом, возился с дверями дядя Паша. 
- Ну, как знаешь. В общем, я после полдника вывожу детей в «Дружбу». У тебя три часа. – не то сказал, не то хихикнул физрук и пошел в сторону корпусов младших отрядов.
« И кто тянул за язык?» - словно затрещина по уху пронеслось в мозгу. Однако, надо было что-то делать.
- Эй, юноши! Подойдите-ка сюда!- обратился он к молодым дарованиям, остервенело тыкающим губками с нитрокраской в дыры трафарета. – Покажите, что там у вас получилось!
С маек, что он взял из протянутых ребячьих рук, на него смотрели персонажи из фильмов ужасов – одноглазый индеец с проваленным носом и разнесенным пополам черепом, и кентавр в шляпе с кольтом вместо носа. Что поделать, если перемычки на трафарете были определены неверно, краска взята жирно, а стремление по-быстрее заполучить шедевр на свой предмет гардероба мешал просушиванию мокрых трафаретов, отчего все смешалось, склеилось и превратилось в большое пятно.
Художник в лагере – это всегда что-то мистическое! Примерно также как мельник, водящий дружбу с нечистью, или бармен, жонглирующий цветными бутылками, собирая для вас неведомый коктейль после которого либо выпадешь в осадок, либо вознесешься на небеса! Кто ж из нас не мечтал стать художником? Что б кисти торчали из банки, что б пахло скипидаром и масляными красками. Что б среди подрамников и мольбертов стоял холст с портретом той единственной, которую можешь писать всю жизнь, но так и не достигнешь совершенства…
- Отложите-ка на время личные заботы, поработайте на общество! – произнес он, доставая лист ватмана, которому предстояло стать трафаретом будущей спортивной формы пионерского лагеря «Звездочка». – Слушайте внимательно и без меня ни чего не делайте!
На улицу с веранды были вынесены все столы и лавки. На них разложили ровными рядами майки и трусы. За полчаса были изготовлены эскизы и вырезаны трафареты. Порезанный на кубики поролон роздан в юные руки, а нитрокраска разлита в крышки из-под консервов. Работа закипела!
Такой организации труда позавидовал бы сам Генри Форд, сотворивший первый конвейер! Все было привлечено к работе, и даже солнце, вносившее свой вклад в подсушивание краски и приданию ей солнечного отблеска.
Завершающим штрихом на спортивной форме стал шильдик с надписью: «С&FCo», - что означало фирменный логотип вновь созданной личной артели художника под названием: «Кальсон энд Френч корпорейшн» - или «Бригада по производству нижнего спортивного белья».
Хлопая глазами за модной оправой, физрук дивился на спортивную форму украшенную надписью «Звездочка» в языках пламени, знаком модной спортивной фирмы  в виде трех лепестков, процарапанных  трехпалой лапой Пендикулятора и иностранным шильдиком.
-Ну, ты дал, Григорьич! – восхищался физрук - «Д-д-дружба» капитулирует до начала матча! Ну, с меня причитается! Грибы с картошкой и пионЭрская тЭматика! – и торопливо собрав все в здоровенную сумку из кожзаменителя с надписью СССР, посеменил к центральной линейке.
- Ладно, юноши, благодарю за службу! Заходите завтра, я вам сделаю трафарет с индейцем, в качестве поощрения! – впервые с начала бешеной работы выдохнул художник. Видно было, что он удовлетворен реакцией физрука. Да и самому ему понравилось то, что получилось из обычных белых трусов с футболками. Все же, честь и лицо пионерского лагеря – это вам не хухры-мухры! Подошел старший вожатый. Все время, пока физрук кряхтел и цокал языком, рассматривая спортивную форму, он стоял в стороне и наблюдал. И вот теперь подошел, чтобы тоже высказать товарищу свое восхищенье.
- Да, Григорьич! И как тебя это угораздило так Парамоне подсобить! Ты смотри, он аж светится. Побежал голы «Дружбе» забивать!- как обычно эмоционально и восторженно начал старший вожатый, прядая черной шевелюрой и вращая черными как у Демона глазами.- Ты просто Дольче и Габбана в одном лице, Гуччи, какой-то! Перешел от пионерских стендов на  шедевры высокой моды? – продолжил он на одном дыхании.
Немного усталый, но довольный художник, вытер пот с лица и , хитро улыбнувшись, повел старшего к веранде.
- Я-то что, у меня кооператив по нижнему белью, а шедевры, шедевр – это вот! – показал он на дядю Пашу, заканчивающего установку дверей веранды.
Пообедав, тот догнался где-то на хоздворе, и пришел заканчивать свой бессмертный труд. Но видимо под летним солнышком ему стало совсем худо, поскольку то, что должно называться дверями на эти самые двери было не похоже ни на йоту.
Взору вожатого и художника предстала следующая картина.
В дверном проеме веранды стояла установленная сразу в трех плоскостях дверная коробка, в которой на одной петле висела дверь, стоявшая перпендикулярно. Описать, да даже представить себе, как эта конструкция может работать, хотя бы теоретически, не представляется возможным.
В пяти метрах от конструкции, поставив руки в боки стоял дядя Паша, сильно раскачиваясь и смотрел на творенье рук своих как Рафаэль на Джаконду.
- Шедевр! – с улыбкой умиленья и удовлетворенья прошамкал он не совсем трезво. – Как есть, чистый мед!
Солнышко, готовясь к летнему вечеру, отпустило последние в этот день жаркие лучики, отчего дяде Паше стало совсем нехорошо. Он закачался, но выстоял, и, дабы не испытывать провидение и дальше, не взяв как обычно своего ящика с инструментом, удалился на хоздвор, бубня под нос:
- Чистый мед, как есть чистый мед!
Друзья гоготнули ему вслед и разошлись по своим делам.
Демонстрация новой спортивной формы прошла на ура. «Звездочка» победила по всем дисциплинам – и в футбол, и в волейбол. Ребята из «Дружбы» в очередной раз с завистью смотрели на очередную выходку «Звездочки», теперь на ее спортивную форму – настоящую «фирму» со знаком «Адидас». И где только они умудряются такое доставать? А денег-то поди стоит немеряно? Вот это организация, вот это спонсоры!
Парамоня весь светился, гордый за своих спортсменов, но еще большую гордость он испытывал за форму, и за то, что сумел подсунуть лишних четыре футболки, одна из которых украшала его небольшое, но спортивное тельце.
Не радовался в этот вечер только начальник лагеря, зашедший посмотреть на новые двери веранды.
- И кто это только сделал! Елки-моталки! – орал он на работников хоздвора. – Где этот Паша? Я сам его застрелю за такую работу из его же ружья!
А дядя Паша, закончил вечер в компании истопника, и ему было очень хорошо и тепло на топчане в кочегарке.
Над бассейном Бучилло верхушки корабельных сосен окрасили первые отблески рассвета. Мелкая рябь пробежала по водной глади и, оттолкнувшись от бортика, выплеснулась на песчаный берег пляжа. Художник сидел на ступеньках своего «трюма» - каморки для переодевания в клубе, которую он пристроил для проживания, рисования и еще тысячи нужных в пионерском лагере функций. До подъема оставалось несколько минут, и вожатые на футбольном поле уже заканчивали планерку, готовились разойтись по корпусам.
- Серег, а это кто тут забуздякал такое чудо? – услышал он низкий хрипатый голос у себя над ухом. Из-за угла кино-концертного зала «Лесная тишина» вышел трезвый дядя Паша и с интересом рассматривал установленные им вчера двери.
- Здорово, дядь Паш! Кто-кто, ты сам и установил! – отозвался художник.
-Мать моя женщина!- в сердцах охнул мужик и побежал исправлять свои огрехи.
Подошел старший вожатый. Они закурили , пока не проснулись дети.
- Что Паша, переживает? – спросил он.
-Ну, да! Вон, чистый мед свой переделывает! – невесело хмыкнул лохматый художник.
Не прошло и четверти часа, как двери стояли как нарисованные. Ключик в замочке нежно щелкал, а двери открывались и закрывались без скрипа и шороха.
– Дядь Паш, - обратился художник – А ты спичку топором на четыре части распустить можешь?
- Ставь! - откликнулся тот, складывая инструмент в ящик. И махнув походя топором, побежал докладывать начальнику, что работа выполнена.
А знаешь, Типа! Напишу–ка я акварель. Кисть красной смородины с веточкой. И что б семечки сквозь шкурку на свету проглядывали, и назову ее «Чистый мед». Как одобряешь?
Они сделали еще по затяжке   и разбрелись по  своим делам. Вожатый  Юра  Требухин   с рыжим Сашкой Фалеевым, воспитанником детского дома им. Вучетича,  выводили   в  два горна сигнал «подъем».




Мы любим так, аж волки стонут!

Что ни говорите, а люди в пионерский лагерь подбирались особые! Вдумчивые люди, с инициативой и выдумкой! Видимое ли дело, увидеть чистящих картошку работников кухни, понимая, что все они в обычной жизни конструкторы, программисты, испытатели. Не удивительно, что рутина будничной жизни – подъем в 6.00, готовка завтрака, потом обеда, потом ужина с перебивкой на полдник, на который, если не было выпечки – этих вкусных мягких булочек с изюмом или плюшек с сахаром, - подавали печенье или пастилу с молоком или чаем.
Да, было еще молоко на ночь – пятое питание! А для особо проголодавшихся 1 и 2 отрядов вожатые просили остатки с ужина. А поди не кисло, когда в палату с уже погашенным светом ближе к полночи заходил вожатый, а с ним кто-нибудь из пацанов, а в руках они держали металлический тазик с котлетами, сосисками и остатками гарнира. Бывало, что и с сада-огорода успевали салатику прихватить! Вот это еда! Вот это оттопыр! Красота!
А для работников хоздвора, извините, работа. Работа, которая не кончалась ни днем, ни ночью! Но они, народ привычный, не сетовали на житье-бытье, и развлекали себя как могли. Естественно, с учетом специфики ракетного предприятия, на котором работали.
- А, Женька, привет! – искренне обрадовавшись моему появлению из кустов, бросил кружковод Серега. В этот год, я студент Плехановского института, вырвался в лагерь, но пришлось несколько подзадержаться, поскольку сессия дело – серьезное, и шутки, как говорят с ней шутить не стоит! И вот, наконец, отстреляв последние экзамены и зачеты, я, налегке, на электричке добрался в родные пенаты, где меня ждал мой клуб, мой кружок, моя «дископилорама» «Рок - всю ночь без ног!».
Обойдя бассейн «Бучило» по лесной дороге, я нырнул в лесок, а там через речку Капаньку по доске, через дырку в заборе, и как раз вынырнул у кинобудки «Лесной тишины». Миновав служебный «зеленый домик», известный тем, что старшие пионеры облюбовали его, стоявшего на выселках, как место для несанкционированного курения, я нос к носу столкнулся с Серегой.
- Ну как, студент, хвостов привез? – деловито огибая сортир поинтересовался он. Я, автоматически следовал за ним, как крысы за Нильсом с флейтой. В воздухе пахло интригой, и я это явственно осязал.
- Да нет, как всегда отстрелялся без штрафных очков! – похвастал я, пытаясь определить, чем вызвано его хождение кругами вокруг интимного заведения. Карманы его желтых шорт оттопыривались, но угадать содержимое было невозможно. Наконец он остановился перед входом под кривой осиной, упиравшейся в основание крыши некрасивым изогнутым стволом.
- Вот как ты думаешь, Мартын сядет в индивидуальном отсеке, или предпочтет просторные апартаменты на четыре отверстия? – спросил он задумчиво, как бы самого себя, едва повернул, а не то, дернув головой, в мою сторону.
Ну, что на это скажешь? Вымытые с карболкой деревянные полы были совершенно одинаковы в обеих частях деревянного «Версаля». Геометрия отверстий также не отличалась. Оставалось одно – индивидуальные предпочтения обсуждаемого персонажа. Валера Мартынов работал фотографом и отличался удивительной работоспособностью.
Что бы не происходило в лагере, уже через час в столовой стояли стенды с фото отчетом о произошедшем событии. Подчас бывало и так – футбольный матч еще не закончился, а в столовой уже висели фотографии лучших эпизодов. Работал Мартын в любом состоянии, в любое время суток с отличным качеством.
Мне он приходился дальним родственником. Настолько далеким, что настоящих общих корней не смогли откопать даже наши с ним вездесущие родственники.
Он проживал в своем кружке в Дворце Технического Творчества – длинной деревянной веранде с крыльцом и колоннами, поделенной на несколько помещений. Его левое крыло, со стенами, продуваемыми сквозь являвшиеся частью общего дизайна щелями, было самым шикарным – на окнах были монументальные деревянные ставни. До сих пор непонятно, зачем они там были нужны, при таких дырявых стенах.
Там же в кружке, была выгорожена каморка с дверью, за которой постоянно слышался звук льющейся воды, пахло фиксажом и проявителем, стояли картонные коробки, в которых в черной бумаге лежали листы, на которых при свете красного фонаря Мартын методично фиксировал лагерную жизнь, отправляя пачки отчетов в родимый профсоюзный комитет. Еще Валера классно играл на баяне. Его разухабистые песни слышались по ночам как гулкий отзвук очередной вечеринки в пи/эль «Щербаковец», эхом ползли вместе с туманом со скошенного поля пи/эль «Дружба», тонули в кронах деревьев за хоздвором.
Но лучше всего Валера играл «Семь сорок» - модный в наши времена перепляс, при котором руки забывали где ноги, ноги где руки, а пальцы разбегались в разные стороны, оставляя за собой послевкусие неистовой пляски. Вообще, у него было много талантов. И, хотя назвать его красавцем было бы актом глумления над правдой, женщины находили в нем много такого, что их бессознательно к нему тянуло.
Между крышей коморки и крышей ДТТ было пространство. Туда были заброшены матрац с одеялом и подушкой. Там жил я. А в каморке на полочке возле водопроводного крана стояли мои бритвенные принадлежности и зубная щетка. Может быть проживание в одном ДТТ, может совместные похождения, а может и еще что-то сдружило Валеру и Сергея. В лагере их воспринимали исключительно как две половинки чего-то целого. Только вот чего? На этот вопрос вам ответа не даст никто. В общем, это были друзья. И это знал весь лагерь.
- Валерка индивидуалист, он одинарный номер займет! – высказал я свое предположение.
- Во-во! Индивиду… Как ты его обозвал? – запнувшись на полуслове и шмыгнув носом спросил Серега.
– Пойдем, поможешь! И мы, миновав кусты, поднялись по ступеням в авиаракетный кружок, где мою сумку через плечо, с гостинцами из Москвы, быстро поменяли на бухту проводов, которые мы скрытно протянули под кустами в сторону туалета.
- Короче, Женьк! Сейчас Мартын пойдет освежиться. А ты жди моего сигнала! Как махну рукой, так ты сразу вилку в электрическую розетку суй! Все понял? – заговорщицки заглядывая мне в глаза шипя, словно заправлял модель самолета горючкой, нашептывал Серега.
Мы вышли на крыльцо, и в этот момент распахнулась дверь фотокружка. На пороге стоял фотографически оптимистичный Мартын в тренировочных штанах, шлепках и голым торсом.
- О, Женька, привет! Из Москвы? Ну, погоди, сейчас вернусь, поговорим! – он штатно пожал мою ладонь и заскользил по тропинке вдоль зооуголка к зеленому домику. Ляля, словно пытался докопаться до содержимого, тер тряпкой лысину пингвина – постамента лохматого года изготовления из глины, выложенный изразцами черного и белого цвета - то ли осколками кафельной плитки, то ли цветного стекла.
Не удостоив товарища даже намеком на внимание, он целиком ушел в работу, одному ему ведомую, и, похоже, в ней заблудился. Меж тем Мартын успешно миновал счастливую дорожку к заведению и, насвистывая очередной шедевр для баяна с фотографом, закрыл за собой дверь общего отделения на четырех человек.
- А интересно, что Ляля в этот раз удумал? - периодически проносилось в мозгу, но я гнал эту зловредную мысль прочь. Друзья! – чего ж не приколоться над товарищем! Покрутив еще с минуту тряпкой у клюва пингвина, Серега в три прыжка приблизился к зеленому домику и, убедившись, что процесс развивается по плану, замахал мне руками. Я взялся за электрическую вилку и подошел к розетке.
- Эх, жалко, что не угадали с расположением! Надо было в коммунальной части сюрприз готовить! – думалось мне.
В моем понимании должно было произойти что-то смешное. Например, зазвучать сирена и замигать цветные лампочки елочной гирлянды, щелкая допотопными реле переключения. Или, командный голос дежурного по лагерю: «Дружина, смирно!» - мог бы врубиться через динамик. На крайний случай, электропривод с радио-моделей мог бы открыть клетку с индоутками, и они, как перелетные птицы через слуховое окно, посыпались бы прямо на голову сидящего.
Мысль работала как заведенная, а руки неумолимо вставляли вилку в розетку. - Мама-папа, у-пс! – пронеслось в голове, а за окном раздались три взрыва подряд, из слухового окна зеленого домика повалил белый густой дым. Еще через мгновенье дверь слетела с петель, вынесенная мощным ударом ноги, а на ней, с видом персонажа из кинофильма, кричавшим: «Я - Гриша!» - появился перепуганный Мартын, с газеткой во рту.
- Я сожгу тебя, Ляля! Как фрица под Москвой сожгу! – кричал подбитый ниже ватерлинии фотограф.
Собрав разбросанные вещички, он стремительно удалился в фото -кружок. Уворачиваясь от оплеух пробегающего мимо друга, Серега прятался за монументальным пингвином, хмыкая носом и тараща удивленные глаза.
- Да ты что, Валер? Да разве я мог, тебя? – но, несмотря на удивленные интонации, в нем хохотало все, начиная от пухлых губ до недорощенных бакенбард, вставших дыбом.
- Серег, чем это ты его? – поинтересовался я, выйдя на крыльцо. - Здорово бабахнуло!
- Подумаешь, всего-то четыре конденсатора. Только вот один не сработал! – разочарованно заметил он.
- А как же ты угадал? Мы же хотели в индивидуальный отсек заложить? – допытывался я.
- Во! То-то и оно! Мартына надо знать в лицо! Лишенный роскоши ищет ее повсюду! Ты поживи с ним с мое, будешь знать! – закончил он философски.
– Ну, ладно, располагайся, а мне на хоздвор надо! – бросил он уже на бегу и скрылся за углом ДТТ.
У дверей столовой со стороны хоздвора сидела группа женщин в белых халатах. Перед ними стояла большая алюминиевая кастрюля с ручками наполненная водой. Со скоростью дождевых капель кастрюля издавала очередной «бульк», и очередная почищенная картофелина наполняла ее. Беспорядочное бульканье сочно пересыпалось женским разговором и смехом, что помогало работе, повышая ее производительность и скрашивая однообразность.
- А вы видели, как сегодня Толика кто-то в будке-то и запер. Он и стучал, и просил его выпустить, и матерился – бесполезно! Вот уж он изголялся в эпистолярном жанре, вот уж сыпал эпитетами… Бледные ноги в синих трусах, волосатая грудь под «алкоголичкой», и шевелюра на голове торчком в разные стороны – «Я упала с самосвала!». А ведь какой интеллигентный человек, сыпал по матери эпитетами целый день и не повторялся. Вот это, скажу я вам, кругозор! Вот это эрудиция! К ужину только и утихомирился! – хохотнула одна из женщин, обращавшаяся с картофелем также нежно как в родном Институте с флагманом российской вычислительной техники машиной «Минск».
Удобная была техника! И зонтик после дождя высушить, и носочки – мощные вентиляторы справлялись с задачей на раз! Когда их демонтировали, сколько всего нужного народ для себя из них сумел извлечь! Одних только станочков из двигателей от вентиляторов для домашнего обихода было наделано великое множество! Тут тебе и точило, и сверлильный станок и даже хлеборезка. Вообще, народ на кухне подобрался боевой, с научной закваской. Поэтому и разговоры были далеки от банальных, т.е. с известной перчинкой, густо замешанной на женской иронии, и изысканном чувстве юмора. Тональность бульканья менялась с удивительной быстротой. Количество картофеля росло в геометрической прогрессии, воды становилось меньше, и протяжный затягивающий звук «бу-у-уль-кв» сменился коротким и невыразительным «быльк».
- А Васю-то вы давно не видели? Не слышали, что они тут с Фуксом учудили? Ну, так слушайте! – перехватила инициативу другая женщина в белом накрахмаленном колпаке.
- Возвращались Вася с Фуксом из Москвы на электричке. Все такие приличные, в костюмах, белых рубашках, туфлях. И от станции «Садовая» шли с женщинами из Щербаков. Понятно, познакомились, разговорились. Ну, наши - то и распетушились, мол, они все из себя такие молодцы! Мол, все женщины в нашем лагере вокруг них, как пчелы у Типы в теплице на огуречных соцветиях роятся. Вот только по-настоящему достойных мало – продолжала она, не забывая лихо орудовать ножиком и наблюдая исподтишка за реакцией окружающих.
- О чем речь! Приходите в гости к нам в Щербаки! У нас в детском городке очень даже достойные женщины! – кокетливо пригласили их новые знакомые.
– К тому же, много незамужних. Кто совсем, а кто временно!
Женщины вокруг кастрюли заинтересованно слушали, улыбаясь очередным байкам, которые летали по лагерю стаями. И каждый новый день приносил все большее их количество, так что радио можно было не включать. Слушать Райкина уже было неактуально, а Петросян тогда только начал появляться на экране телевизора и особой популярностью не пользовался.
- Да, у нас тут приезжают разные – кто из Дорохово, а кто даже из Рузы, - да только попьют, поедят, потом догонятся пивком и никакие. А мы ведь живые, нам ласка нужна! – тяжело, словно о чем-то наболевшем сказала одна - поправив колпак и, заправив растрепавшиеся волосы, продолжала рассказчица.
 Вот тут Вася с Фуксом и отличились! - Да вы нас не знаете! Да мы, да мы… Да мы так своих женщин любим, аж волки стонут! – выдал распалившийся Фукс, а Вася яростно закивал головой, не сумев проглотить последнее «да мы…».
– Нет, девки, хороши молодчики! – Любим так, аж волки стонут! И откуда это Фукс таких образов нахватался? Вот, смотрите, простой электрик, а как выпукло изложил! Осязаемо! – разгоряченная рассказчица сглотнула и затихла.
Бульканье перешло в шлепанье. Картофель горкой возвышался над кастрюлей. Вода практически вылилась на асфальт перед столовой.
- А где Толик? – спросила шеф-повар, женщина роскошных форм и властной натуры.
– Надо бы на плиту картошку отнести!
Послышался звук хлопнувшей двери на пружине, какие обычно бывают в гарманже. Что - то, похожее на ящики громыхнуло в коридоре, и на улице появился Толик. Лицо его еще не потеряло следы утреннего негодования, но уже и не фонтанировало отрицательными флюидами, разлетавшимися под девизом: «Дайте мне того хохмача, что запер меня в холодной на полтора часа! Я порежу его мелкими брусочками как морковку, а потом еще проверну через мясорубку для пущей мягкости!» Напротив, бурые пятна негодования превратились в ровный малиновый цвет благодаря дальновидной политике начальника лагеря, который был разбужен раньше, чем обычно, громкими стуками и отборной бранью, доносившейся из деревянной будки, поставленной вокруг колодца. Солнце еще только собиралось появиться на небосводе, дети сопели в своих кроватках, а в лагере уже творилось черте что.
Это было неправильно. Начальник накинул спортивную куртку, надвинул тапочки и вышел на крыльцо. Сомнений не было, звуки доносились из будки. Не торопясь преодолев тридцать метров до будки, начальник увидел, что металлическая скоба накинута на петлю и зафиксирована веточкой, а под дверную ручку кто-то подставил для надежности короткую доску, что б уж наверняка! Из столовой бежала повариха.
- Ну, вот опять, Сергей Семенович, смена заступила, а Толика нет! И где его только черти носят? – тарахтела она.
- Вот у чертей и спросим! – чертыхнулся начальник – Добрые люди! Там же сливочное масло можно в жару хранить – не растает! – и он начал открывать дверь.
Действительно, из глубины колодца несло таким холодом, что набирать воду было делом непростым. Каждую секунду хотелось завернуться в теплое одеяло или выбежать из будки на сияющее летнее солнце, так щедро раздающее свое тепло всему живому. Долговязый и вечно бледный Толик с недобритой щетиной хотел было обрушить на него весь праведный гнев пролетария, брошенного в застенки, но вовремя узнал начальника и мгновенно сдулся.
- Кто это тебя? – спросил начальник – Давно сидишь?
- Да, поди часа полтора! – переходя на мелкую дробь зубами произнес Толик.
Лицо его было покрыто бурыми пятнами негодования. И без того бледный, он напоминал теперь беглеца из анатомического театра, с синими губами, вечного главного героя пионерских полночных рассказок. Дрожащие узловатые коленки долговязых волосатых ног, торчащие из синего сатина придавали ему образ супового каплуна. И только торчащий во все стороны одновременно вихор кричал всему миру: «Ненавижу!»
«Несчастная синяя птица! Мы варим ее третий день, а она все такая же сырая как погода в январе!» - процитировал Жванецкого начальник.
– Пойдем, терпилец, спирту налью! У меня лишних людей нет, заменять тебя некем – и он направился в сторону дома.
Через пять минут он захлопнул дверь комнаты начальника и заторопился в свой барак. Бурые пятна потеряли свою актуальность, явно посветлели и выровнялись в цвете. Пунцовое лицо было наполовину выбрито, гребень на голове уже не болтался, но торчал гордо и задиристо.
- Побрейся, все ж с детьми работаем! – бросил из окна начальник. Махнув рукой, Толик заспешил переодеваться. Можно было расходиться по местам. Картошка начищена, фарш прокручен – пора готовить ужин.
- Отдохнем минут 10, успеем еще! – бросила шеф-повар – Так чем там закончилось у Васи с Фуксом?
- Как чем? А ничем! Пришли они в Щербаки в гости. Их как людей встретили, а они наелись – напились, да и говорят, мол, девочки, что-то мы сегодня устали. Давайте перенесем на следующий раз. Понятно, всякое бывает! Но в следующий раз повторилось то же самое. А в тот день наш Ляля пошел в Щербаки по своим авиамодельным делам, да натолкнулся на Васю с Фуксом, удиравших через забор. Вася только и сумел сунуть Ляле ключи от своей машины «Пиво-воды» и попросить отогнать ее в лагерь. И как только Ляля нашел машину на дороге у Щербаковских ворот, и хотел завести, дверь открылась и его из-за баранки на землю вытащила огромная баба.
- Так это ты любовник, от которого волки стонут? – тоном, не оставлявшим перспектив радоваться жизнью далее, громогласно спросила она, заворачивая в узел ворот рубашки, от чего дышать становилось труднее, а позвоночник вообще провалился в штаны.
Сопротивление было бесполезно, а воздуха катастрофически не хватало.
  - Ну, девки, нашли себе полюбовничка! Ну, ни кожи, ни рожи! – пробасила баба.
Из-за ее спины выглянули две красавицы – попутчицы наших донжуанов.
- Ой, баба Маша, а это не он! – взвизгнули они, взглянув на почти безжизненное лицо Ляли, глаза которого начали закатываться, обнажая белки глаз.
Подбородок кружковода дернулся дважды, дыханье перешло в хрип.
- Как не он? А где же он? Это же его машина? Это твоя машина, сладострастец? – дыша в лицо кружководу тяжелым дыханием, спросила баба.
В глазах у Ляли уже кружили в темноте серебристые звездочки, дыхание остановилось, грудь давила тонна живого пресса.
- А самбистскую куртку надо бы постирать! – пронеслось в голове – Или выбросить!
Но, прежде чем потерять сознание, он сумел просипеть:
 - Отогнать… Машину просил отогнать… И ключи оставил!
Свет и воздух включили одновременно. Слипшиеся легкие с восторгом приняли первую волну свежего воздуха и поперхнулись в сладостном восторге. В глазах появились очертания верхушек щербаковских елок, голубой контур ассенизаторской машины. Звездочки рассыпались за горизонт и погасли. Вместо них в кадр вползло лицо монстра, пытавшегося сделать какое-то подобие улыбки.
- Ну, ты это, извини! Ошибочка вышла! - пробасило лицо.
- Да ничего-ничего – отряхивая штаны и поворачивая свернутую шею, ответил Ляля.
Единственным его желанием было побыстрее забраться в машину и рвануть в сторону любимой «Звездочки» с первой космической скоростью. И уже захлопнув дверцу и убедившись, что заработал двигатель, Ляля выглянул в окошко автомобиля.
- Волкам скажи, если поймаю, они у меня так стонать будут, аж в Рузе услышат! – с угрозой, но уже миролюбиво сказала большая дородная женщина с добрыми глазами, больше похожая на воспитательницу детского сада, чем на монстра.
- Непременно, мадам! – ответил Ляля, окончательно пришедший в себя, и, взревев изнасилованным двигателем, умчал по гравийной дороге, оставив за собой клубы поднятой пыли и сизых выхлопных газов. - Вот тебе и Вася! Вот тебе и Фукс! А мы-то, бабы, и не знали, с кем работаем! Гляди, какие джентльмены на говнокачалках ездят! Пора за работу. Надо успеть ужин приготовить! – и шумно встав, женщины собрались зайти в столовую.
Что-то на миг остановило всеобщее движение. Это что-то не то рычало, не то свиристело за забором хоздвора, неумолимо приближаясь. И вот в ворота хозвора въехала лагерная пожарка – красный пожарный газон с квадратной мордой и надорванной сиреной. Машина ехала сама. За рулем никого не было. Зато на месте пассажира сидел лагерный баянист, ответственный в институте за работу ДОСААФ, прозванный ребятней за курчавую шевелюру Бонифацием, как в известном мультике про льва на каникулах.
Окно с его стороны было открыто, и хоздвор захватили звуки известной мелодии «Коробейников»: «Распрямись ты рожь высокая, тайну свято сохрани!» - выводила мелодия.
А водителя-то нет! Это стало видно абсолютно всем, стоявшим у столовой на хоздворе. Вот она - тайна! А где ответ?
В это время пожарка сделала круг почета по хоздвору и развернулась другой стороной. Дверца водителя была открыта. На подножке в своем дежурном комбинезоне водитель – Василий Иванович, невысокий, крупноголовый с круглыми чуть навыкате глазами, - лихо отплясывал, отбивая ритм по стальной подножке кирзовыми сапогами и держась за руль одной рукой.
- Эх, мамочка дорогая! Эх, елочки зеленые! – вдохновенно кричал он, утирая катящиеся из глаз слезы – Хорошо – то как!
Машина остановилась. Бонифаций свернул баян и подошел к работникам пищеблока.
- Добрый вечерочек, дамы! – галантно раскланялся он.
– А что это вы на нас так смотрите, что-нибудь случилось?
- Да мы тут все думали, как волки стонут – отозвалась женщина побойчее в накрахмаленном колпаке, – А оно - это вона как!
Разом хохотнув, женщины вошли в здание столовой, оставив баяниста самому додумывать, о чем это она сказала.
Василий Иванович терся у своей пожарки, то ли подкачивая колесо, то ли проверяя, не открутили бы что пионеры в свой авиаракетный кружок. Это ж не дети, это волки!
Проходящего по хоздвору Лялю окликнул начальник, высунувшись из окна дома.
- Ляля, подойди-ка сюда! Есть вопросы!
- Слушаю, Сергей Семенович! – весело, но внутренне подобравшись, ответил Сергей, подходя к рубленому дому, на крыльце которого стояло рассохшееся пианино, по клавишам которого долбил всяк входящий.
- Скажи, Ляля! Вот ты взрослый человек, вы с Мартыном сегодня в котором часу в лагерь возвратились. Где вы все шлындаете? Чего народ смущаете?
- Вы, о чем, Сергей Семенович? Мы вроде никого не обидели? Никого не напугали? – подозревая, что все это «жу-жу» не спроста, спросил кружковод.
- А я о том, что дырка в заборе только одна – за моим домом. И тропинка тоже одна – под моими окнами. А вас с Мартыном только Одиссей с залепленными воском ушами не услышит. Вы ж, как Сирены сладкоголосые со своим баяном – от Щербаков слышно! Но, я не об этом! – начальник глубоко вздохнул и еще больше высунулся из окна. На языке жестов это не предвещало ничего хорошего.
- Вы зачем Толика в будке у колодца заперли? Человек чуть воспаление легких не схватил! Ведь в трусах одних, а там холод! На смену в столовую опоздал. Чуть завтрак из-за этого не задержали! Вот сколько я с тобой буду так говорить? – и начальник снова тяжело вздохнул.
Его коренастое тело, когда-то хорошо тренированное, медленно сползло вглубь комнаты. Напряжение в разговоре не спало. Наоборот, казалось, что это только начало.
- Выгоню я тебя из лагеря! Что б духу твоего здесь больше не было! Толика в холодной закрыл. Яму прыжковую физрук три дня перекапывал – взорвал, так что новый КАМАЗ с песком пришлось подгонять. Люди в лесу мирно отдыхали ночью – подбросил бомбочки в костер, так что весь костер сначала поднялся на высоту елок, а потом головешками попадал на головы отдыхающих! Единственный раз наступил на мину – и та не взорвалась! Ну, что ты за человек такой? Вот и зовут тебя все не Сергей, а Ляля! Нет, собирайся и выметайся из лагеря! Нет больше моих сил с тобой воспитательной работой заниматься! – закончил начальник и закрыл окно, дав понять, что разговор окончен.
- Все, приплыли! Пойду собираться! – подумал про себя Сергей, а вслух произнес:
- Мне одному собираться или вместе с Валерием Павловичем?
- Одному. Валерка еще нам пригодится! – послышалось из-за окна.
К дому начальника подходил вожатый старшего отряда. Он уже давно просился в поход с отрядом, да только то погода не та, то лагерные мероприятия не позволяли. Вот и теперь он в очередной раз шел просить разрешение. Услышав, что в разговоре начальника и кружковода образовалась пауза, вожатый не замедлил вставить свое: «Добрый вечер!»
 - Да уж, добрый! Добрее только ваш Пендикулятор! – негромко откликнулся начальник
 – Что у тебя?
 - Сергей Семенович, отпустите в поход! Я уж и с врачом договорился, снаряженье на складе получил, продукты выписал… Ведь вторую неделю ждем разрешенья! Пустите, а? – переходя на жалостливые нотки, просил вожатый.
И, словно забыв про самое главное, добавил:
– Дети к Толмачини ходили. Он с Илюшей разговаривал, тот обещал погоду! Вот! – словно подведя итог, типа «рапорт сдал», закончил вожатый.
- Постой, а Толмачев-то тут при чем? Он какое отношение имеет к походу? – начальник тер виски ладошками, явно не сумев сложить очередную картинку лагерного калейдоскопа.
- Как при чем? Так он же с Ильей – пророком, что в небесной канцелярии, на дружеской ноге. Попросит, и будет погода! А третий отряд проигнорировал, так помните, как их из похода в ливень на автобусе вывозили? Вот теперь весь лагерь к Толмачини за погодой и бегает. Ну, что б похлопотал там, в небесной канцелярии! – вполне серьезно объяснил вожатый.
- И что, и как это Толмачев с небесной канцелярией общается – через радиорубку или радиокружок? – слегка ехидничая, спросил начальник.
- Нет, зачем же! Он через пачку сигарет! – как само собой разумеющееся сказал вожатый.
- «Стюардессу»? – для чего –то спросил недоумевающий начальник.
- Нет, «ВТ»! И еще, просьбочка есть, Сергей Семенович. Отпустите с нами в поход баяниста Валеру, а то взрослых не хватает – поняв, что поймал Бога за бороду, наседал вожатый.
В это время Ляля понял, что надо действовать. Терять было нечего. Приговор оглашен. Не таков был Ляля, чтобы вот так уйти. Хотелось хлопнуть дверью или сказать что-нибудь дерзкое. И он сказал.
- Хорошо, оставайтесь с Мартыном! Только он больше вам не помощник и в поход идти не сможет! У него депрессия началась!
- Что у него началось? Какая декомпрессия? – послышалось из-за окна.
- У него нервный шок вследствие непрогнозируемого выброса газопродуктов во время дефекации… - на ум приходила сущая глупость, а язык ее озвучивал.
- Слушай, Ляля, ступай уже. Мало мне заумных речей в институте на стенде. Видишь, человеку нехорошо. Приехал в лагерь – забудь всю эту ракетостроительную хрень!
Начальник почувствовал себя неважно, но старался не подавать виду, и закончить эту бредятину побыстрее. В голове уже не просто все смешалось, но громоздилось в нереальные образы поход пионеров, Толмачини, разговаривающий с небесной канцелярией через пачку сигарет, баянист парящий над туалетом, Толик взахлеб лакающий спирт… И уже собравшись закрыть окно, он бросил:
- Вон, Астафьев с вами в поход пойдет. Других людей у меня нет! А с тобой, Ляля Черная, разберемся после похода!
В это время во двор въехала свиристящая сиреной пожарная машина, из которой неслись залихватские звуки баяна, и знакомые всем «Коробейники» настраивали обитателей хоздвора пионерского лагеря на оптимистичное отношение к жизни и присутствие в ней некой тайны или загадки.
Солнышко село за горизонт, обещая на последующие три дня теплую погоду без дождя. Как раз такую, какая и нужна для похода. За дверью кружка Валерка душевно выводил на баяне: «А вторая пуля – дура ранила меня!» Пара нестройных женских голосов пыталась ему подвывать, норовя взять пожалостливей, попроникновенней. Получалось не очень, но, видимо, это никого не смущало.
- Амнистия! – ликовал Сергей, поглаживая черную голову каменного пингвина у ДТТ. Пойти что ли, раненного Мартына проведать? Какая там у него пуля застряла? – и он повернул налево к дверям фотокружка.


А далеко ли до Америки?

Во второй половине семидесятых невероятно популярными были вокально-инструментальные ансамбли. Конечно, тон задавали зарубежные группы, и в первую очередь, “The Beatles”.  У кого только не было открыток, картинок из журналов с фотографиями легендарной ливерпульской четверки. Джон, Джордж, Ринго и Пол – модные прически, электрические гитары «Рейкенбекер», барабаны «Людвиг». Даже басс- гитара леворукого Пола немецкой фирмы «Хохнер» - все это было предметом обожания, преклонения и подражания.
Другое дело, что информацию об этом достать было, ой, как непросто. У кого-то родители съездили за рубеж по работе и привезли журнальчик, у кого пластинку, у кого маечку. Во  Дворце культуры МАИ по выходным крутили фильм с их концертом - так пробиться было крайне сложно!
Советская промышленность для записи музыки выпускала бытовые катушечные магнитофоны – Комета, Астра, Маяк, Юпитер. Пределом мечтаний же был  двухмоторный Тембр – огромный и тяжеленный, но зато неубиваемый и надежный. 
Понятное дело, что все мальчишки или учились играть на гитаре, или пытались делать электро-гитары. Мебельная фабрика на «птичке» была любимым местом, где можно было выпросить брусок красного или букового дерева на гриф, тополь или клен на корпус.
Телефонные автоматы, за 2 копейки соединявшие с требуемым абонентом, сиротливо стояли с оборванными трубками, из которых выковыривали катушки  для звукоснимателей.
Во дворах вполне габаритные недоросли краской из баллончика наводили красоту на отшлифованные поверхности гитары, тщательно прокрашивая корпус, гриф и изогнутое  перо с отверстиями для колков, и бережно прикрывая свое творение от ветра и пыли.
Я тоже прошел этот период, но это было позднее, а пока к нам в лагерь приехал вокально –инструментальный ансамбль «Магелланы» из родного НИИ ТП.
Большинство ребят было из нашего или соседнего двора. Почти все учились в нашей школе, а некоторые еще недавно ездили в наш пионерский лагерь. Но вот, пришло время, и все они пошли работать в НИИ ТП. А там! Станки, какие хочешь! Провода хоть для звукоснимателей, хоть для подключения к усилку! Радиодеталей море! Свалка полна материалов – от оргстекла и бронзы, до титана и нержавейки!
Понятное дело, инициативные молодые специалисты при поддержке комитета комсомола за год сделали всю аппаратуру от микрофонных стоек до акустических систем своими руками. Как сказал один мой знакомый: «Знали бы мы тогда, из чего сделаны и сколько стоят эти микрофонные стойки, вопрос пенсионного обеспечения для нас уже был бы закрыт!»
И все это добро хранилось в 9 корпусе в комнате, которая называлась оркестровка. Там стояло раздолбанное пианино, по стенам висели геликоны и тубы духового оркестра.
Периодически туда заглядывали ветераны музыкального фронта, и, разложив на газетке нехитрую снедь, рассуждали, что в их время никакого электричества не надо было, все выдувалось и выбивалось собственными силами.
Дешевый портвейн развязывал рты,  и на молодых музыкантов обрушивались истории из жизни старшего поколения. Короче говоря, репетиции на сухую не начинались.
Тем не менее, ВИА «Магелланы», как именовался молодежный коллектив, периодически выступала на молодежных вечерах, танцах, в родной школе.
А тут комитет комсомола попросил их выступить в пионерском лагере, через который они тоже прошли. Понятное дело, от работы ни кто не освобождал – все приятное во внерабочее время, то есть в выходные.
Всю аппаратуру погрузили  на автомобиль и отправили в лагерь еще с утра, а музыканты, как водится, отработав трудовой день, должны были подъехать вечером на электричке. Естественно, персональные инструменты, то есть гитары, каждый вез с собой. Как говорили музыканты того времени: «Легче жену отдать в наем, чем гитару!»
И вот по вечернему холодку пятеро молодых людей выгрузились на станции Садовая. Фирменные американские джинсы “Lee”, “Wrangler”, которые по тем временам стоили у фарцовщиков две месячных зарплаты. Кроссовочки с нуля – белые с косыми темными полосами и трелистником. Батники на кнопках. В наплечных сумках весело звякала веселящая жидкость в стеклянных темных бутылках. И, в довершение ко всему, гитары в бархатных чехлах.
Ну чем  не битлы в российском исполнении?
- Я знаю дорогу! – сказал Игорек, стройный парень с курчавой брюнетистой головой. Он играл на соло гитаре, поэтому и в коллективе его чаще всего звали просто «Соляк». За ним закрепился авторитет человека разносторонне развитого, эрудированного, к тому же отличающего ноту  «до» от ноты «фа». А быстрота его работы медиатором, целлулоидным сердечком для извлечения звуков из гитары, вообще потрясала. Но даже он сознавался, что сыграть 1/32 долю физически не возможно.
- За мной, «Магелланы»!  - и он уверенно ступил на лесную тропу.
«Магелланы» было одно из первых названий коллектива. Потом оно несколько раз менялось. Дольше всего продержались  «Отражение», и, вот теперь, «Падение вверх».
Соляк был лидером, и не только как музыкант, но и просто среди членов коллектива. Только он в те советские годы знал, что такое бизнес, только он мог форцануть фирменными джинсами, магнитофонами и представлял себе, как выгладят настоящие доллары. И он же знал, чем гитара «Джипсон» отличается от «Фендера».
Короче, флагман несся под всеми парусами в сторону пионерского лагеря «Звездочка», где еще два года назад он гордо вышагивал на линейку в пионерском галстуке, и где старший вожатый Юра уже ждал их прибытия.
Палило еще неостывшее вечернее солнце, отказываясь уходить за горизонт. Тяжелые сумки резали плечи.
Легкая разминка, которую удалось провести в электричке, показала, что «Белое крепкое» все же лучше на вкус, чем портвейн «Кавказ», однако на свежем воздухе восприятие могло кардинально поменяться.
- Стой! Раз-два! – и Соляк остановился на полянке в 100 метрах от станции.
- Предлагаю еще одну единицу боезапаса употребить, так сказать «за приезд»! – и он снял сумку с плеча. Остальные также положили на зеленую травку свою ношу и образовали кружок.
Достав фирменный брелок всех мужчин института – титановый разборный штопор, он протянул его барабанщику – рослому молодцу с белокурыми прямыми волосами, напоминающего викинга.
- Открывай, Володь! – и он передал ему здоровенную бутыль, напоминающую шампанское, на темной этикетке которой ярко выделялась надпись «Кавказ».
Немногословный барабанщик играючи  разминировал емкость, хлопнула выдернутая пробка, и бутыль пошла по кругу.
- Хорошо, но мало! – резюмировал Соляк, откладывая пустую тару – Секс, наркотики, рок-н-ролл! Гитары с нами, секс – думаю к концу пути уже будет не нужен. А наркотики по  доброй кавказской традиции мы заменим. А, давай еще одну!
Процесс повторился, не отличаясь в мелочах. На душе стало веселее, а вот идти по жаркому солнцу стало труднее. Благо оно уже совсем потеряло свою силу, и, подсветив цветами фламинго звонкую голубизну неба, пообещав на завтрашний день хорошую погоду, скрылось за горизонтом.
Молодым, упругим, но не очень уверенным шагом  наши герои добрались до Можайского шоссе. Справа от тропинки стоял крайний дом с развевающимися простынями, на которых чернело клеймо «Пионерский лагерь «Звездочка».
- Ого! Наши уже здесь! Значит, идем правильным путем!  Еще один переход и Америка! – бодро воскликнул Игорь, подходя к колодцу,  на крышке которого красовались могучие петли и амбарный замок. Впрочем, замок был закрыт, захватив только одну петлю, так что можно было без труда напиться живительной холодной влагой.

Колодец в деревне – это маленькое чудо, порождающее жизнь. Казалось бы, несколько венцов дерева ограждающих  глубокое отверстие в земле, на дне которого темным пятном манит своей прохладой линза воды. Громыхая цепью на металлическом  вороте,  в темноту колодца устремляется погнутое жестяное ведро, на ручку которого насажены тяжелые амбарные замки, какие-то гайки и грузы – все с целью обеспечить скорейшее затопление ведра, а точнее, его наполнение водой. Обычное дело, когда ведро касается поверхности воды и начинает плавать, осознавая свои мореходные качества и уподобляясь Титанику. Можно долго дергать за цепь, пытаясь перевернуть его, стараясь зацепить  краем за манящую  гладь. Что б избежать ненужных действий  русский мужик навесил на ручку ведра  замок, и проблема решена. Ведро само начинает черпать одним краем, где навешен замок, а потом, хлебнув напоследок  от души, устремляется под воду. Вот тут-то и надо его поднимать наверх! Скрипучий ворот над срубом колодца медленно и тяжело отсчитывает  каждый оборот металлической ручки пока жестяное ведро металлическим блеском и запотевшими краями не порадует  истомившегося жаждой путника живительной прохладой колодезной воды. Но, осторожней! Можно и простудиться! Вода приятна, но коварна! Поэтому пить ее надо медленно, маленькими глотками, успевая погонять между зубами и по иссохшемуся небу.
Местные деревенские жители не одобряют, когда в их колодец лазят случайные прохожие. В некоторых деревнях на колодцы вешают замки, но в большинстве случаев чувство человеческого сострадания одерживает верх, и замки снимают.
С этим колодцем было приключение, когда вожатые из «Звездочки» возвращались также вечером из Москвы на электричке. Имея на борту фирменный напиток ракетчиков – чистый спирт, они решали, в чем бы и чем бы его развести до приемлемого питейного состояния. Добравшись до колодца, они не придумали ни чего лучшего, чем набрать воды в ведро и налить туда спирта. Проходящий мимо местный житель дядя Паша, подвизавшийся в «Звездочке»  плотником и сторожем, увидев своих, подошел поздороваться. Заприметив, что отпив из ведра, народ занюхивает рукавом, он поинтересовался, в чем дело?
- Да вот, дядь Паш, зашли попить, а тут водка пошла из колодца. Ни как не можем отойти! – пошутил один из вожатых.
- Как водка? – искренне изумился мужик – Тут водки в колодце отродясь не было!
- А ты сам попробуй! – сказал вожатый и протянул ему ведро.
С недоверием прижав цинк ведра своими крестьянскими узловатыми пальцами, дядя Паша приложился к краю.
Его ноздри тотчас ощутили знакомый запах, колыхавшийся на поверхности прозрачной жидкости в ведре. Не веря своему обонянию, дядя Паша попробовал жидкость на вкус. Обжигающий, слегка иссушающий слизистую оболочку полости рта вкус крепкой водки развеял последние сомнения.
- Эх, мать твою! Водка! – с восторгом и удивлением выдохнул мужик.
- Это ж как же, вот так зачерпнули и нате? – продолжал он выражать свой восторг.
- Ну, да! Зачерпнули, а там она, родимая! Ну, ладно, мы пошли, а ты на всякий случай замочек-то навесь! Небось, самому пригодится! – снова пошутил вожатый. И они, допив остатки, пошли по тропинке в сторону Минки.
Говорят, что прибежав в дом, дядя Паша закричал на жену Тамару Прокофьевну:
- Что стоишь? Ставь закуску на стол, вечерять будем! – и побежал вон, по одному ему ведомым делам.
Через десять минут, когда на столе дымилась картошка, стояла миска с солеными огурчиками, крупными кусочками порезано сало и выложен каравай  утром  испеченного хлеба, в дом ввалился дядя Паша, держа в руках ведро с прозрачной жидкостью.
- Ну, все, замок повесил, ведро набрал – можно вечерять – подвел он итог и поставил ведро на стол.
- Да ты, что? Очумел, что ли совсем? Чего это ты ведро, да на скатерть ставишь? Бутылку бы принес что ли? – не могла скрыть своего разочарования строгая супруга. Она была раза в три больше дяди Паши, отличалась суровым нравом и тяжелой рукой.
Проворно подхватив ведро, дядя Паша лихо  наполнил два стакана , и , довольный собою, сел за стол.
- Ну, мать, давай выпьем за неиссякаемый источник в нашем дворе! – и он поднял стакан.
- Да не буду пить я твою воду! – заголосила Тамара Прокофьевна.
- Так я тебе воды и не даю, водка это! Вон, из «Звездочки» мимо шли, черпанули, а там она – водовка! – и он настойчиво протянул стакан жене. – Пей, не боись! – хорохорился дядя Паша – Сам проверял!
И он залпом осушил свой стакан.
Не заставив себя ждать, опорожнила стакан и Тамара Прокофьевна.
В доме повисла тишина. Отчетливо и недобро тикали ходики.
Дядя Паша, выпивший за свою жизнь великое множество всяческих напитков, не то что бы потерял нюх и вкус, просто эти чувства как-то притупились в его организме, тем более, если дело касалось выпивки. Вот и сейчас, ощущение выпитого четко отпечаталось в мозгу, но вот ощущения алкоголя почему-то не было. В который раз, он вновь и вновь прогонял через мозг данные рецепторов, и всякий раз тот выдавал результат анализа – вода!
- Ну, что буркалы-то закатил? Градусы считаешь? – услышал он над ухом. – А не считай, нет их там! Развели тебя, как простачка развели! – и она придвинулась к мужу, сверкая глазами, не сулившими ни чего хорошего.
В нависшей тишине только ходики не меняли своего тиканья, отчего надвигающаяся буря стала реальней и отчетливей.
Схватив мужа мощной рукой за шиворот, она вынесла его на крыльцо, как старого, кота, оставившего в тапочках хозяина свои сувениры, и, дав затрещину, отпустила на четыре стороны.
- В дом спать больше не заходи! Вон в будке у борова Борьки твое место. – сказала она и захлопнула дверь.
Дядя Паша был обманут, раздавлен, уничтожен. На дворе, где куры располагались на ночлег на своем насесте, в укромном месте был запрятан «неприкосновенный запас» - поллитровка перегона. Но прежде чем им воспользоваться, дядя Паша подошел к колодцу, открыл грозного вида амбарный замок и, громыхая цепью, зачерпнул ведром воды. Студеная влага била по ноздрям своей первозданной свежестью.
- Ох, огольцы! Провели меня, старого! – не то с отчаяньем, не то с улыбкой заключил дядя Паша и пошел на двор к курам.
Говорят, что утром дородная Тамара Прокофьевна долго искала мужа, пока боров Борька не прибежал к корыту за своей пайкой. Из его будки  раздалось сначала хрюканье, а затем кряхтенье и отборная брань. Появившаяся из будки сонная голова мужа в соломе свидетельствовала, что конфликт пережит, разочарование ушло, а жизнь продолжается.

Отхлебнув по паре глотков из ведра, разудалая команда с гитарами в бархатных чехлах наперевес остановилась в раздумье, куда же теперь идти.
- Есть два пути! – начал Соляк, – Налево, к братской могиле, или направо к телятникам. Вроде как через телятники дорога к Минке короче. Зачем «Магелланам» могилы?
Слегка подуставшая компания, разморенная заходящим солнцем, свежим лесным воздухом и подогретая напитком творческих личностей – портвейном  «Кавказ», хотела только одного – поскорее добраться до лагеря, поужинать и лечь спать.
- А далеко ли до Америки? Веди уже куда-нибудь, только побыстрее! – бросил патлатый Влад – новый вокалист с луженой глоткой, способный не только брать самые высокие ноты, но и петь, словно трехпрограммный  радиотранслятор,  круглые сутки.
- За мной, други! Америка за углом направо! – призывно и чуть пафосно изрек Игорек, и шагнул на тропинку вправо.
Кто бывал в деревне, тот знает, что телятник – это место, где содержат телят. За ними там ухаживают, кормят, моют, подращивают. А все, что нужно из телятника убрать, включая продукты их метаболизма, выносят за пределы и сбрасывают в ямы, овраги, отчего за телятниками обычно располагается маленькое озеро из нечистот.
Городской человек не всегда бывал в курсе происходящего в деревне, поэтому, когда тропинка повернула в сторону входа в телятник, а не к минской трассе, друзья смело сошли с тропы, и как истинные «магелланы», пошли напрямик, как подсказывали немного осоловевшие глаза, и куда несли натруженные, слегка заплетающиеся ноги.
Солнце окончательно скрылось за верхушками вековых елок у минского шоссе. Звезды еще не зажглись на небосводе. А фонари в чистом поле за телятником предусмотрены не были.

В лагере уже с утра готовились к приезду ансамбля. Ну как же! Живая музыка! Практически настоящие битлы с настоящими электрогитарами. А когда к обеду пришла машина с аппаратурой, и мальчиков первого отряда пригласили перенести все это богатство в клуб, то последние сомнения развеялись.
Как-то само собой девочки потянулись в банно-прачечный комбинат постирать блузки, погладить юбочки и платьица. Да и ребята тоже проверили стрелки на брюках и пуговицы на рубашках.
- Юр, а Юр, а сегодня танцы будут? – пытали  старшего вожатого наседавшие, как мошкара, «чебурашки» младших отрядов.
- Юр, а Юр, а петь будут на русском языке или на иностранном? – не отставали октябрята.
Прямой, как линкор, старший вожатый в защитного цвета брюках и белой отутюженной рубашке с закатанными рукавами и алым галстуком на шее, осторожно передвигался по футбольному полю в сторону радиорубки. Очень важно  было  не наступить на мелюзгу,  выскакивающую из под ног как куропатки, или не зацепить кого плечом.
- Работаем по отрядным планам. О любых незапланированных мероприятиях лагерь будет оповещен по радио! – и он поднялся по крутой лестнице в радиорубку и закрыл тяжелую металлическую дверь.
На окнах клуба висела малышня, стараясь разглядеть, что там такое творится, что это за шкафы такие тяжелые. Опять же интересно, что может храниться в зеленых армейских ящиках из-под снарядов.
На «тихий час» лагерь ушел в возбужденном состоянии, понимая что приближается что-то такое, чего раньше не было.
Но прошел полдник, за ним ужин, а музыкантов все не было. Даже всегда непоколебимый старший вожатый Юра  как-то подобрался и сидя на ступенях клуба нет-нет, да и засмолит сигаретку.
После вечерней линейки народ без оптимизма стал расползаться по корпусам, когда по лагерю пополз долгожданный слушок, что, мол, приехали! Что, мол, уже в клубе.
Пионерский народ разошелся по палатам, подгоняемый вожатыми, а на «Бучилле»  кто-то плескался и бултыхался, прыгая в воду с бортика.

- Это не моя голова! – подумал Игорек. Действительно, голова была тяжелая. Курчавые волосы рвались в стороны, доставляя нестерпимую боль. До рвоты хотелось пить. Но глаза при этом даже не думали открываться.
Тонкий слух музыканта уловил какие-то движения вокруг, словно кто-то недобро гремел железом и звенел гаечными ключами.
«Бум-бум-бум! Тр-р-р-р-рям ба-бам-плюмс!» - последний удар по латунной тарелке казалось развалит голову пополам!
- Разин! Уймись! Смерти моей хочешь? – воскликнул Соляк, становясь на четвереньки. Черные кудри вместе с головой оказались как раз внутри бочки – басового барабана, по которому круглая войлочная колотушка наяривала в такт подергивающейся педали. Очередной переход с рабочего барабана дробью рассыпался по том-томам, откуда обе барабанные палочки перекинулись на тарелки, оповестив победным гонгом, что день начался, и всех с добрым утром.
- А где народ? – осмотревшись вокруг себя, спросил Соляк. На сцене в клубе стояли колонки, ящики с усилителями, микрофонные стойки, кабели, барабанная установка, а между всем этим добром лежали матрацы, простыни, одеяла.
- Влад купается в бассейне. Серега на ступеньках курит. Ждем, когда на завтрак позовут. Вечером концерт, – отрапортовал высокий парень со светло русыми длинными волосами, похожий на викинга, вставая из-за барабанов и крутя в левой руке барабанную палочку.
- Так, значит, вот она, Америка! Значит, доплыли, Магелланы! – приходя в вертикальное положение, восхитился Игорек.
- Нам бы штаны не мешало попросить и рубашки какие-нибудь! А то из белья на нас только трусы – не комильфо в столовую в таком виде, - сказал викинг.
В это время в клуб забежал пионер старшего отряда.
- О, сосед! Здорово! – обрадовался Игорек, сделав несколько нетвердых движений в направлении вошедшего. С Женькой Мурашовым они были соседями. В старом двухэтажном доме у булочной на Лихачевке их квартиры были рядом. Хоть Женька и был моложе, но по-соседски иногда заходил послушать модную музычку, поиграть на гитаре.
– Женьк, а спроси у пацанов в отряде какие-нибудь треники и рубашки, что ли. А то мы вчера все вымокли, пришлось стираться. Вещи еще не высохли, - начал Соляк.
- Здорово! А где ж вы умудрились вымокнуть, дождя вроде не было? – и Женька Мурашов искренне удивился.
- А он за телятником Америку искал, вот мы все за ним и провалились. В лагерь заявились все, извините, в телячьем навозе, включая бархатные чехлы для гитар. Хорошо хоть инструменты не намочили – над головой несли! – прокомментировал себе под нос викинг, прикручивая что-то к барабанной установке. Он тоже жил рядом в соседнем доме. Один двор, одна тусовка, как говорит современная молодежь!
- Так вот почему вы так поздно добрались! – воскликнул пионер.
– А мы уж тут целый день вас ждали! Ну, ладно, я в отряд. Пора на завтрак. Заодно что-нибудь из вещей достану, – и он быстро зашагал из клуба.
- Вовк! – повернул голову Соляк, - А вещи наши где? Их бы постирать после вчерашнего!
-Так мы их постирали! – Юра вчера, как нас увидел таких нарядных, так, не раздеваясь, заставил в бассейн нырять. Все сушится на заборе, только солнышко еще не разогрелось, вещи не высохли, – продолжая что-то крутить в барабанах, буркнул викинг.
- Кавказ, «Кавказ»! Сколько проблем ты несешь русскому человеку! – философски изрек Игорек, закатив глаза. – А завтрак скоро? Хорошо бы червячка заморить! На природе-то как есть хочется!
- Пионеры пошли уже. Нас пригласят сразу после них, - сказал барабанщик и бабахнул педалью в бочку.
«Бум-бум!» - глухо отозвался барабан. Тут же своими медными губами прошлепал хетт, и вот уже палочки полетели по рабочему барабану, по томам, рассыпая, словно горох по решету, звуки разного тона, громкости и напора.
- Да уймись ты, наконец! – запричитал Соляк, - Настучишься еще! Голова раскалывается.
- Ну, хочешь, я тебе колыбельную на барабанах сыграю? – невозмутимо парировал викинг.
В клуб вошли Сергей и Влад, оба мокрые и улыбающиеся.
- Нет, нас в этой халабуде будут когда-нибудь кормить? – спросил Влад, стряхивая с патлатой шевелюры капли воды, - Или мы только «кавказской» кузней будем питаться? - Его южный характерный говор выдавал приезжего откуда-нибудь из Днепропетровска, а, точнее, с Ростова.
- Нет, правда, Соляк, а как мы в столовую пойдем? В плавках что ли? – присоединился к разговору Сергей, поправляя очки на носу.
В это время в клуб зашел Женька с приятелем. В руках они несли сухие вещи – тренировочные штаны, джинсы, майки, рубашки.
- Ого! Вот это сервис! – восхитился Влад, - Как в лучших домах ЛандОна и ПОрижа! Гран мерси, парни!
- Вот, у пацанов собрал! – сказал Женька, поправляя футболку с натрафареченным на груди ковбоем, держащим кольт, и индейцем племени сиу в головном уборе вождя во всю спину.
- Модная маечка, - заметил Влад, - Привозная?
- Да нет, - стушевался Женька, - художник сделал, - Вас на завтрак ждут. Идите быстрее, пока не остыло!
- Да-да, надо торопиться! – примеряя вещички, захлопотал Игорек, - Война войной, а харч по расписанию! Да, кстати, Влад, ты поосторожней с «халабудой»! Здесь народ дружелюбный, но резкий, могут и обидеться. А обиды прощать не принято. Думай потом, за что тебя взорвали или утопили!
Вставив голые ноги в еще мокрые кроссовки, Соляк двинулся к выходу. Остальные, разодетые в пионерские одежды, двинулись следом.

Лагерь жил по утвержденному плану. Чебурашки собрались и ушли в лес. Третий и четвертый отряд проводили спартакиаду, устраивая забеги по центральной аллее, метание мячей на футбольном поле и прыжки в длину у киноконцертного зала «Лесная тишина». Старшие отряды готовились к «Зарнице» -  изучали меры первой помощи при переломах, наложение шины, остановку кровотечений и другие секреты спасения человеческой жизни. Зевая на веранде, они слушали врача, который выбрав себе манекен из числа слушателей, методично делал из него мумию, прикручивая к дощечкам и решеточкам руки и  ноги поочередно. И хотя все были заняты, то и дело кто-нибудь бросал взгляд в сторону бассейна, где, привязав веревку, музыканты катались на листе фанеры. Трое впрягались, словно рысаки, и бежали по берегу, выводя его на глиссирование по глади бассейна. А счастливчик, держась за короткую уздечку, старался устоять на прыгающем по волнам строптивом транспортном средстве.
Утомившись, они удалились в клуб, откуда стали раздаваться электрические звуки. Бубнила басовая гитара, цокал хет, заливалась, давясь сустейном, лидер-гитара. Кто-то пробовал микрофон, разгоняясь с низких нот до заоблачного фальцета.
Эдакий музыкальный разнобойчик внезапно кончился, и на четыре счета барабанщика понеслась удалая мелодия Джона Фогерти и его бравых парней из Сан-Франциско  «Lookin` Out My Back Door».
Это сейчас мы говорим: «О, это Криденс!» А тогда мы в изумлении спрашивали: «Это кто?» И кто-нибудь из продвинутых вожатых снисходительно пояснял: «Это «Вера оживления чистой воды» - американская рок-группа 1967 года, играющая блюз и кантри-рок, сокращенно «Криденс»!»
И уже хотелось забросить эти деревянные и металлические шины, бинты, полотняные носилки и бежать в клуб, что бы послушать настоящий рок, а не Виктора Вуячича с его «Комсомольской юностью» или Кобзона с нетленным хитом «За того парня». Их мы слушали каждый день, а вот «Криденс клие вотер ривайвл» по нашим радиостанциям не гоняли.
С трудом дотерпев до ужина  лагерь, разнаряженый в пух и прах, собрался  в клуб. Официально мероприятие проходило под условным названием «Танцы». Однако собрались все – пионеры, октябрята, вожатые, хоздвор. Даже сторож с собачкой мельтешил неподалеку у забора.
Деревянные кресла с откидывающимися сиденьями для просмотра кинофильмов были собраны в конце зала, поставлены друг на друга до самого потолка, так что пространства для танцев было достаточно.
Сцена была закрыта толстыми шторами. Перед ней, ниже уровня сцены,  стоял пульт, перемигиваясь разноцветными огоньками, за которым колдовал парень с белой шевелюрой, так похожий на викинга.
Слева и справа от сцены в арочных проходах стояли акустические колонки – здоровенные шкафы с затянутым тонкой черной тканью фасадом. Колонки утробно гудели, создавая электрический фон, готовые в любой момент взорваться и выбросить в зал шквал музыкальных произведений, словно морской прибой, закручивая волну, готовится сбить входящих в воду купальщиков.
Свет в зале погасили. Белобрысый парень убежал за кулисы. Шторы раздвинули и….
Эту мелодию я помню всю жизнь. Пусть и «Криденс» давно развалился, и Джон Фогерти, выступив в 2011 г. в Москве и Казани, потерял былой напор и обаяние. Но «Lookin` Out My Back Door» звучит в моих ушах с того самого вечера в пионерском лагере «Звездочка».
И не надо думать, что на Западе, мол, есть гении, а у нас их нет. В тот вечер у микрофона стоял не кто – нибудь, а Владислав Андрианов, тот самый Влад, солист ансамбля «Лейся песня», который впоследствии стал известен благодаря шлягеру «Прощай, со всех вокзалов поезда…». Давид Тухманов заглавную песню в диске «По волне моей памяти» также доверил исполнить Владу.
Конечно, ни что не может сравниться с пенями «Битлз», которых в тот вечер было исполнено немало. Нет смысла их перечислять, поскольку они стали не радийными фонограммами, а музыкой души нашего поколения.
Ни кто не обращал внимания на босых музыкантов в джинсах с почти голым торсом, на матрацы, выглядывающие из-за барабанов, на звякнувшую где-то в глубине сцены посуду в сумке, когда ее случайно толкнули. Музыка захватила все и всех!
Какие там танцы! Зал слушал, раскрыв рты! Мелодии сменяли друг друга, а оцепененье зала не проходило, словно что-то заклинило в известной детской игре «замри». Не привыкший к иностранной речи слух советских людей и их детей по началу с трудом воспринимал непонятные слова. Но как-то само собой, музыка захватила  зал, и все стало понятно, легко и просто! Это было необычно. Это было ново. Это было талантливо!
Зато с танцами все сложилось на следующее утро, когда после завтрака аппаратуру вытащили на танцплощадку, и концерт повторили заново.
Танцевали все – и пионеры, и работники хоздвора, что уж говорить про чебурашек, висевших гроздьями на руках и ногах танцующих.
Даже вечно недовольный физрук Володя, наметивший целый ряд спортивных мероприятий на воскресный день, стоял среди вожатых и тихонько бурчал: «П-пусть танцуют! Т-т-анцы активные, физически раз-ви-ви-вающие!»
А после обеда музыканты уехали. Девчонки старших отрядов, набравшие им полевых цветов, едва успели передать свои букеты в окошко зеленой «буханки». Санитарка добросила их до станции Дорохово, а зеленая электричка унесла в Москву.
В лагерь еще не раз приезжали ансамбли, в том числе второй состав тех же «Магелланов», но вот Влада мы больше не видели, хотя ансамбль «Лейся песня», где Влад работал солистом, репетировал во дворце культуры Фабрики им. Петра Алексеева, нашей родной Петрашке, что в двух автобусных остановках от НИИ ТП.
Как всегда жизнь в первую очередь забирает лучших. Влад трагически погиб в 57 лет в 2009 году. А остальных членов коллектива разбросала по разным краям. Кто надел форменную фуражку охранника, кто создал фирму по ремонту видеоаппаратуры, но все это  в другой жизни!
А мы знали и видели наших парней из двора, из нашей школы, из нашего лагеря, принесших нам песни «Битлз», «Криденс», «Кристи», красивых и талантливых, впрочем, других в «Звездочке» и не было.
Да и вопрос: «А далеко ли до Америки?» - по моему глубокому убеждению, потерял свою актуальность. И хотя некоторые бывшие пионеры п/л «Звездочка» давно и основательно обосновались в этой самой Америке, джинсы “Wrangler” и “Lee” носим на даче,  лучше , чем тот концерт в сарае с гордым названием киноконцертный зал «Лесная тишина»,  я в своей жизни не припомню. Были в моей жизни  концерты  рок-групп “Pink Floyd”, “Deep Purple” и рангом пониже, но тот концерт, как первая любовь, как первый поцелуй, как привет из юности, ни что не может превзойти.




Орнитология

В кинобудке было тесно. В каменном мешке в три-четыре квадратных метра стояли металлическая кровать с панцирной сеткой, два стола, на которых стояли усилитель и магнитофоны, да еще старенький кинопроектор. Вообще, она очень напоминала голубятню, в которую с земли вела крутая деревянная лестница с перилами. Обычно в ней ни кто не жил.
Исключение составлял один человек. Звали его Миша Панин. Это был могучий человек, обладатель белых кед 46 размера, которые вечно крали пионеры, то для конкурса загадок в КВН, то для приколов над вожатыми. Себя лично он называл орнитологом, т.е. человеком не только изучающим повадки птиц, но и достигшего просветления, а именно, способности понимать их язык и общаться на нем. История эта небольшая, и я, пожалуй, ее расскажу. Как-то в столовую на завтрак зашел радист Миша, как всегда громко обсуждая с поварами размеры порции утреннего картофельного пюре с селедкой.
Имея философический склад ума, он любой разговор незаметно переводил в научную полемику, в которой ученым выступал он, а всем остальным отводилась роль бессловестного реквизита или препаратов в банках, глядя на которые ученый муж полемизировал сам с собой, рассуждая о смысле бытия. В этот раз все выглядело несколько иначе.
Миша очень любил себя и старался не перенапрягаться. Провести дискотеку подольше, записать фонограмму к спектаклю в тихий час – все встречало с его стороны праведное возмущение грубым нарушением лагерного распорядка и режима. Он все делал вовремя. Вовремя вставал и чистил зубы, вовремя приходил в столовую, вовремя давал горн по трансляции, вовремя ложился спать.
Наверное поэтому, всегда был аккуратно одет, выглядел выспавшимся и сытым. Это в отличие от вожатых, которые носились по территории с выпученным глазом, рубились в футбол или волейбол с фанатизмом, нервно сучили ножками и переживали за свой отряд на многочисленных соревнованиях. Но как только им удавалось присесть, или даже прислониться к волейбольной стойке, глаза их непроизвольно медленно прикрывались, дыхание становилось замедленным, а сами они капитулировали перед чарами Морфея, становясь мягкими и податливыми, норовя осесть или еще лучше прилечь, что бы хоть как-то компенсировать хронический недосып.
Миша был совсем другим! Но в этот раз он вошел в столовую с темными мешками под глазами, взъерошенный, блуждая взором по столам и лицам, словно орудие с разбитым прицелом. Зная манеру Миши вести разговор в одни ворота, с ним редко кто заговаривал первым. Ну, уж если приходилось, то исключительно по делу! А так, да упаси бог!
Но в этот раз он был хмур и мрачен, неразговорчив и неулыбчив. Сев за вожатский стол со своей тарелкой, он долго размешивал по краям пюре, разгоняя масляную лужицу в середине, наворачивая ложкой круги так, что маслице создавало свой золотистый след за алюминиевой ложкой. Практически целая селедка иваси, с мелко накрошенным зеленым лучком дополняла этот натюрморт, уткнувшись головой в толстый кусок ржаного хлеба. Но ни что не радовало Мишу, и , отложив ложку, он произнес , обращаясь к сидевшим рядом вожатым.
- А вы знаете, я стал специалистом по птицам. Я их речь научился понимать. А они, как ни странно, мою! – произнес он скорее задумчиво, чем агрессивно, как это обычно бывало.
- Орнитолог что ли? – уточнил с дальнего края стола с усами под «Песняров» художник. Его жена работала в библиотеке в НИИ ТП, да и сам он частенько любил побыть наедине с книжкой. В его косматой голове обитало немало умных словечек, но он не любил ими сорить без надобности, особенно на показ.
- Ор-ни-то-лог… - растягивая по слогам, произнес радист. – Может и орнитолог!
И он, возвращаясь к своей обыденной манере поведения, навалился на селедку с картошкой. За столом повисла пауза. Закончив завтракать, Миша поднялся, и переставляя свои ноги в белых кедах 46 размера, направился на выход.
- Чего это с ним, а? – спросил вожатый с бородкой.
Он был из новеньких, только обживался в лагерном коллективе, поэтому его вопрос ни кого не удивил.
- Видите ли, Сеня! – начал художник.
– Пребывание в пионЭрском лагере с детьми оставляет на душевном состоянии взрослого человека нестираемый след, делает самого индивидуума глубже, философичней, я бы сказал. Вы заметили темные круги под глазами? Вот! Это подтверждает, что ночь он провел в философских изысканиях… Здесь каждый что-то открывает в себе. Вот Инкин, он - энтомолог, он жуков на булавку нанизывает и на стенку вешает! Савельев – этот астроном и астрофизик, любое созвездие покажет на ночном небе. Мамонт. Мамонт вообще с Альдебарана! А вот я – спермадрофилист. Специалист по собиранию грибов на засолку! Почти что миколог, только цель другая, более прикладная для жизни.
Наверное, он мог бы и дальше заправлять мозги вожатого до состояния завязанной пионерками в узел рубашки, но в столовой почти ни кого не осталось кроме дежурного звена пионеров. Надо было бежать к отрядам.
Миша сидел на лавке у фонтанчика перед пионерской комнатой. Нарушая принятый распорядок, он курил, выпуская тяжелые кольца синеватого дыма в лицо стоящей напротив скульптуры Пушкина. Рядом на лавочку присел старший вожатый. Потеребив в руке пачку «Стюардессы», он засунул ее обратно в карман обшитых металлической молнией французских джинсов.
-Так что случилось, Миша? – начал он без обиняков. И остановился, ожидая ответа.
Тяжело затянувшись в очередной раз, тот выдохнул порцию синюшного дыма в Пушкина, от чего тот, казалось, еще больше отвернулся в сторону, и грустно начал.
- Видишь ли, старшой, лег я вчера после отбоя спать в кинобудке. Сам знаешь, жара на дворе, а в моей голубятне три маленьких окошка для демонстрации фильмов и те в клуб выходят. Свежего воздуха нет совершенно – начал свой рассказ Миша.
- Вот я дверь-то свою железную и приоткрыл. Комарье, как будто ждали! Ладно бы кусали – я их не чувствую, а то: Пи-пи-пи! Да, пи-пи-пи! – Я, понятное дело, их из баллончика, и дверь закрыл. Сижу в рубке и смотрю, как они будут умирать. Сначала вроде как попадали, а потом раскумарились и опять на взлет! А я, чувствую, без свежего воздуха мне кеды к утру уже могут и не понадобиться. Кони двину конкретно! Ну, я дверь настежь, а сам дышать полной грудью.
Миша снова достал сигарету и попросил спичку. Сломав две, он все же раскурил сигарету и продолжил.
- Мне не в мочь, а эти все пищат и летают! Ну, я, как в армии, решил их портяночкой извести. Засмолил портянку. Она тлеет, дым тяжелый! Я ей в комаров тычу, а они, шельмецы, отлетают в сторону, а прочь не летят! А я , чувствую, в голове уже круженье. Вышел на лестницу, глотнул воздуха, и опять в бой! В этот раз я схватил веник и всех их перебил до одного. Короче, вконец измотанный, я просто рухнул на кровать в надежде забыться в тяжелом сне. И практически уже погрузился в мир грез. Практически заключил с Морфеем сделку. Практически отключился на перезарядку… Но в этот момент соловей на ветке, как раз напротив двери в радиорубку, начал такие рулады выдавать, такие коленца отчубучивать! Я сначала послушал его, может часок, может больше. Ну, не могу спать, и все тут! Вышел я из будки, закурил. А соловей, вот он, тварь божья! Протяни руку, и до него дотронешься. Уж куда птичка маленькая, а какой голос громкий! И такое во мне чувство, что все-все, о чем он поет, я понимаю, и могу словами объяснить! На небе уже и рассвет показался. Все, ночь кончилась! Ночь кончилась, а я еще и не спал! Докурил я сигаретку и говорю ему, соловью то есть: «А не летел бы ты, братец, отсюда куда подальше! Не мешал бы ты мне спать!» И что удивительно, - Миша сделал очередную затяжку и выпустил колечками переполнявший легкие дым медленно, словно нараспев – Понял, видно он меня своим птичьим разумом, а, может, догадался. Тряхнул крылышками и улетел. Посидел я немного, и к себе в будку. Только одеялом прикрылся, только вздохнул по глубже, что бы расслабиться и забыться, а тут и будильник. Ни кто у нас в Москву не едет сегодня? Будильник новый что б купили… - и Миша тяжело вздохнул.
Александр Сергеевич, долгое время отворачивавший голову от табачного дыма, сидел со своими бакенбардами и взором, устремленным в бесконечность, держа на коленях книгу – источник знаний. Ни у него, ни у сидящего рядом с радистом старшего вожатого, не было комментариев на услышанный рассказ.
- Так про будильник не забудь спросить! – сказал Миша и, тяжело вздохнув, встал со скамейки и пошел в сторону своей кинобудки, переставляя кеды 46 размера, только два дня как отобранные в 3 отряде, где их прибили гвоздями к отрядному уголку отряда «Оптимист».
- Спермодрофилист – пронеслось в голове старшего вожатого, - Специалист по грибам. Да, на орнитолога совсем не похоже.
Он тоже встал и пружинящей походкой в сандалетах на босу ногу, походкой, переходящей в легкую рысь, поспешил в старший отряд.
После закрытия третьей смены и летней оздоровительной компании на футбольном поле у подножья статуи Однорукого из всех отрядов принесли неопознанные вещи, что бы пионеры не расстраивали родителей известием о потерянных вещах. На раскинутом брезенте лежала огромная куча детских маек, трусов, курток. Резиновые сапоги и сандалеты с оторванными ремешками составляли холмик поменьше и располагались рядом. Большинство вещей имело пришитые метки с фамилией и отрядом владельца. Мимо кучи деловито прохаживался начальник лагеря, периодически нагибаясь и читая фамилию владельца вслух.
- Да он же только в первую смену приезжал! – негодующе восклицал начальник.
– А тут, видишь ли, всплыл через два месяца! И он продолжал движение, деловито оглядывая потерянные пионерами и предназначенные для транспортировки в Москву вещи, где родители смогут зайти в профком и самостоятельно разыскать пропажи. Внезапно его взор упал на что-то диссонирующее с мелкими тряпками и игрушечной обувью. Из кучи торчал гулливеровых размеров белый кед. Подцепив его хворостиной, начальник потянул его к себе. Сопротивляясь и разбрасывая окружающую его мелюзгу, из недр кучи появился родной братец первого, привязанный к нему как пуповиной шнурками.
- Ого! - восхищенно воскликнул коренастый начальник, рассматривая огромного размера обувь.
– А это ж из какого отряда? – и он вопросительно посмотрел на окружавших.
- Это от «чебурашек» принесли, от младших пионеров. Они его на ватман ставили и карандашом обводили на память, что такого размера обувь существует! А потом всем отрядом свои ступни внутри пририсовывали для контраста! – отозвались из окружения начальника. - Ну, дети теряют вещи – это понятно! А взрослым-то не стыдно? Что эта обувь делала в младших отрядах? – пытался разобраться начальник. Сухо и без эмоций последовали разъяснения из свиты.
- Их детишки как тотем свой использовали, потому и потырили. Третий отряд, второй отряд – кто только не заимствовал! Кто с разрешенья, а кто и так. Миша Панин устал их по лагерю искать, вот и бросил. А они, видишь ли, у октябрят осели! Ну, сорванцы! – и по сопровождавшим начальника ответственным лицам прокатился легкий смешок.
- Панин – это радист что ль? Так он недели две как уехал в Москву – на работу вызвали! – что-то приводя в порядок у себя в мозгах, произнес начальник.
- Ну, для кого радист, а для многих он был просто орнитолог – специалист по птицам. Язык их, поговаривают, понимал, и даже общался. – последовал очередной комментарий.
По футбольному полю пролетела серенькая птичка очень похожая на воробья и уселась на ветке напротив двери в радиорубку.
- Скажи на милость! На работе ракетные двигатели испытывает. В лагере радистом работает. А на самом деле – орнитолог! Как люди в «Звездочке» открываются с неожиданной стороны! – вздохнул начальник и отдал команду, что б все добро грузили в машину с детскими чемоданами для отправки в Москву.


А вдоль дороги, мертвые с косами стоят!

Кто не знает образцы высокого искусства соцреализма – Девушку с веслом? Мало кто помнит, что скульптор Иван Шадр выбрал прообразом скульптуры  известную в 30-е годы прошлого века спортсменку Веру Волошину, которая, кстати, воевала в 1941 г. в лесах, окружающих пионерский лагерь «Звездочка», в одном отряде с Зоей Космодемьянской. В деревне Крюково, традиционном месте походов наших пионеров, ей поставлен памятник и открыт музей. В 1994 году Вере Волошиной присвоено звание Героя Российской Федерации. Память и признательность героям в наших сердцах будет вечна, но мой рассказ не о героизме молодого бойца специального диверсионного отряда, и даже не о 12 метровой скульптуре для Центрального парка культуры и отдыха им. М.Горького в Москве.
Скульптура Девушки с веслом явилась родоначальником «гипсового соцреализма», образчики которого  украшали аллейки и фасады советских санаториев и профилакториев. Кто ж не помнит эти каменные изваяния в пионерских лагерях? Да взять, например, тот же известный фильм «Посторонним вход воспрещен»! Прекрасно оформленная аллея со скульптурами мальчиков с горном и девочек с голубями. В нашем лагере для разнообразия была еще скульптура сидящего с книгой Александра Сергеевича, что стояла напротив пионерской комнаты у столовой, и монументальная скульптура  Покорителям космоса – каменный колосс в пиджаке, надетом на комбинезон, опирающийся ногой на нашу матушку Землю, а в руках над собой держащий спутник и вселенную. Такая вот незамысловатая, но емкая композиция.
Эта скульптура была центром лагеря. К ней, как в Рим, сходились все дороги. Центральная аллея от  ворот в лагерь шла мимо октябрятских корпусов и линейки, что располагались справа, и мимо изолятора и столовой, что были с левой стороны. Большие стенды, рассказывающие об орденах комсомола (была такая молодежная коммунистическая организация), возвышающиеся над низкорослым жестким кустарником, не то прятали октябрятские корпуса, не то защищали от сторонних глаз. Но первой перед стендами на белом постаменте стояла гипсовая ваза, которая со временем куда-то подевалась, но постамент простоял еще долго.
А вот  с другой стороны, как раз перед входом в столовую, стояли те самые мальчик с горном и девочка с голубем. Незамысловатые белые изваяния, одетые по моде времен «Тимура и его команды», излучали бесконечный оптимизм и веру в родную коммунистическую партию и светлое будущее всех людей на земле. Возвышаясь на своих белых квадратных постаментах, эти изваяния как бы говорили: «Ты не голубь - услышал горн, беги обедать! Два раза трубить не будут!»
Вездесущая малышня вечно ползала по этим скульптурам, норовя залезть на плечи, но, не найдя ни чего привлекательного в сидении на холодном камне, ограничивалась тем, что засовывала шишки с ближайшей ели в самые разные места, о чем автор даже и не помышлял. Тем не менее, ежедневно процедура повторялась, что роднило белые изваяния со спортивными тренажерами для малышей. А финал соревнований напоминал игру «Найдите пять отличий от вчерашней версии расположения шишек».
Первый отряд, убиравший территорию у столовой, регулярно освобождал ваяния от октябрятских шалостей, обмахивая скульптуры вениками из березовых ветвей. Однако не проходило и часа, как шишки возвращались на место, а разухабистая малышня стайкой бежала через футбольное поле куда-нибудь в сторону бассейна за новыми шалостями.
Футбольное поле в п/л «Звездочка» было скорее центральной площадью, на которой проходили парады, массовые выступления по случаю очередной годовщины лагеря. Здесь же запускали кордовые модели самолетов, которые жужжа и наполняя воздух парами эфира и керосина, гоняли по кругу, с развевающимися ленточками для воздушного боя. Или, взревев всеми силами калильного двигателя, полосатый монстр по прозванию «Машка-пилотажка» уходил по дуге в горизонт, демонстрируя фигуры высшего пилотажа – горку, петлю, обратный полет.
Самыми отвязными были запуски катапульты – маленьких самолетиков с фанерными крыльями, которые запускались с помощью резинового жгута, по примеру рогатки. Два пионера держали концы жгута в вытянутой руке над головой, а третий, зацепив летающего монстра крючком, оттягивал жгут до предела, приседая к земле. Выпущенный самолетик взмывал в небо по красивой дуге, делал петлю, и, вскарабкавшись на горку, плавно глиссировал, покачивая плоскостями над головами восторженных пионеров.
На футбольном поле проводилась утренняя зарядка и все спортивные соревнования от метания мяча и гранаты до футбольных матчей.
На все это взирал с высоты своего монумента, поставивший на Землю ногу в рабочем башмаке, атлант со спутником над головой. Он возвышался над футбольным полем, над лагерем, над бассейном «Бучилло», высокий, гордый и непоколебимый, словно говоря всем своим видом: «Дерзайте! И будете такими же красивыми и в белом!»
Но как-то в очередное лето, высадившись из автобусов и рассыпавшись по корпусам, молодой народ вышел на футбольное поле разбирать чемоданы и увидел, что центральная скульптура лагеря стоит с одной рукой, а Вселенная со спутником лежит у подножья постамента. И тогда родилось сказание об Одноруком!
Якобы, проведав про пи/эль «Звездочка», некоторые личности на планете Альфа Центавра  решили обустроить его для своих нужд и послали сюда «квадратноголовых» - биороботов, которым была поставлена задача завоевать лагерь и преобразовать в инопланетную базу. В очередном концерте вожатых это звучало примерно так: «… там, где солнце всходило, мы построим курорт вместо старых хибар у бассейна «Бучилло», у бассейна «Бучилло».
По лагерю пополз слух, что руку нашему «Покорителю космоса» не то снес инопланетный корабль при посадке, не то «квадратноголовые» развлекались, стреляя из бластеров.
Одним словом,  мифы рождались один одного круче, как говорит современная молодежь.
Сразу после этого незаметно пропали скульптуры мальчика с горном и девочки с голубем, что навеяло глубокое уныние на неугомонных октябрят.
Как-то, на прогулке по лесу, кто-то из малышей полез через кусты к  речке Капанька и неожиданно столкнулся нос к носу с мальчиком с горном. Белое изваяние валялось у берега в колючих зарослях. Неподалеку, уткнувшись лицом в прибрежный песок лесной речушки, лежала девочка с голубем. Несчастная птица не смогла вырваться из каменных рук девочки и окаменела.
Заглянув в глаза мальчика с горном, октябренок увидел в них нечто такое, отчего стремглав помчался к отряду, прорываясь через лесные кусты и заросли крапивы. Прижавшись к вожатой, он сбивчиво что-то говорил, прижимаясь и ища защиты. Говорят, что ночью он не спал, просидев до утра поджав колени и завернувшись в одеяло с головой. С той поры в лагере стали происходить странные вещи.
А когда на следующий год со своего постамента пропал и Однорукий, в лагере не на шутку заговорили о нечистой силе и привидениях на центральной аллее в полнолуние. Будто бы сторож, проходя ночью, видел марширующую в сторону леса колонну из белых изваяний,  во главе с Одноруким, горланящих  песню: «Э-ге-ге-гей, Сюзанна!»  Сторож, завидя это, остолбенел, и не пришел  в себя, пока его не укусила мечущаяся в кошмаре на поводке мелкая собачка. Одним слово, мертвые  с горнами стоят, и – тишина!

- Слыш, Вовка! – сказал приятелю Никита, с которым они работали в одном корпусе, но на разных отрядах, - там Наталья  с Ниной опять очередную хохму задумали, надо бы помочь!
- Наталья, это светленькая, которая библиотекарь? – заполняя вожатский журнал, бросил Володя, не поднимая головы. Он не очень любил бумажную работу, а, точнее, очень не любил. Вот бег с препятствиями – это его! Сколько лет отдал он спорту, сколько сборов, соревнований, травм и побед было, и вот тебе, будьте любезны, заполнять отрядный журнал вожатого. 
- Отчего ж не помочь, поможем! А что надо сделать-то? – мусоля чернильный карандаш, закончил он фразу.
- Да не знаю я! Просто после обеда к кружку выжигания надо подойти, там объяснят! – и Никита, секретарь комитета комсомола крупного института, командированный в пионерский лагерь в качестве вожатого, покрутил ручку транзисторного приемника «Грюндик» - предмета гордости товарища по комнате. Эфир был забит помехами, но откуда-то издалека пробивалась всей своей рыжей шевелюрой Алла Пугачева: «Приезжай, хоть на денек!»
Никита был в лагере впервые, поэтому присматривался к Володе, уже считавшимся опытным вожатым. Пряча в усы хитрый взгляд, он искоса следил за товарищем, продолжая рыскать по эфиру, в надежде отыскать что-нибудь модное.
Лето, солнце, бассейн, сосны, пионервожатые красивые – живи, да радуйся! И как ему подфартило свалить из пыльного института в это райское местечко! Пионеры не в счет, они в этом театре проходят как массовка. Однако, Никита строил карьеру, поэтому держал себя строго, блюдя нормы морали и проявляя в отношении пионеров выдержку и корректность. Худой, но не спортивный, лысоватый, но без плеши, Никита не выделялся особыми талантами, поэтому на работе в Москве пошел в комсомольские лидеры. Вместе с тем это был умный, обаятельный и нескучный человек.
Проводив после обеда своих пионеров от столовой до корпуса, молодые люди направились в сторону Дворца технического Творчества. Девочкам – вожатым были даны строгие наставления держать отряд в строгости, пока Володя с Никитой будут заняты делами. А им самим было ужасно интересно замутить что-нибудь прикольное вдали от пионеров, или хотя бы принять в этом участие.
Кружковод Нина была улыбающейся училкой в очках, приехавшая заодно с подругой немножко поработать, немножко отдохнуть, а заодно выгулять малолетнего сынишку на свежем воздухе. Закончив педагогический институт, она всегда была в эпицентре событий, неважно, касалось это работы, авторской песни или шалостей любой степени цинизма. Преподаватель физики, она хорошо умела рисовать, поэтому выжигать на фанерке картинки ей было не в лом, тем более, организовать для этого детишек.
Обладая тонким чувством юмора, Нина решила начать свой творческий путь в кружке выжигания с шедевра. С фанерного листа на зрителя смотрел емкий круп ржущей гарцующей лошади, повернувшей голову с огромными зубами вам навстречу, а под развевающимся хвостом зияло черное яблочко мишени. Надпись под картиной гласила: «Бей ответом прямо в цель!»
- Пришли! – спросила вожатых Нина, слегка щурясь через линзы очков, - Сейчас еще четверо подтянутся, и пойдем!
- Куда пойдем? Зачем пойдем? – начал было гундеть Володя.
- Вовк! Тебя попросили прийти, ты пришел! Сиди, жди. Что надо, тебе скажут! – словно зарвавшегося школьника осадила его Нина.
Тут как раз подошли еще четверо, все поднялись и через хоздвор двинулись в сторону леса.
- И что же с этим добром прикажете делать? – спросил один из вожатых, изумленно глядя, как речная вода протекает между ног  белого изваяния Однорукого и других каменных скульптур, медленно засасывая их в песок, запутывая тиной, заматывая прибрежной травой, кустами. Мальчик упирался горном, девочка боялась намочить голубя, и все вместе они не хотели становиться частью берега, откоса, леса.
- Что делать? Берем девочку, отделяем ноги от торса и несем ко мне в кружок! – решительно сказала Нина.
- Так у этой девочки торс тяжелее, чем у баяниста Бонифация живот! – гоготнул кто-то, - Нам его так просто не поднять!
- Правильно мыслишь, юноша! – язвительно вставила Нинель, - Наверно я не только на тебя рассчитывала, когда столько мужиков взрослых сюда пригласила. Мальчики, понимаю, что тяжело, но надо! Это подарок Мамонту! – и она скромно потупила глазки, махнув длинными ресницами.
По всей видимости, слова «подарок Мамонту» были ключевыми, поскольку народ подобрался, и, спрыгнув на песчаную отмель у бегущей воды, начал раскачивать и раскорячивать  гипсово-бетонное тело девочки.
«Три вожатых и лопата заменяют экскаватор!» - именно под таким девизом, чертыхаясь и отбиваясь от хлещущих по лицу веток, сменяя друг друга, шестеро мужиков тащили каменное изваяние весом больше 150 кг.
Подойдя к воротам лагеря, Нина набросила на изваяние кусок мешковины, чтобы скрыть содержимое, и просящим тоном сказала:
- Ну, мальчики, ну, милые! Еще совсем чуть-чуть! Еще двести метров!
Ответа не последовало. Только надсадный хрип и сопенье упертых мужиков, волочивших на себе каменную бабу, словно на соревновании пауэрлифтеров, раздавался за ее спиной.
Водрузив изваяние на стол в кружке выжигания, мужики молча вышли.
Только подойдя к родному корпусу, оба вожатых присели на скамейке и закурили. До подъема оставалось пять минут, а они бы часика два с удовольствием поспали бы после такой работы. Вот уж, прикольнулись!
Из соседнего корпуса бодрой походкой вышел вожатый с усами и в очках, тот самый Мамонт. Поглядывая на часы, он ждал горна, что бы построив  свою «эскадру» на персональной линейке перед корпусом, объявить им о грядущих событиях в жизни отряда.

- Вот, Нина, тебе акварельки! – похожая на мальчика библиотекарша со светлой короткой стрижкой протянула коробку, - А тут вот кисти, Федосини выделил по такому случаю!
Две институтские подружки, прошедшие МГПИ им.Ленина, а теперь преподающие физику даровитым детям в училище при Большом театре внимательно посмотрели на каменное изваяние , стоящее на столе.
За окном по завалинке кто-то пробирался к окну.
- Кружок сегодня закрыт! Работать не будет! – спохватилась Нинон, набрасывая кусок материи на белую поверхность статуи.
- А когда будет? – послышалось из-за  стены, - А через час будет? А почему не будет? – детские голоса множились, словно инфузория туфелька под микроскопом начала свой процесс деления в кабинете биологии.
- Все! Идите отсюда! Сегодня будет кино – Там вдоль дороги мертвые стоят. И тишина! А в кружок завтра приходите! – на все вопросы сразу ответила Нинон, высунув голову в дверной проем  кружка,  и тут же  захлопнув дверь обратно. За стеной у окна что-то посыпалось, разбежалось звонкими голосами в разные стороны и стихло.
- Ну, хорошая работа начинается с хорошего перекура! – сказала кружковод и достала изящную пачку сигарет с ментолом, - Вот из Москвы муж прислал! – и подруги тихонько засмолили тонкие трубочки сигарет, наполняя маленькое пространство кружка приятным мятным вкусом.
- А что, Наталья! Надо бы нам Мамонту Географину Викторическую по-сексуальней сделать, что б при пеньюаре, при косметике. Что б вся дышала страстью! – оглядывая каменную фигуру девочки с голубем, произнесла Нина, - Вот, видишь, косыночка какая сексуальная на шейке!
- Это ж пионерский галстук, Нина! А, кстати, она у нас что, Венера Милосская? Кто ей руки обломал?  - попыхивая ароматной сигаретой, спросила библиотекарь.
- Кто бабе руки обломал? Кстати, это тоже из фильма с Савелием Крамаровым! – отозвалась Нинон, - Ты, что ж думаешь, мы ее Мамонту прямо с голубем подарим? Ребята постарались, лишние элементы удалили загодя! Хорошо, что там стальной проволоки внутри бетона не было – вот бы мужики умукались! А так, немножко подкрасим, косметику положим, косыночку модную прикинем! Хоть в постель!
- Нинка, ты – гений! Именно в постель! Именно к Мамонту! – даже подпрыгнула на стуле Наталья, - Вот мы ему ее и подложим!
- Здорово! Тогда за дело – до отбоя недалеко! – спохватилась Нинон, и подруги бросились разводить краски и доставать косметику.

На ужине, тихо перешептываясь, вожатые распределяли обязанности по подготовке ночных посиделок у графа Толмаччини  в кафе «Пеньки». За самым дальним 5 корпусом в заборе была проделана дыра, через которую можно было покинуть территорию лагеря. А совсем рядом, были установлены пеньки вокруг оборудованного костровища, т.е. созданы необходимые условия для культурного распевания авторских песен и распивания ароматного чая. Ассортимент добавок к чаю допускал весьма широкий диапазон напитков, характеризуемый фразой «что Бог послал»! Вожатые имеют право на личную жизнь и отдых, вот поэтому и было выбрано укромное местечко, откуда до пионерских окон не доносились бы сторонние звуки.
- Андрюш, Архипов! Ты давай приходи в первую смену – с 12.00 до 01.00, а вожатая твоя пусть во вторую смену приходит. А то нам еще с тобой план «Зарницы» надо обсудить! – активно наседая на внушительных габаритов «диЭтчика» нашептывали Володя и Никита.
- Да, ладно, приду! Наталья всеравно что-то приболела, она останется на отряде, – как большой медведь, отмахиваясь от пчел, пробубнил вожатый.
- Ну, ты это, Мамонт, давай сегодня не опаздывай! А то, знаем тебя, квакнешь и в тину! А у нас регламент! – по учительски корректно, но настойчиво толкнула его в бок Нинон.
- Андрюша-а-а, хотела с тобой вопрос один проговорить… Так ты придешь на «Пеньки»? – словно вдохнула в уши  клубящийся над «Бучиллом» вечерний туман проходящая вожатая.
- Да приду я, приду! Сказал, значит приду! – не на шутку завелся Андрей.
Народ рассосался по отрядам. Столовая опустела. И только пионеры дежурного звена, порхавшие между столами, складывали грязные тарелки на столе из нержавейки для космических аппаратов.

После ужина в клубе показывали «Неуловимых мстителей». Весь лагерь скакал на креслах, болея за Даньку, Ксанку и Валерку. А Цыган с его песней: «Спрячь за высоким забором девчонку, выкраду вместе с забором…» - вообще был круче Филиппа Киркорова, если кто понимает, что я имею в виду! Сидя на ступеньках своей берлоги за экраном, на котором красные конники настигли повозку с молодым казаком, ехавшим к атаману Бурнашу, Андрей  со старшим вожатым любовались заходящим за корабельные сосны солнцем.
- Вот, Мамонт, ты скажи, скажи! Вот, на фига тебе эта берлога в клубе? Ну почему тебе в отряде не спится? – полыхал как заходящее солнце старший вожатый.
- Все просто, - невозмутимо возражал тот, - В отряде у меня штаб. Там я провожу заседания штаба. А здесь, в клубе, я директор театра «Ритм» - тут у меня реквизит, сценарии. Здесь же я черпаю вдохновение!
- Чего, чего ты черпаешь? – придвигая свое лицо к самому носу  товарища, заглядывая в глаза, спросил старший, - Нет, Мамонт, ты все-таки с Альдебарана! Там все такие, вдохновленные?
- Наверное… - с нотками ослика Иа в голосе подтвердил Андрей.
- Чушь полная! – скорее выругался, чем констатировал старший вожатый, - Ладно, кино закончится, детей уложишь,  и подтягивайся к Толмаччини. Чайку попьем! Глянь, все ж без Однорукого как-то сиротливо. Клумба есть. Постамент есть. А Однорукого нет! Как-то срослись мы с ним , что ли? – и он встал и размашистым шагом зашагал к третьему корпусу.
- А вдоль дороги мертвые с косами стоят!  И тишина! – неслось из-за экрана.

Кто бывал в пионерских лагерях, тот знает, что время после отбоя  - самое удивительное в лагере. Каждый преследует свои цели. Вожатые хотят побыстрее уложить своих подопечных  и заняться своими делами. Мальчики и девочки хотят, что бы побыстрее угомонились вожатые, потому что начинается время страшных рассказок, время ночных походов в другие палаты, когда просто так, когда с целью похулиганить – завязать или зашить одежду, намазать лицо  зубной пастой, приклеить или прибить к деревянному полу кеды или тапочки… Да мало ли чего! В это время старшие отряды парочками (мальчик – девочка) сбегали за территорию, прогуляться до костровой поляны или по «аллее любви» до щербаковского поля.
Вожатые частенько приносили «пятое питание», дабы их питомцам цыган ночью не приснился. Могли посидеть в палате и поговорить на задушевные темы или просто почитать стихи. Детишки могли прикинуться паиньками и мирно сопеть в две носопырки. Все знали, что до ночного обхода надо соблюдать правила паритета – вожатые не подставляют детей, дети не подставляют вожатых.  Обычно около полуночи  в палату заходил дежурный вожатый в сопровождении начальника лагеря и старшего вожатого,  и всех пионеров считали по головам. Но лишь только высокая проверяющая комиссия, стоя у теннисного стола на веранде, заканчивала подводить баланс: «Всего пионеров и октябрят 287 человек, плюс трое в изоляторе, а одного забрали родители в Москву. Итого 291 человек. Все на месте!» - и растворялась в ночном сумраке, наступало время паузы – время, которое надо было выдержать, что бы все успокоилось, все разошлись, а на территории оставался только сторож с собачкой, не торопясь бредущий вдоль заборов, секретных дырок и официальных калиток с воротами.
За свою долгую жизнь , чего только он не видел – и войну, и голод, и стройки, и лагеря… Только вот в пионерских лагерях он насмотрелся не меньше. Вот и сегодня ночка явно не задалась.
Едва только детвора утихомирилась по деревянным корпусам, а начальник с комиссией закончили ночной обход, как в лагере начало твориться черте что.
Поначалу из корпусов, из ДТТ, и из клуба к дальнему 5-му корпусу потянулись вожатые. Сидя на лавочке у футбольного поля сторожу все было видно, а еще лучше слышно. Тут все понятно – пошли гужеваться к Толмачеву на «Пеньки». Хорошо они там песни поют, душевно. Все про горы, про походы, по палатки, зашитые на скорую руку. Молодежь! Романтики! Все спорят о чем-то – о «Зарнице», об отрядных уголках, а тут еще о какой-то пионЭрской тЭматике… Чудно! Ну, понятное дело, и чайку на костерке сварганят, и чего по-крепче пропустят – не без этого! Но все чинно, благородно, без озорства!
Но вот, видишь какое дело! Как только Андрей Архипов, которого непонятно за какие заслуги все кличут Мамонтом, вышел из своей лачуги, что за сценой в клубе, так не успел он еще до конца футбольного поля дойти, а со стороны ДТТ какие-то гаврики, пыхтя и надрываясь, потащили что-то, аккурат  в его каморку. Да потащили прямо перед сторожем!
Луна то была полная, светло как днем. А покрывало то возьми, да и соскочи! А луна светом-то своим так и блещет. Глянул сторож, и стало ему нехорошо. Очень плохо ему стало, поскольку глянула на него из-под покрывала голая баба нафуфыренная с цветной косынкой на шее и сиськами голыми под просвечивающей блузкой. А взгляд такой до-о-о-лгий, такой глубо-о-о-кий! Говорящий такой взгляд, зеленый как у русалки! Такая в омут затащит, и не отбрешешься! 
И видит сторож, что несут–то они только полбабы!
- А хвост-то ее где? – робко спросил сторож, поглаживая прижавшуюся к ногам собачку, тихо поскуливающую от ужаса.
- Какой хвост, ты о чем? – сопя и задыхаясь, отозвался один из носильщиков.
- Ну, русалки вашей хвост! – не зная как объяснить свои сомнения, сказал сторож, - Здорова видать персона, если вчетвером корячитесь только с полутушей!
- С полутушей! – передразнил старика вожатый, - Ты ж не на мясокомбинате! А не знаешь ты, дед, что это есть симпатия нашего Мамонта - Географина Викторическая! Она к нам в-о-о-н с той звезды прилетела! - махнул куда-то в небо вожатый, - А тяжелая такая, потому что там гравитация сильная! – добавил он, перехватывая ношу, драпированную покрывалом.
- Чего там сильная?  - переспросил сторож, стараясь не смотреть в глаза небесной деве.
- Ну, видите ли, любезнейший! – встряла в разговор Нинон, замыкающая эскорт, - Альфа Центавра – двойная ближайшая к нам звезда. Правда, там еще «красный карлик», но мы не можем его увидеть глазами. Так вот она к нам оттуда и прилетела, преодолев расстояние  4,36 световых лет! Или 113,36 млрд.километров. Девушка замерзла, ей время нужно, что б оттаять! Вот Мамонт обрадуется! Он мужик горячий, отогреет!
-  А я думал русалка! Уж больно взгляд у нее – У-у-ух, пронзительный! – сказал приходя в себя сторож, - А она, видишь ли, со звезды! Замерзла!
Погладив притихшую собачку, сторож неторопливо встал, откашлялся и побрел своей дорогой к центральным воротам.
В это время Нинон и четверо вожатых внесли статую в каморку Мамонта.
Э-э-э-эх! – Разом выдохнули  воздух молодцы, поставив бабу на стол, освободив молодые легкие и расслабив, наконец, перенапряженные мышцы.
У-у-у-у-х! – Хрястнул стол, и его ножка, предательски подкосилась под тяжестью поставленной на стол скульптуры.
- Куда? Ну, куда вы ее ставите? Погодите, я постель разберу! В койку ее, в койку! Пусть Мамонт свою зазнобу отогревает! – выла Нинон, словно вдалбливала в головы вожатых Третий Закон Ньютона: Сила действия равна силе противодействия!
- Я сказала про-ти-во-действия! – ища линейку для самых отсталых учеников, волновалась Нинон. – Ну, куда ты ее положил? Панцирная кроватная сетка уперлась в пол! Он же сразу все заметит!
В тесной каморке все толкались, сопели и мешали друг другу, и только каменное изваяние Географины Викторической в эротично-прозрачном розовом пеньюаре, не скрывавшем несомненные достоинства инопланетной гостьи, мирно покоилось в кровати руководителя театра «Ритм», находившего вдохновение в уединенной келье за экраном в киноконцертном зале «Лесная тишина»!

В кафе «Пеньки» жизнь била через край. Веселый костерок озорно потрескивал еловыми ветками, иной раз грозно вспыхивая, когда в огонь попадали зеленые иголки, мгновенно закипавшие молодой смолой. На пеньке, оборудованном под стол, стояли чашки, стаканы и одноразовые емкости, в которые поочередно наливали то чай из электрического чайника (благо корпус был недалеко), то красную жидкость из больших бутылок, а то замечательное грузинское сухое вино «Эрети», цена которого приводила всех в восторг – 97 копеек за бутылку! Девушки сидели вокруг костра и подпевали вожатому, игравшему на гитаре походные и КСП-шные песни. В то время было модно слушать бардов, ходить в походы, на следы авторской песни.
Параллельно официальным изданиям пышным цветом расцветал самиздат, который печатался в деканатах на механических или электрических пишущих машинках под копирку в закладку на 4 листа. Особым шиком были издания, размноженные на ксероксе – новой по тем временам машине, доступ к которой был строго ограничен, а каждый откопированный лист строго учитывался. Нинон с Натальей привезли такой толмуд, нелегально отпечатанный, по всей видимости, в типографии Московского авиационного института. К тому же, он имел твердый переплет. Я частенько переписывал из него слова песен в свою зеленую общую тетрадку за 44 копейки, а мелодию напевали Наташка и Нинон, благо, до этого они были большие любительницы. Похожий талмуд со стихами Бродского лежал в комнате старшего вожатого. «Вдали маячащий грузин… В ночи орущий муэдзин…» - меня эти стихи как-то не трогали. Наверное, тогда я был слишком юн, что бы их оценить, а сейчас читаю только то , что нравится.
Как только песня заканчивалась, так сразу начинался разговор. Обычно старший вожатый цеплял Мамонта на предмет пионЭрской тематики.
- Слышь, Мамонт! Вот ты хоть и с Альдебарана, а поляну не сечешь! Твоя эскадра опять от Праздника Нептуна отлынивает! Ну, где у нас 33 богатыря? А Хохлова твоя, чего без дела мается? Ты, давай, по собранней! Уборище! – вылупив черные как ночь глаза на улыбающегося в усы Андрея, сетовал старшой.
- Будут богатыри! И Хохлова тоже будет! Вот закончим подведение итогов в эскадре за неделю и начнем заниматься Нептуном, – как-то несерьезно и даже насмешливо отозвался вожатый.
Старшой снова набрал воздуха для очередного нападения, но в это время звякнула гитара и дружный хор мужской части вожатского коллектива забасил: «Болванкой вдарило по танку! Погиб наш дружный экипаж…» Девчонки тоже подхватили песню, старшой придвинулся к столу. По чашкам забулькала жидкость.
Хруст веток послышался как раз в финале песни: « И молодая не узнает, каков танкиста был конец!» От забора к пенькам приближались фигуры. Очередная ветка с хвоей вспыхнула в костре, на мгновение осветив подошедших. Первой стояла Нинон. В руках она держала тортик «Сказка».
- Вот, из Москвы привезли! Угощайтесь! – и она поставила его на импровизированный стол.
То ли лесной народ соскучился по цивилизации, то ли приход Нинон и четверых вожатых свидетельствовал о чем-то еще, но у костра началось видимое оживление.
Уплетая кусок торта, Мамонт распевал: «Мой дедушка разбойник, разбойник, разбойник…» Струны на гитаре звенели во всю мощь, а народ как-то странно заторопился по корпусам. Через 10 минут  граф Толмаччини уже выпроваживал оставшегося последним Мамонта:
- Давай, давай, Андрюш! Завтра новый день, работы по горло, а мне тут еще убираться! Ступай уже в свою эскадру!
- Да ладно, ухожу! А чего там кусочек торта остался? Я заберу его, ладно? – завернув тортик в кусок газетки,  Андрей стал продвигаться к дырке в заборе, - Вроде не поздно, а все разбежались?
Запахнув плащ-палатку, он побрел по диагонали через весь лагерь в свою каморку в ККЗ «Лесная тишина». Полная луна освещала футбольное поле и воздуховоды на крыше клуба. Лунная дорожка серебрила тихую рябь бассейна. А за ним речка Капанька мирно катила свои небыстрые воды. Стрекотали насекомые в густой прибрежной траве. За кустами то и дело мелькали светлячки. Заветная дверца в каморку, где можно было предаться благодати, забывшись в глубоком сне, была недалеко. Ее скрывала  большая елка, ровесница наполеоновских войн, отбрасывающая тень.

- Да погаси ты сигарету, все дело испортишь! – шикал Никита на своего товарища, - Даром, что ли корячились? Вон девчонки за кружком «Мягкая игрушка» схоронились – ни гу-гу! И ты терпи! – и он прикрылся веткой. К кустам, в которых они сидели с Володькой приближался Мамонт.
Вдохнув в легкие ночного липкого воздуха, вожатые вжались в землю, стараясь слиться с жестким кустом, в котором сидели уже минут тридцать. Было, ради чего терпеть!
Почти все вожатые знали, что сегодня Мамонта будут «нахлобучивать», поэтому шоу хотели увидеть все. Пока Андрея мягко разогревали в кафе «Пеньки» тортиком, мужики под руководством Нинон затащили каменную пионерку, подготовленную соответствующим образом, к нему в кровать. Очень хотелось увидеть реакцию Андрея на внезапный визит «межгалактической девы». Ясное дело, места в партере продавать ни кто не собирался, поэтому каждый маскировался, как умел, в непосредственной близости к обители Андрея. За пожарным щитом, в кустах, за кружками, у кинобудки – везде взрослые люди в ожидании шоу таились и ждали своего часа, что бы в нужный момент оказаться именно там, откуда будет виден апофеоз спектакля.
Приход Нинон и вожатых являлся третьим звонком, после которого гасят свет в зале и ожидают действа. Поэтому народ заторопился занимать лучшие места. Мамонт, как главный герой, с неотвратимой неизбежностью двигался на середину сцены.

Открыв ключом фанерную дверь в свою каморку, Андрей снял плащ-палатку и повесил ее при входе на гвоздь в стене, забитый еще самим Федосини! Очень хотелось спать, но кусок тортика источал ароматы московской жизни, и он не утерпел. Проглотив его практически мгновенно, подумалось о чае, но спать хотелось еще больше, и чай заменили сигаретой.
Сидя на ступенях, Андрей думал, как же все-таки здорово работать в лагере. Какой дружный и заботливый коллектив. Какие товарищи отзывчивые.
Силы кончились. Он разделся, и , не зажигая свет отбросил покрывало с кровати в готовности нырнуть под негу чистых простыней и армейского одеяла.
- Ух! Что б тебя! – вырвался не то испуг, не то изумление.
Из-под одеяла на вожатого смотрели глубокие зеленые глаза, подведенные темными тенями, которым лунный свет придавал космическую бездонность черной дыры, очарование «красного карлика» и студенистость Млечного пути. Обычно так выглядели пионерки, наштукатурившие безмерно ресницы перед очередной дискотекой.
Андрей рванулся к выключателю. Слабый электрический свет обнажил выпавшую из-под одеяла розовую грудь, прикрытую тонким флером прозрачной комбинации и игривую косынку на шее.
- Исчадие! Изыди! – рявкнул Андрей, одним движением выдернул красотку из кровати и поставил на стоящий рядом письменный стол.
- Хрясть! – сказала вконец доломанная ножка. За окном послышались звуки громыхающего железа, словно стая мамонтов пробежала по карнизу, возвращаясь с пастбища к водопою.
- А вдоль дороги мертвые с косами стоят! И тишина! – пронеслось в голове, - А ну вас всех! – буркнул Мамонт засыпая, и натянул одеяло на голову.

Возвращаясь от центральных ворот к футбольному полю, сторож увидел, как у клуба человек 12 вожатых и кружководов, повылезав из кустов, прилипли к окну комнатенки, где жил вожатый, которого почему-то все звали Мамонт. Некоторые подобрались совсем близко к крыльцу и, приоткрыв дверь, что-то рассматривали в темной комнате. Среди них были и девушки, одна из которых, рослая в очках, оживленно жестикулируя, регулировала действия остальных. На волейбольной площадке на высоком месте судьи, забравшись по лесенке и вооружившись биноклем, восседал физрук, тоже наблюдая за происходящим.
- Эх, молодежь! Вот куражатся! – добро и даже с некоторой завистью подумал сторож.
Напрягшаяся было собачка, видя, что хозяина ни что не напрягает, тоже расслабилась и мирно плелась рядом.
В это время вдали у забора за его спиной появились тени. Лунный свет обезличил цвета, поэтому все фигуры были серебристо серые. Словно появившиеся из ночного тумана фигуры мальчика с горном и девочки с голубем возвращались с ночной прогулки по «аллее любви», что за костровой поляной .
Сторож повернул голову. Проскользнув мимо октябрятского корпуса, стараясь придерживаться тени, лунные фигуры растворились за центральной линейкой. Скрипнула дверь в умывальник у  в третьего корпуса.

- Изыди! – послышался громогласный вопль над футбольным полем.
Толпа у клуба моментально рассыпалась по кустам,  и только гром кровельного железа и хруст веток, как отголосок присутствия живых существ, остались в лунной нереальности лагеря.
Лунные фигуры у третьего корпуса тоже исчезли.
- Почти три часа ночи, а им все неймется! И тута, и там! – вздохнул сторож, - Прямо как в кино: «А вдоль дороги мертвые с косами стоят. И тишина!»
Дернувшая поводок собачка потащила его дальше на футбольное поле мимо скамейки у постамента, где когда-то высилась скульптура Однорукого, яркий образчик «гипсового соцреализма», основы которого заложил Иван Шадр.
Прямо перед ними стоял черный глиняный пингвин, охраняя вход в Дворец Технического Творчества.





Наши, наши, серые шинели…



Вожатый младших отрядов Геннадий был личностью неординарной и противоречивой. Обладая ясным умом, он мог придумать что угодно, выдавая идеи нагора, словно известный шахтер Стаханов, работавший отбойными молотками с двух рук одновременно. В жизни он мог достичь и достигал многого. Однако, он еще был и философ, который заблудился в вопросе: «Что первично – духовное или материальное?»
Поступив в Московский авиационный институт, он бросил его, потому что подвернулась халтура - красить крыши, за которые можно было прилично заработать.
Поучая меня, более молодого, премудростям жизни, он советовал, что для любви нет лучше женщин, чем продавщица, особенно вино-водочного отдела. У нее есть все: деньги, закуска и выпивка. При этом мог очень тонко любить одну женщину, в чем не уступал ни героям Шекспира, ни Петрарки.
И пока в его молодых мозгах кипели страсти и боролись самые неожиданные противоречия, он откровенно разгильдяйствовал, позволяя увлекаться дешевым вином в компании дружков своего района.
Следуя по стопам своего отца,  он пошел работать в Институт, где его и вычислили активисты комитета комсомола и направили на работу в пионерский лагерь.
Творческая личность, Геннадий и здесь нашел применение своим способностям, но, не сумев перебороть привычек, меж вожатых сыскал прозвище Байкальского Силена, т.е. толстенького помощника Бахуса, охочего до развлечений, напитков и проказ. А «Байкальский» - да просто жил он у кинотеатра «Байкал»! Для кратости, произнося его имя, обычно меняли последнюю букву, и это сразу все расставляло по местам. Не родовитый Геннадий, как пишет энциклопедия, а просто Геня, непростой парень с амбициями, но свойский и немного загульный.
По крыльцу Дворца Технического Творчества прошлепали тяжелые шаги и в моей каморке за стендом «Лучшие кружковцы авиаракетного кружка», где стояли две кровати и стол, появился Геня в своих сандалетах и майке-боксерке.
- Женьк, горючее есть? – спросил он, не здороваясь, - Ты, вроде из Москвы только приехал?
- Ну, да! Только ты сухое не пьешь! Или я путаю? – ответил я.
- Не путаешь! Ты, это, прибери его подальше, а то набегут всякие, до ужина не дотянешь! – заботливо, словно опекая младшего брата, посоветовал Геня.
- Вот, скажи, почему люди такие двуличные – встретишь на стенде в Институте – он один, а в лагере – совершенно другой? – поддаваясь своему философскому началу, произнес вожатый, - Словно на картинах Гойи, в миру - господа, а по сути - уродцы в камзолах и кринолинах, - он рухнул на кровать киномеханика и взял в руки гитару. Передернув пару  «блатных» аккордов, Геня, намурлыкивая в усы, запел: « А я один сидю на плинтуаре, темной ночкой…»
- Женьк, - спросил он, не оборачиваясь, - а что Типа к тебе пристал с какой-то песней? Что-то новенькое, что-то пикантненькое?
- Да чего там пикантного! Просто про войну. В агитбригаде пацан один пел, я и перенял – ответил я, - Про шинели!
- Про шинели… - Геня задумался, - Про войну… А ну-ка, спой! – и он решительно передал мне шестиструнный инструмент.
А меня не надо просить по нескольку раз. Пой, значит, пою!
- Мимо русского села русская пехота, отступая к Волге шла, численностью рота… - выводил я свои рулады под перебор гитары.
Как водится, где надо, я поддавал напряжения, где надо – драматизма. Короче, сюжет без затей: Молодой солдат загляделся на хозяйку избы, где их расквартировали, а она его пожалела. Ну, конечно же, антураж там разный – время перед боем, танки вражеские, мама не дождется сына… Все как полагается.
Одним словом, когда я закончил с остервенением рвать струны, вопя во все горло: Наши, наши русские шинели от пролитой крови почернели, - Геня серьезно посмотрел на меня.
- А что, песня неплохая! – размышляя сам с собою, протяжно изрек Геня, - Вот только Типа не поймет, если ее на конкурсе инсценированной песни поставить! А сюжетец так и просматривается!
- Да ладно! Это песенка не для пионерского лагеря! – печально сказал я и отложил гитару.
-  Нет, ты подожди! А давай ты ее сегодня вечером на «Пеньках» исполнишь? Вот и посмотрим на реакцию народа! Коллектив, общественное мнение – могучее, доложу тебе оружие!- и он, взяв гитару, попробовал подобрать аккорды.
- А что, мой отряд может поставить! Так и вижу, как Антипчик с хозяйкой избы любовью занимается у пулемета, а на них Нодельман на танке наезжает!- закатил он глаза.
В это время прозвучал горн на ужин, и Геня засобирался.
- Ладно, позже заскочу, потрем еще на эту тему! – и он растворился за стендом «Лучшие кружковцы авиаракетного кружка».
В этот вечер граф Толмачини был особенно приветлив. Дело в том, что они со своей вожатой решили создать новую ячейку общества и на ночном сборище хотели оповестить народ о принятом решении. По случаю исторического события были произведены соответствующие закупки. Оксана, по женской линии отвечающая за мероприятие, строгала колбасу, овощи и  хлеб. Сергей Толмачев расставлял пеньки, разводил костер, а приличествующие важности мероприятия напитки погрузил в бурлящие потоки речки Капаньки, компенсируя отсутствие холодильных установок.
Корпуса еще не спали, пионеры еще травили свои страшилки на ночь, а на «Пеньках» уже начиналось действо.
И хотя цель мероприятия хранилась в глубокой тайне, художник Федосини нарисовал поздравительный плакат с лебедями в небесной синеве, красными клювами застрявшими в обручальных кольцах.
Библиотекарь Наталья и кружковод Нинон изощрились в поэтических поздравленьях, свернутых в рулончик и перевязанных красной ленточкой, что являлось приложением к плакатику.
Народ был оповещен, что сегодняшние посиделки проводятся не вскладчину, а на спонсорские деньги, поэтому, оставив на каждом корпусе по дежурному вожатому, все остальные подтянулись к «Пенькам».
Условным временем начала мероприятия, как всегда, было окончание ночного обхода, после которого начальник отправлялся в свои владенья на хоздвор, а старший вожатый с дежурным подтягивались к вожатской тусовке.
- Ну, полно уже время прожигать! Завтра всем работать! – произнес старший вожатый, приближаясь к костру. Народ оживился и приблизился к импровизированному столу, на котором стояли пластиковые стаканчики и закуска. 
- А где граф? Я хочу видеть графа и его избранницу! - изрек черный как ночь и патлатый, как черт, старший вожатый.
Толмачини, как всегда неспешно и деловито взял за руку свою вожатую и приблизился к костру.
То ли цыганский табор справлял свадьбу, то ли нечисть лесная оттопыривалась, завывая в лесной глуши, о том пионеры наверняка сказать не могут, только, говорят, что Волосатое Ухо поведало им нечто, что стало предметом долгих обсуждений и страшных рассказов, из которых до нас дошли только две строчки из песни: «Наши, наши серые шинели от степного ветра почернели».

Когда главные герои вечеринки устали выслушивать поздравления, а туристские песни навеяли романтическую грусть, Геня толкнул меня в бок и властно приказал:
- Давай «Шинели»! Самое время для диАлога!
Я рванул струны и повел рассказ про простого парнишку, для которого бой с фашистами – первое испытание в его короткой жизни. А что он видел в этой жизни? А ничего! Даже влюбиться не успел, не то что жениться! Только отступление, только кровь, только война!
Собравшийся народ с интересом слушал неведомую им песню, внимательно следя за сюжетной линией, искренне переживая за пацана и предугадывая его скорую и несправедливую кончину. На припеве меня с удовольствием поддерживали суровые мужские баритоны и басы: «Наши, наши серые шинели…»
Девушки же проявляли нетерпенье, пытаясь угадать, чем же закончится довольно откровенный разговор молодого солдата и хозяйки избы, где остановилось воинское подразделение. По своему, по-бабьи, они сочувствовали «солдатику», поэтому сидели тихонько, уйдя куда-то глубоко в свои мысли. Может каждая из них пыталась представить себя на ее месте, а может, были другие мысли, но к финалу песни они все подобрались, глаза их отражали пламя ночного костра, а мелодия уносила в другую жизнь, которую прожили наши бабки и деды.
- На колени он упал и с хрипатым стоном эти ноги целовал, ноги русским женам… - продолжал я, все сильнее заворачивая сюжет, нагнетая драматизм и повышая накал человеческих страстей до цвета белого каления.
Вокруг не было равнодушных лиц. Было очевидно, что песня захватила, что песня повела…Слова завораживали, сюжет щемил сердце, а припев рвал грудь.
- Наши, наши серые шинели! - пели у костра.
- От пролитой крови почернели… - словно вспоминая о прошедших здесь боях, отзывался лес.
Струна звякнула и оборвалась. Словно оборвалась жизнь молодого солдатика, отдавшего жизнь за эту избу, за ее хозяйку, за вяз у плетня, за все то, что называется емкими словами «родина», «страна» и «народ».
Костер почти догорел. Над лесом появились первые светлые полосы грядущего рассвета. Как-то без слов народ стал разбредаться по корпусам. Толмачини уже давно квакнул в тину и нежился под одеялом в кровати, и только старший вожатый, художник, вожатый роты «Вперед» и мы с Геней все смотрели на тлеющие угли.
- Нет, Мамонт, вот ты скажи – хороша песня? Это вот жизнь? – с динамикой раскручивающейся турбины начал старший вожатый.
- Да уж,- теребя ус, вздохнул художник, - Танки на проселке - это веская причина, чтобы убедить женщину. Надо взять на заметку.
- А что ты хочешь, Типа? Суровая правда жизни! Девушка, вас не Эльвира зовут? А дальше подсечка, и шиньон в форточку! – улыбаясь в усы за оправой очков, выдал Мамонт.
Конечно, то ли автор слов чего-то не додумал, то ли просто не хватило таланта, но сюжет песни как-то скатился на самую грань между откровением и пошлостью, но  не перешагнул ее! Это и стало предметом дискуссии, которая могла поспорить напряжением и остротой с тем самым боем, в котором погибал молодой солдат.
- Нет, Мамонт, ты - исчадие! Да это почти откровение! Это как поэзия Николая Рубцова с его северными бабками! – наседал Типа, - До конца, до тихого креста, я клянусь - душа моя чиста! А тут – эти ноги целовал, ноги русским женам!
- Ну да, там танки немецкие к околице подкатывают, а они давай жениться, а то не успеют! – задумчиво и как бы про себя рассуждал художник, - А что, ведь правду пацан сказал – мог бы и не узнать, как это бывает с женщиной! Вот ведь и погиб! Я его понимаю!
- Ага, вы мне ее еще инсценировать порекомендуйте! – оборонялся Мамонт, которому явно не хватало того самого пулемета с околицы.
- А можно мой отряд ее инсценирует? – дождался своего часа Геня, - А что, я даже знаю, кого  на главные роли назначить!
- Чушь полная! – взвился старший вожатый, - Нормально, порно по мотивам Отечественной войны в исполнении 6 отряда! Вы в своем уме?
- Анжелика и солдат! Новый кассовый фильм, произведено в «Звездочке», - продолжая похохатывать в усы, глумился Мамонт, - Тебе, Типа Районный пионерский штаб первую премию присудит за военно – патриотическое воспитание молодежи силами младших пионеров!
Видя, что Геня разочарован и потерял интерес к разговору, я тихонько взял его за руку, и мы оставили спорщиков за выяснением истины.

Прошло два часа. Рассвело. Соловьи соревновались в искусстве выводить трели, но делали это аккуратно, не перебивая друг друга. Не то что наши спорщики у костра. Солнца еще не было. Белые косматые облака  зацепились за верхушку громоотвода на футбольном поле, предвещая работу лагеря по варианту мокрой погоды.
Попив электрического чайку с детскими конфетами, оставшимися от отрядного дня рожденья, я направлялся к своему авиаракетному кружку от корпуса Гени. Внезапно до моего слуха донеслась оживленная речь. Спорили где-то около умывальника третьего корпуса. Прижав покрепче гитару, я направился туда.
-  Нет, Мамонт, ты все же уборище! Вот расскажи мне, как умирать девственником! Это не пошло, нет? – рокотал как турбина ракетного двигателя старший вожатый, - А вот Валя Котик, Марат Казей и другие пионЭры-герои, что в войне погибли – это не пошло? – и он заглянул своими почти черными глазами, полыхавшими среди черной шевелюры, почти в самое сердце вожатого.
- Война, скажу тебе по секрету – это вообще страшно пошлая вещь! Другое дело, как это донести средствами искусства! Вот Лорка, Есенин – о чем бы и как не писали, а пошлость к ним не прилипла. А разговоров было сколько! – рокотал Типа.
Зажатый между умывальником и корпусом, между старшим вожатым и художником Мамонт отбивался, ретируясь к своему отряду. Порой ему это удавалось, но старший вожатый обходил его по перелескам и отсекал от спасительного крыльца.
- Что ты от меня хочешь, Типа? Что бы я с тобой согласился? Я согласен! Хочешь, что б инсценировал песню? Ладно, инсценирую! – Андрей отбивался все слабее. Силы покидали его. До подъема оставалось меньше трех часов. Как последний патрон Андрюха выдал:
  - Да я даже готов припев переделать, например: «Типа, Типа – старший наш вожатый!»
- Все, Типа, я пошел в трюм! Приплыли!– сказал художник и побрел мимо футбольного поля к своему трюму в  ККЗ «Лесная тишина».
- А неплохой припевчик получился – Типа, Типа, старший наш вожатый! Надо бы запомнить! – ухватился я за идею и пошел по диагонали футбольного поля досыпать последние два часа.

Не что так не дисциплинирует речь как изложение мыслей на бумагу. Еще труднее изложить их в рифму. Но когда рифмы, словно вальдшнепы из кустов сыплются отовсюду, ими перестаешь дорожить, их перестаешь замечать, а просто начинаешь говорить в рифму вслух. Для людей умеющих петь это вообще не представляет никакой проблемы.
Примерно так, или почти так думали и мы с Геней, сидя за электрическим чайником. Впитав в себя воздух пионерского лагеря, его характерную речь, дыхание, фразеологические обороты и колорит образов, мы решили, что надо бы ради забавы создать некие музыкальные зарисовки, шаржи на вожатых нашего лагеря. Но просидев два часа после описанного выше памятного для Толмачева мероприятия на «Пеньках», ничего путного создать так и не получилось. И вот, возвращаясь, я подслушал гениальную фразу Мамонта, которой предстояло стать первым из многочисленных опусов, написанных нами впоследствии.
- Геня, Эврика! Есть гениальный припев для опуса про Типу, - шепнул я непроснувшемуся вожатому в столовой на завтраке.
- Ага, мне сейчас вот только опусов не хватает! – пробубнил Геня, попутно подгоняя пионеров на выход.
- Да ладно! В Москве выспишься! Ты только послушай! – и я заговорщицки надул ему в уши припев про Типу.
- Это что, «наши серые шинели», что ли? – в недоумении посмотрел на меня Геня.
- Ну, да! Они самые! Мамонт придумал, а я запомнил! – ликовал я.
- Ладно, это меняет дело! – мгновенно подобрался Геня, - Ты дуй в кружок и завари чайку покрепче, что б не уснуть, а я попробую детей оставить на вожатую, а сам к тебе!

После вечерней линейки пионеры пошли на ужин, а потом в клуб  на демонстрацию очередного кинофильма. У дорожки третьего корпуса, почти у громоотвода стояла группа вожатых, что-то обсуждавших со старшим вожатым.
Подойдя к ним, мы с Геней звякнули гитарой, что бы обозначить свое присутствие.
- А вот и наши возмутители с-спокойствия пожаловали! Не то два Г-геннадия, не то д-два Евгения! Как в-вас теперь н-называть? – язвительно сострил физрук Парамошин.
- А как удобно, так и называй! – запросто парировал Геня, - Тут, до вас кое-что имеется, кстати! Музыкальная пародия, господа вожатые! Женьк, давай! – провозгласил Геня и развернул исписанные листки с текстом так, что бы мне тоже было видно.
Запомнившаяся со вчерашних посиделок мелодия песни про шинели заструилась с гитарных струн, но слова были совсем, совсем другие. Слова были про старшего вожатого, патлатого с горящим глазом черта, который крутится в пионерском лагере с энергией турбины ракетного двигателя, заводя всех и все в этом маленьком мире.
Если сначала вожатые несколько настороженно слушали распоясавшихся новоявленных бардов, то к припеву: «Типа, Типа, старший наш вожатый!» - все уже притопывали ногами и прихлопывали руками. Сам объект стоял в нерешительности, не зная, как на все это реагировать.
Маленькая пародия закончилась, а Типа все стоял не двигаясь, не приняв никакого решения.
- Повторите! – потребовал он через мгновенье, устремив черноту своих глаз куда-то вдаль, и два отмороженных удальца также залихватски исполнили его просьбу, только теперь к ним присоединились стоявшие рядом вожатые.
Потом последовали еще два или три повтора, после чего старший вожатый, блеснув глазом, изрек:
- А еще про кого?
- Пока только про тебя и про Парамошина! – ответствовали мы.
- Давай про Парамошина! – разрешил Типа, и мы запели.
Из клуба стали выглядывать любопытные пионеры. Чего кричим, кого зовем? Их быстро загнали обратно, чтоб не мешали.
- Да уж, жутчайший случай! – заключил старший вожатый, - Вот, Мамонт, накаркал ты! Ведь даже птицы еще спали, живых рядом  ни души, ан вот, пожалуйте – Типа, Типа… Волосатое Ухо какое-то, мистика! – и он пошел в третий корпус размашистой легкой походкой.
С той поры практически на большинство вожатых были написаны пародии, которые исполнялись почти на каждых ночных посиделках и превратились в своего рода народный эпос, типа Калевала. А первый опус про Типу на мотив песни «Наши серые шинели», так и остался началом устного народного творчества обитателей пионерского лагеря «Звездочка», поющих про самих себя.
Саму песню про шинели уже никто и не помнит, но опус про старшего вожатого бодрит воображение и заводит и по сей день!
Типа, Типа, старший наш вожатый!

 

Приезжай, хоть на часок!

Что не говорите, а почувствовать себя взрослым – это здорово! И мы это почувствовали с моим товарищем по парте Сережкой, отработав лето в «Звездочке», кто вожатым, кто кружководом. Энергия пионерского лета, наполнявшая нас ежесекундно, растрачивалась с той же скоростью, забирая наш сон, наши силы физические и моральные. Бессмысленно говорить: «Я сегодня спал два часа… Или три часа…» Обычное дело, когда вожатый в киноконцертном зале во время демонстрации фильма ненароком всхрапнет – к этому все привыкли.
В лагере можно жить только вместе с лагерем, а он никогда не спит! Сначала не спят дети. Потом не спят вожатые. Потом, когда, казалось бы, все угомонились, не спят сторож, его собака и птицы, приветствующие рассвет.
Иной раз, вырвавшись в Москву по делам, приедешь с продуктовой машиной рано утром – «Здравствуй, мама!» Примешь душ, покушаешь и спать. А в 16 часов подъем, легкая пробежка по магазинам и на Белорусский вокзал, что б к ужину успеть в лагерь! И в тамбуре электрички расслабишься, слушая, как какой-нибудь новоявленный меломан с разбитым кассетным магнитофоном  «Электроника» гоняет по кругу новый шлягер Пугачевой  «Приезжай, хоть на денек!»
Ну, похоже, я начинаю повторяться, поэтому к делу.
Окончания летней оздоровительной кампании ждали все. И не только ждали, но и готовились.
Пионеры ждали последней ночи, что бы завершить свои разборки, учинить мелкие безобразия. Те, что уже постарше -  сказать последние слова на ночной дискотеке, попробовать сбежать ночью на аллею любви, если вожатые не поймают.
Вожатые паковали чемоданы и дописывали вожатские журналы, почетные грамоты и считали спортивный и походный инвентарь для сдачи физруку.
Сестра хозяйка подводила баланс своим простыням, пододеяльникам, наволочкам и полотенцам.
А на кухне составляли праздничное меню торжественного банкета, готовили бройлеров и индоуток к церемонии заклания и ощипывания. Даже натрафареченый знак «Адидас» и гордый номер  «6» на крыльях бройлера не спасли героя зооуголка от уготованной роли жареной дичи.
С пионерского сада-огорода были сняты последние огурцы, помидоры, листы салата и прочая снедь, остававшаяся на грядках.
И вот утро закрытия лагеря.
Казалось бы, все как обычно, и детвора снует с постельным бельем. Кто-то тащит из кружка подаренные мягкие игрушки. Стайки девчонок бегают по вожатым, собирая автографы на отрядную фотографию.
Какой-то неумеха-новичок решил стрельнуть зубной пастой из тюбика, но был замечен и снабжен тряпкой для оттирания не только следов на стене корпуса, но и собственных брюк.
Была в этом какая-то непривычная суета, густо замешанная на ожидании предстоящего расставания. Все улыбались, но отводили глаза. Смеялись, но как-то напряженно. Обменивались адресами и телефонами, и при этом хлюпали носами и комкали в кармане мокрые носовые платки.
Все ждали. Ждали последний в этом лете горн, последнее построение на линейку. Последний спуск флага и торжественный вынос знамени дружины.
Немного затянутая процедура линейки с ее рапортами, вручением наград, почетных грамот и слов начальника лагеря не напрягала, поскольку за ней оставались лишь обед, да автобусы, увозящие в Москву. А еще слезы, обнимания и обещания вернуться на следующее лето. «Приезжай, хоть на денек!» - словно нашептывали раскачивающиеся верхушки елок на линейке.
Деревянные корпуса с пустыми глазницами окон, с которых сняли шторы, смотрели растеряно и печально на эту суету.
Вожатые проводят детей до Москвы.
- Дети! Спокуха на лице – впереди родители! Улыбочка, и вперед на мины! – скомандует симпатичная белокурая вожатая, управляя отрядом беспредельщиков-чебурашек, словно стайка байбаков ровно сидящих на сиденьях автобуса. Напрасно папы и мамы будут прыгать вокруг автобусов, заглядывать в окна, стучать костяшками пальцев, стараясь привлечь внимание любимого чада. Все это напрасно!
Отряд – это вам не по двору носиться! Отряд – это дисциплина! Но как только она выйдет из автобуса и увидит сигнал старшего вожатого, лишь одного движения, одного слова, да даже одного взгляда будет достаточно, что бы эта гремучая смесь под названием «чебурашки», чинно и степенно, не торопясь покинули автобус, разрываемые руками обожающих их родителей.
Как всегда, кто-то из родителей опоздает, и вожатый будет стоять с брошенным ребенком, ожидая минуты, когда появится, размахивая руками, в разлетающемся в стороны плаще счастливая мамаша. И будет вежливо ждать, пока отпустят зацелованного и затисканного ребенка, а потом, внезапно изменив тон, словно вспомнив что-то чрезвычайно важное, начнут выпытывать у него,  нашел ли он потерянные резиновые сапоги.
И лишь, когда вся буря родительских чувств, восторгов и вопросов прольется на землю как недавний дождь, и найдется время сказать вожатой: «Здравствуйте!»,- лишь тогда, немного смягчив строгий вожатский взгляд, девушка в пионерском галстуке скажет: « Ну, ладно, Ливеренко, давай маму слушай! На следующий год увидимся!», - и пойдет пружинящей походкой богини к группе остальных вожатых.
А вожатые… А что вожатые? Они зайдут в маленький автобус, собранный  на базе горьковского ГАЗа, и, вместе с представителями профкома и других авторитетных людей Института, поедут обратно в лагерь таскать кровати, консервировать корпуса на зиму, убирать и приводить в порядок территорию.
Но это будет позднее, а сначала будет банкет! Громкое завершение летней оздоровительной кампании!
Не пьянка, не шабаш, не разгуляй, а именно банкет – немного грустный, поскольку без детей в лагере ничего не делалось, а их-то как раз и не будет!
И дело совсем не в том, что за накрытыми в столовой столами, уставленными буквой «П», где в центре заботливыми руками художника сооружена настоящая клумба с цветами с пионерской линейки, выложенными рядами в экзотическую композицию, в первый и последний раз за все лето соберутся вместе работники хоздвора, вожатые, прочий персонал, и, конечно же, представители руководства и профсоюзного комитета Института.
Конечно же, будут тосты, будут речи, будут и другие выступления, но все равно, легкий минор эха покинувшей лагерь ребятни будет добавлять каждому слову, каждой ноте, каждому вздоху легкий оттенок грусти.
На стене столовой повесили декорацию лесной поляны со сломанным деревом из концерта вожатых. Разноцветные лампы елочной гирлянды, укрепленные прямо на картине, вспыхивали попеременно, каждый раз освещая ее в новом ракурсе, отчего создавалось впечатление живого леса.
На импровизированной сцене стояли микрофонные стойки, музыкальные инструменты, а по бокам стояли башни звуковых колонок вокально-инструментального ансамбля.

Не успели еще стихнуть гудки автобусов с пионерами, а по лагерю покатилась операция «Хрусталь». Специальная группа оставшихся для подготовки банкета вожатых и работников хоздвора провела рейд по корпусам и вдоль забора по прилегающим кустам. В результате собранная стеклянная посуда самого различного применения была строго рассортирована, приведена в соответствующий вид и упакована в мешки и рюкзаки.
- Что ребята в рюкзаках? – смеялся шофер Игорек – Дзинь, бум, блям! Мыло, рубашка, полотенце!
Набив санитарку собранной тарой, трое вожатых и водитель рванули в Дорохово на станцию.
В те годы в Польше было неспокойно. Общественное движение «Солидарность» мутило воду. Страна тонула в беспорядках. Как следствие этого возникли перебои с продовольствием. Советский Союз посылал братской Польше эшелоны с продуктами – сливочным маслом, мясом, мукой. Что бы как-то рассчитаться с Россией, власти Польши обратно посылали яблочную водку странного вкуса и желтого, непривычного русскому человеку, цвета. Ее то все лето и продавали в магазине на станции.
- Ладно, водки и вина закупили! Но хочется чего-нибудь вкусненького! – размечтались мужики, подсчитывая остатки от сданной посуды - Может,  пивка разливного возьмем? А что, для ассортимента!
Пивной ларек у станции всегда был полон. Заняв очередь, мужики спохватились – а наливать-то во что?
- Что б вы без меня делали! – довольно хмыкнул Игорек, - доставая алюминиевую кастрюлю с двумя здоровенными ручками литров на тридцать.
- Вам сколько? - спросила гарная продавщица, строго глядя из под бровей.
- Да нам литров 20 или 25!- весело отозвались мужики, пододвигая кастрюлю.
- Вы бы еще ванную притаранили! У меня мерной емкости нет, только кружки! – буркнула продавщица, - В кружках брать будете?
- Да хоть в майонезных банках! – хохотнули вожатые.
- Тогда двигайте вашу тару! – и она открыла кран, из которого холодный, наполненный мелкими пузырьками углекислого газа янтарный напиток полился в кружку.
- Требуйте долива после отстоя пены! – вспомнил вслух вожатый.
Моментально кран был перекрыт, а две наполненные до краев пенистой жидкостью запотевшие кружки отставлены на прилавок.
По очереди прокатился недовольный ропот. Перспективы глотнуть холодного пивка таяли как опадающая пена над кружкой.
- И чо? Мы все вот тута будем ждать, когда пиво отстоится, чтобы ету ендову налить? – возник из ниоткуда мужичок в голубой грязной майке и плохо повыдерганной бородой – шотландкой – Ты тута нам всем острый нож меж лопаток етим самым вгоняешь! Ты видишь, народ томится! Трубы горят! Или нет? Тебе что, несчастных случаев на работе надо?
- Что орешь! Я что, даром что ли пиво буду отпускать? – отбрыкивалась продавщица.
- Зачем даром? Сказали тебе, 25 литров. Вот и наливай сразу в кастрюлю. И задержки никакой, и людям приятно! – поддержали человека в майке еще несколько постояльцев из очереди. Среди присутствующих нарастало недовольство, послышался ропот и резкие выражения.
- Ладно, – смилостивилась продавщица – Под ваше честное слово наливаю! – и она открыла кран.
Упругая пивная струя ударила в дно кастрюли. Очередь ахнула от восторга.

Решено было везти кастрюлю на весу, что б не расплескать на колдобинах священный напиток, однако, как ни корячились мужички, так не получалось. Ну, кто не знает российские дороги – три загиба на версту! Да еще выбоина на выбоине…
Но все же, кастрюля практически полная была доставлена и торжественно упрятана в гарманжу на кухне.
- Пойти, что ли штаны выжать – пивка попить! – хохотнули вожатые, глядя друг на друга. Настроение было отличное, да и дело хорошее сделано для общества.
- Мужики, а дайте пивка холодненького хлебнуть! – подвернулся рабочий кухни Толик – Такой денек жаркий, а тут прямо с доставкой!
- Ты чего? Это ж народу на вечер! Вечером получишь, сколько захочешь! На всех хватит! – словно стражи на посту ощетинились вожатые.
Напрасно подходили с аналогичными просьбами повара и поварихи, напрасно делали заходы друзья-вожатые. Железобетон! Раньше думай о Родине, а потом о себе! – железный принцип был всем понятен, но как же в жаркий день хотелось пива!

Володя Волков, в простонародье Вося, был руководителем ансамбля, профессиональным музыкантом с гнесинским образованием, которого в лагере пригласили поработать директором клуба. Его друзья – музыканты приезжали на выходные, и тогда в клубе ревел «Deep Purple» в творческом переложении молодого коллектива. «Child In Time», «Soldgers Of Fortune», «Smoke On The Water» и другие композиции звучали как их оригиналы. Разнообразили репертуарчик песенки Стаса Намина, Самоцветов, Александра Градского. Обладая луженой глоткой, Вося запросто перепевал Яна Гилмора, да и Гарри Глитера мог подвинуть по продолжительности удержания высоких нот, взятых фальцетом.
Еще Вося играл на бас-гитаре, голубой полуакустике с белыми, разбегающимися веером стрелами.
- Разин, а если сюда еще бустер поставить, то это будет совсем «фирма»? – спрашивал он компетентного барабанщика.
Барабанщик Володька Разин, как самый заслуженный член коллектива, работавший еще с «Отражением» и «Падением  вверх», вел в лагере радиокружок.  Но в свободное время он с удовольствием молотил по своим барабанам. Наверное, он сам не знал, что ему более интересно – играть на барабанах или паять схемы. Все, что его касалось, мгновенно начинало пахнуть канифолью, искрить и перемигиваться лампочками. Вообще, он в своем деле был кудесник. Всю аппаратуру он изготовил практически своими руками – от стоек и колонок до усилителей и обработки звука. Последним творением был звукорежиссерский пульт с ползунками громкости, атаки и панорамы. В планах был такой же пульт, но уже для управления светом. А пока, спаянный, но совершенно нагой, без намека на какой-нибудь корпус, пульт, отсвечивая своими дюралевыми панелями и уголками, стоял перед сценой на столике, от которого как щупальца осьминога разбегались провода.
Живший за стенкой в клубе художник говорил:
- Вы играйте, ребята, играйте! Только вот дайте мне часок передыху, Денис должен поспать! А вот Барсик может на скрипочке поиграть! Скрипочка успокаивает.
Рокочущая сцена мгновенно превращалась в самый тихий уголок лагеря. Мирный договор художника и «Легионеров», как их называли в лагере, оберегавший сон и здоровье пионеров, соблюдался неукоснительно. И только Виктор, почему-то прозванный Барсиком, то ли за свою курчавую шевелюру, то ли потому, что Барсиком звали кота в его квартире, брал в руки скрипку и наигрывал свою партию из песенки «Старый рояль», словно колыбельную для маленького Дениса Федосеева.
Бабушка Барсика, прима-скрипка театра кукол Образцова, музыкант старой школы, мечтала, что два ее внука станут музыкантами. Один решительно разрушил ее планы, променяв занятия в музыкальной школе на тренировки в качалке. Второй же, Витенька, послушался бабушку и усердно и прилежно посещал занятия по скрипке.
Однажды, придя в гости, бабушка слушала, как ее внучек гоняет гаммы, двигая вперед-назад смычком.
- Витенька, знаешь ли ты, чем отличается настоящий музыкант от уличного? Настоящий музыкант берет только нужные ноты, а уличный, какие сможет! – наставляла  внучка бабушка.
- Я понял, бабуль! – вежливо отозвался Барсик, - А знаешь ли ты, бабушка, чем отличается скрипка от контрабаса? – в свою очередь спросил мальчик.
- Ну, как же ты не знаешь? У контрабаса совершенно другой диапазон, другое назначение в оркестре… - начала было отвечать бабушка.
- Нет, - прервал ее внук, - Контрабас дольше горит!
Обычно Барсик не любил рассказывать эту историю, поскольку старушке пришлось вызывать скорую помощь, а он бабушку любил. Но среди своих, эта семейная притча имела огромный успех. А Барсик, неизменно брал в руки скрипку и с удовольствием вставлял свои сольные пассажи в музыкальные композиции ансамбля. Однако в последнее время его все больше привлекала работа со светом и звуком.
Еще приезжали два друга Андрюша и Валера. Оба интеллигентного вида и какие-то утонченные эстеты. Оба солировали в ансамбле – Андрей на гитаре, за что и прозывался «Блэкмор» (как лидер гитарист «Deep Purple»), а Валерка на советском электрооргане «Лель», нашем ответе буржуазному органу «Хаммонд».
К своему удивлению, ребята обнаружили, что играть песенки для концертов вожатых на свою музыку и стихи ничуть не менее интересно, чем мировые шлягеры и советский бодрячок на танцах. Более того, здесь было больше возможностей для личного вклада, для творчества. И они оттопырились!
Вося поправлял провода, ребята настраивали инструменты. На подиуме, покрытом ковром, стояла ударная установка, под которой за красными пупырчатыми панелями (тары от персиков) бегали и перемигивались огоньки. Разин с Барсиком настраивали звук и свет.
Сегодня в качестве музыкальной программы предстояло озвучивать арии персонажей вожатских спектаклей – Черта, Волосатого Уха, Власоглава, Кикимор, Водяного, Лешего, Директора ЦРУ. Хотелось показать все свои возможности, и ребята старались!

А все началось с двух отморозков – Гени и Жени, которые сначала начали музыкальные шаржи на вожатых писать, или как их назвал старший вожатый – «опусы». А потом уж пошло-поехало! Да так поехало, что сначала, зацепив старожилов: Типу, Мамонта, Федосини, Парамоню - быстро перебрались к среднеслужащему составу: Толмачини, Инкин, Пачуня. «Молодняк» шел уже на автомате: Плавручка Инна, Вовка Тищенков -футболист, Юрзин и далее без разбора.
Кто его знает, чем руководствовались эти два гаврика, засиживаясь в авиаракетном кружке далеко за полночь, но почти каждый день вечерком после отбоя они выдавали новый перл, выходя с суровыми мордами и гитарой. А когда скрючившийся от хохота вожатский народ просил повторить все опусы сначала, не кобенясь начинали сначала, строго разбивая их по ранжиру – «Ветераны», «Старослужащие», «На площадке молодняка».
- Евгений! – обращаясь к Геннадию начал старший вожатый, - Вы бы лучше что-нибудь к концерту вожатых наваяли! Какие-нибудь арии сказочных персонажей, что ли!
- Угу, - крутя ус и поправляя оправу очков, оценил инициативу начальства хмурый Геннадий.
- Геннадий, ну а ты, что молчишь? Сколько у нас былей-небылиц про лагерь! Вон Снижко из роты Мамонта целый рассказ про Волосатое Ухо написал! – продолжал старшой, обращаясь к Евгению, - Что, не интересно что ли народный пионерский эпос обработать, так сказать, применить на практике в дело?
- Угу, - крутя что-то на гитаре, буркнул Евгений.
И вот, к закрытию лагеря появился сценарий спектакля, в котором участвовала вся обнаруженная на территории лагеря «нечисть».
Местом ее дислокации был объявлен дуб у волейбольной площадки. Он же являлся резиденцией застрельщика всего этого безобразия – Черта. Встал вопрос: А откуда же берется вся лесная нечисть? По болотам, да буеракам что ли прячется? Так наши «орелики» проползали, пробегали, пролазали все кусты, овраги  и укромные места в округе трех километров вокруг! А старшие, так те вообще в поход за 10-15 километров как на прогулку маршировали каждую смену!
Этот деликатный вопрос был решен достаточно изящно. Мол, вожатые только днем белые, да пушистые! А ночью преображаются в леших, домовых, да всяких власоглавов, прости Господи! Вот и тешатся, вот и глумятся над лагерным народом – то горячую воду в душевой отключат, то  в бассейн гадость какую запустят, а то подслушают ночные пионерские разговоры, да и вложат застрельщиков вожатым – надо ж где-то контингент для водно-половых игр брать - веранду мыть!
Короче, наворопятили Женя с Геней невесть чего, да и поставили это все на сцене. А легионеры все это еще и озвучили своими электрогитарами, электроорганами и барабанами с тяжелым африканским колоритом.
Каждый вожатый считал своим долгом привнести в спектакль вообще и в личный образ своего персонажа в частности, какую ни то индивидуальность. Кто костюм в кружке «Мягкая игрушка» невиданный замастырит, кто песенку себе напишет – все вложили свою лепту в вожатский концерт!
Надо сказать, что фильмы Хичкока для детей пи/эль «Звездочка» так себе, тьфу – мелкое хулиганство! Такие сказки рассказывали только новички. Фреди Крюгер был бы замучен «чебурашками» уже на третьей минуте! А монстр с «Техасской бензопилой» был бы подловлен на игре «Сижу!» и все лето бы занимался заготовкой дров для пионерских костров и организацией походов!
Но вот когда в заполненный до предела зал ККЗ «Лесная тишина» вошел со своей арией Власоглав в костюме дракона – дети младших отрядов потеряли от страха голос и не могли выразить свой ужас. Впоследствии, ночью, правда все вышло звонкой струей в цинковое ведро и стоило вожатым бессонной ночи, но это было незабываемо как для детей, так и для вожатых!

- Мама, - спрашивал библиотекаря Наталью маленький сынишка Денис, - А ты, правда не превратишься ночью в кикимору и не унесешь меня в болото? Правда-правда? А в Москве тоже не превратишься? – не успокаивался мальчуган, перед тем как заснуть, - Эх, жаль! Вот бы тебя ребятам в детском саду показать, они бы точно описались, - и малыш мирно засыпал, прикрывшись одеялом.
- Саша, - спрашивали в другой палате вожатого младшие пионеры после отбоя, - А ты точно не Однорукий? Ты нас не будешь в цемент  замуровывать как мальчика с горном и девочку с голубем?
И лишь получив отрицательный ответ, дети потихоньку засыпали.
А этой ночью, все арии лесной нечисти предстояло пропеть прежде всего самим себе, хоздвору, гостям из Москвы.

Пришедший из Москвы автобус привез вожатых обратно в «Звездочку». Чтобы не рассусоливать долго, было дано полчаса на приведение себя в порядок и назначено время начала банкета.
После вступительного слова начальника лагеря и поднятого тоста за окончание летней оздоровительной кампании, к микрофону вышел физрук Володя Парамошин, открыл блокнотик и начал написанный им монолог уставшего вожатого: «Строимся, строимся, строимся! Кто спросил по сколько? Кто ответил – по рублю? Какие развитые дети!»
Мощный звук колонок придал негромкому голосу физрука реальность и объем концертного зала, добавил обертонов и проникновенности. Даже Алле Пугачевой было бы не стыдно спеть в такой аппарат свой хит «Приезжай, хоть на денек!»
Нас с Серегой дела задержали в Москве, так что с банкетом мы пролетели, словно Лялины катапульты над футбольным полем. Но нас это не расстроило, а даже напротив, мобилизовало.
Выйдя утром следующего дня из стоящих рядом домов, мы закупили ящик пива и еще сумку напитков погорячей, и направились на вокзал.
Знакомый лес на станции «Садовая» принял нас весело, помахивая ветками с уже осеннею листвой. Несмотря на  нелегкую ношу, мы бодро преодолели Минку.
- Слышь, Серега? Похоже, в «Дружбе» оттягиваются! Вон как музыка орет! – произнес я, немного повернув голову и прислушиваясь к звукам, витающим по проселку меж величественных елей.
- Ага, это нас зовут! «Приезжай, хоть на часок!» - поддакнул Сергей, - Едем, едем уже!
И мы бодрее зашагали по дороге.
Однако пионерский лагерь «Дружба» мы миновали, а на лесной дороге все также витало: «Приезжай, хоть на денек!»
По нашим расчетам песня должна была бы уже закончится, но с какой-то фатальной неотвратимостью, когда уже все пропало, и в личной трагедии певицы была поставлена точка, рука судьбы снова заводила свою пиленую пластинку, не отпуская певицу из своих объятий.
Чем ближе мы приближались к лагерю, тем громче и отчетливее доносилась музыка. И снова, уже в двадцать пятый раз все начиналось сначала: «Приезжай, хоть на денек!»
Знакомой дорогой в обход главного входа мы почти бегом преодолели заросли за бассейном, переправились по бревну через речку Капаньку и вылезли из дырки в заборе у кинобудки.
Над лагерем стоял рев. Алла Борисовна неистовствовала. Ну, как же ей было плохо, как же она переживала, как молила судьбу: «Приезжай, хоть на часок!»
Время приближалось к полудню, а в лагере следов жизни не прослеживалось. Выйдя со стороны бассейна к гримерным ККЗ «Лесная тишина»,  мы стали свидетелями следующей картины.
Перед ступенями клуба стоял стол из столовки, на котором громоздилась внушительных размеров акустическая колонка с раструбом посередине для лучшей передачи средних звуковых частот. Рядом с ней перемигивался лампочками усилитель, обалдеть какой мощности. Индикаторы на нем зашкаливали и не хотели падать до нормального уровня. И эта махина выдавала миру нетленный голос любимой певицы, воспроизводимый стареньким проигрывателем «Аккорд», на котором скакала и горбатилась пластинка фирмы грамзаписи «Мелодия».
На стуле с дермантиновым сиденьем и погнутыми металлическим ножками,  сидел вожатый. Точнее, он лежал на столе, уткнувшись головой в раструб колонки, извергавший звуковое цунами, слышное от Минки, т.е. за сорок минут хорошего хода до нашего лагеря.
И как только тонарм проигрывателя, поддерживающий иголку, съезжал на нейтральную полосу после закончившейся песни, голова покидала раструб колонки, нетвердая рука отводила иглу на начало, и все повторялось сызнова.
Лицо вожатого то ли в сомнамбуле, то ли во сне источало неземное блаженство. Крупные слезы катились по щекам, тронутым утренней щетиной и полуденным румянцем.
Усилитель надо было спасать! Зеленые индикаторы на нем уже не скакали, а просто зависли в верхнем положении. Колонка ревела как американский «Фантом» на взлете.
- Доброе утро, Леш, - сказал я, убирая громкость до ноля и прикидывая, где выключатель электропитания.
В наступившей внезапно тишине звук моего голоса прозвучал нереально тихо, но отчетливо. Стал слышен звук качающихся деревьев, ветерка в ветвях. Вернулись щебет и пенье птиц.
- А, Джексон! – протяжно составляя слова из слогов, произнес
вожатый, - А мы тут музыку слушаем! Ведь как поет: «Приезжай, - говорит, -хоть на часок!»
- Леш, пива хошь? – сказал Серега в рифму, доставая бутылку  «Жигулевского» из рюкзака.
- А есть? – не веря в чудо, медленно водя глазами в направлении наших тел, произнес вожатый, и, получив вожделенный напиток, захлебнулся глубоким глотком. Было видно, что последствия бурной ночи еще гудят в его голове, превратившись в единственную фразу, вместившую в себя весь его сегодняшний мир: «Приезжай, хоть на часок!»
- Спасибо, ребята, - оторвавшись от бутылки и вздохнув воздуха, произнес воскресший человек, - Вот вы молодцы! А то вчера купили в Дорохово пива, и нет, что бы его выпить, так оставили в гарманже до вечера. А какое к вечеру пиво, если его привезли в кастрюле? Выдохлось! Даже самые отъявленные любители вроде электрика Фукса пробовали, но пить так и не смогли! Пробовали добавлять бензин, но Вася все равно отказался.
Из клуба появились музыканты.
- Фиолет! – сказал Валера, щурясь на солнце.
- Пиво! – воскликнул Блэкмор, глядя как вожатый отпивает из горлышка.
Из своего трюма показался художник. Открыв дверь и выставив на ступени босые ноги в кедах с мятыми задниками, он попросил пива и теперь потягивал не торопясь тягучую пузырящуюся жидкость, возвращаясь к жизни.
Команда разрасталась. Со стороны третьего корпуса размашистой походкой  подошел старший вожатый, посетовав, что уже почти обед, а народ еще не встал. Зыркнув глубоким темным глазом, он взял бутылку и тоже жадно отхлебнул.
Над лагерем воцарилась тишина. Стрекотали стрекозы над футбольным полем. Проносясь над водной гладью «Бучиллы» барражировали  слепни. Шумел лес. Природа отдыхала и одновременно прощалась  с этим веселым временем детского галдежа, вожатских команд, спортивных страстей и первых признаний в любви.
- А спорим я из стойки на руках выпью стакан водки и спою «Приезжай, хоть на денек!» - неожиданно произнес художник.
Достаточно грузный художник Федосини мог  гармонично смотреться где угодно и как угодно. Хоть малюя декорации босиком и в драных трениках. Хоть в белой рубашке с бабочкой,черных отутюженных брюках и лаковых штиблетах в качестве бармена. Хоть в свитере с эмблемой «Динамо» в воротах на футбольном поле! Но вот ногами вверх, да еще в стойке на руках! Это было уже почти нереально!
- Чушь! – выдохнул старший вожатый, - Это бред, навеянный излишками пищи и возлияний! Ты, Серджь, на себя – то посмотри! Ну, как ты на руки – то встанешь? Это не твое! Прости, не твое! Представляю Елену Николаевну, созерцающую нарисованную тобой картину! Конечно, твоя рука как моя нога, но удержать в такой позе могучее тело? – и он снова отпил живительного напитка.
- Не верите? А что, Джон, не слабо вам с Серегой меня за ноги вверх тормашками поставить к стенке «Мягкой игрушки»? – повышая градус разговора, нагнетал художник. Поднявшись на ступенях, он подошел к стенке и убрал из травы камешки, чтобы  не впивались в ладони.
Выполнив нехитрые манипуляции, он встал к собравшейся компании задом и нагнулся.
«Бей ответом прямо в цель!» - вспомнилась нетленная картинка конского крупа и подпись к ней в кружке выжигания.
- Ну, долго вы там? Сколько мне еще стоять? Начинайте! – раздался откуда-то снизу его сдавленный суровыми мускулами живота голос.
У настоящего мужчины все, что от подбородка до колен – все грудь! Сейчас эта грудь сползла, нависнув над рваными, испачканными краской  трениками, словно лавина, готовая сорваться с горной кручи. Мы рванулись поднимать художника за ноги. Работенка оказалась не из простых. Натужно крякая, мы со всей силы старались поставить ноги художника в вертикальное положение. Из-под наших ног доносилось его покряхтывание  и сопенье. Очнувшаяся и вконец проснувшаяся публика дружно ржала, наблюдая за происходящим.
- Предлагаю тотализатор! Ставлю свое пиво, что он не выпьет водку в таком положении! - начал провоцировать народ Никита, подошедший недавно и внимательно пытавшийся разобраться, а что именно тут происходит?
- Отвечаю висками «Фо розез»! – отозвался его напарник Пачуня.
Страсти разгорались, а мы все еще не  вывели ноги художника в исходное положение. Пот со лба катился беспрестанно. Смех душил и не давал дышать. Художник сопел и фыркал, «грудь» грозилась оторваться, а ноги все еще были в горизонтальном положении. Что-то не давало им подняться.
- Не могу больше! – взмолился Федосини, - Вы чего там, поднять не можете? Не такой уж я и тяжелый!
Последняя фраза добавила смеха. Народ ржал как подрезаный!
- Ладно, пять минут отдых и пойдем на вторую попытку! Где мое пиво? – и Федосини вернулся на свои ступени.
Мой приятель тоже решил встать к стенке вверх ногами и попросил меня подстраховать. Вот где была собака зарыта! Смеясь и балагуря, мы не замечали, как поднимали ноги художника до своих подмышек, куда они и упирались! Похоже, что и Серега это понял, поскольку быстренько вернулся в нормальное положение и с независимым видом показывал, что он лично готов к продолжению эксперимента.
Второй замес был удачным. В исходное положение мы вывели Федосини за одно движение.
- Неси водку, Джон! Лей в горло! – пыхтел он, упираясь руками в землю.
Серега налил стакан и потихонечку начал лить в горло художника.
Громко фыркая, тот пытался проглотить жидкость, которая не хотела литься вверх, норовя попасть в ноздри и сорвать такой сложный и неординарный эксперимент. Тем более, что на финал были сделаны ставки!
- Переверни, переверни его! Ты вверх лей! – сопел художник, сетуя на стакан и его строптивое наполнение, - Она мне в нос течет!
Но не прост был наш художник! Как-то ловко извернувшись, он таки сумел отхлебнуть изрядную порцию напитка, чем вызвал аплодисменты зрителей.
- А теперь песня! – объявил он, сбрасывая капли жидкости с песнярских усов, но все еще находясь в стойке на руках.
Наверное, это единственный раз, когда вожатые видели, как поет их художник!
- Приезжай, хоть на денек! – донесся сдавленный голос из-под могучего тела, после чего вся композиция рухнула.

С окрестных елок вспорхнули птицы. Белка, пробегавшая по железным воротам бассейна, поспешно прыгнула на ель и убежала подальше от беды. Дятел на дереве поперхнулся своим красным беретом.
И только лес грустно шумел, вспоминая такой недавний детский галдеж, который не может заменить самая развеселая компания взрослых. И в его листьях, его шорохе, звуке треснувших сучков  слышалось: «Приезжай, хоть на денек!»



Средний уровень творчества вожатых


Каждый раз, проводя с пионерами очередное мероприятие в пи/эль "Звездочка", старший вожатый говорил коллегам: "Мы приехали в пионерский лагерь, который принадлежит детям, поэтому все, что мы здесь делаем, все направлено для детей и во имя детей! Кто думает иначе, тому здесь не место!"
Этому правилу старались соответствовать все в вожатском коллективе. Дело доходило до того, что по ночам на сцене клуба, пафосно именуемого киноконцертным залом "Лесная тишина", разнокалиберный вожатский коллектив мог с пеной у рта обсуждать результаты туристической эстафеты или итоги спортивной олимпиады.
Ползающий на коленях в зале по расстеленной миллиметровке художник, малюющий очередную декорацию, пыхтел в песнярские усы:
- Типа, ты совсем умом подвинулся! Оставь людям хоть время сна для себя!
Но ни кого такой подход не тяготил. Правила игры все знали заранее, да и чем еще заниматься в лагере как не пионерами?
Сцена в этой общественной системе занимала ведущее место, не только как место проявления детских талантов, но и как штаб-квартира, тусовочное место, куда каждый мог зайти напитаться новыми идеями, получить дельный совет, просто расслабиться. Понятно, что у пионеров и вожатых интересы в этом уникальном месте пересекались только во время общелагерных мероприятий.
- Нет, ты скажи, ты скажи мне, Серджь! - кипятился похожий на черта с горящими глазами старший вожатый, - Вот почему Геня Байкальский может придумать тематическую дискотЭку для своих ореликов, а Пачуня только в спортивных мероприятиях спец? Вот почему так? Ведь какой-то средний уровень творчества должен быть у людей?
- А он и есть, средний уровень. Просто не надо равнять Мамонта и Заварцева, Пачуню и Геню. Да потому, что все люди разные! У каждого свое амплуа!- отозвался художник, между делом выводя на очередном склеенном полотне гуашевыми красками надпись: "Салун"
Недовольно глядя на творение рук своих он произнес:
- Нет, нет куража! Попробуем иначе! - и он окунул кисть в другую баночку.
- Ну как, как с ними работать, если каждого, как младенца, надо носом тыкать, каждому объяснять все по-буквенно? Мыслимое ли дело, вожатые-производственники! Может, надо было набрать старшекурсников из пединститута? А этим запусками двигателей ракетных надо заниматься!
И он зашагал взад-вперед по сцене, тряся косматой черной шевелюрой и шаркая сандалетами на босу ногу, с которыми не расставался даже в дождливую погоду.
- А все просто, Типа, - выводя на декорации надпись:" Бар "Волосатое копыто""- и довольно хмыкая, рассуждал художник - Все определяется готовностью команды в любой момент сработать как единое целое. Тут талант каждого окажется востребован!
Побултыхав кистью в банке с грязной водой, художник вытер ее тряпицей, чтобы перейти к другому цвету. Предстояло рисовать бутылки в буфете. В его понимании тут требовался специальный бутылочный оттенок зеленого, и он начал смешивать содержимое нескольких баночек.
- Ну и как ее, эту готовность проверить? - чертыхнулся в сердцах старший.
В это время в двери клуба вошли Пачуня с группой вожатых. На лицах у них отражался то ли свет матово отливавшей луны, то ли отблеск шкодливой затеи, навеянной постоянными мыслями о детях.
- Типа, тут такое дело! Вот Саша Инкин решил своих младших пионеров немножко растрясти - начал издалека Пачуня.
- А вы, пардон, откуда господа с такими, извините, инициативами? Не похоже, что отрабатывали строевой шаг на центральной линейке или заполняли дневник вожатого? - блюдя дистанцию в отношениях, съерничал старшой.
- А мы из клуба "Пять Пик"! Расписали пулю, да вот и подумали, надо бы детишек качнуть! Вот и пришли за разрешением,- продолжил интеллигентного вида вожатый в очках, тот самый Инкин.
- А это еще что за клуб такой? Как его, "Пять Пик"? - заходя на очередной вираж своей коленно-локтевой работы, поинтересовался художник, - что-то не слышал про такой в нашем лагере!- и он любовно дорисовал очередную бутылку, размышляя над тем, что написать на ее этикетке - джин, виски или текила.
- Ха, а вы не знали? Тут Федотов с Толмачини решили пулю сгонять для души, в преферанс то есть. Подтянулся к ним Геня. И все это свое мероприятие решили они облечь в официальную форму - протоколы ведут, членство, и все такое. Да тут все любители префа к ним бегают после часа ночи. Вот и мы сегодня их заседание посетили, а по ходу мыслишка появилась!
- Нет, ты слышал, Сергей Григорьевич? Игорный дом в пионерском лагере открылся? Может еще, и бордель откроем?- заходил ходуном старший вожатый, осклабясь и гоняя желваки на худых скулах.
- А я уже готов, - отозвался художник из зала, - Заставка на концерт вожатых почти готова! Все тип-топ! Барная стойка, бутылки с напитками. А классное название я придумал - бар "Волосатое копыто"? Не хватает только кордебалета и пьяной драки!
- Нет, Типа, в самом деле, нормально я буду смотреться в качестве бармена в белой сорочке с бабочкой на шее?
- Чушь! Вы в самом деле про преферанс говорите или глумитесь тут? - пытаясь прожечь каждого до позвоночника своим пылающим взглядом, метал громы с молниями старший вожатый, - Вот вам, мамочка, жутчайший случай!
- Да ладно, Типа, остынь!- понимая, что зацепили за что-то непристойное, сказал Инкин,- Куражится народ! Ты лучше скажи, вот может же Пендикулятор вернуться? Очень хочется малышам новую сказку подсунуть!

На полу в зале послышалось сопение. Осторожно ступая босыми ногами по свеженамалеванному заднику, художник сунул перепачканные ноги в стоптанные кеды. Посмотрев через линзы очков в глаза такого же очкарика, художник произнес тоном эксперта:
- Малышня два раза на один прикол не ведется, Саня! Ты их вожатый, должен знать лучше меня! Так что про Пендикулятора забудь! Придумай что - то новое! Монстра какого-нибудь с головой короеда, только гигантских размеров! - он смахнул с висячих вниз усов скатившуюся со лба каплю пота и продолжил, - и назови его Пердаклем!
-Ха! Пердакль, брат Пендикулятора! - восторженно подхватил старший вожатый,- Похоже, попахивает новой провокацией!
- Ну, да, идея не плоха, только как заставить Чебурашек в нее поверить? - засомневался Пачуня,- сделать чучело еще одного Пендикулятора?
- Два раза у малышни не проходит! - повторил художник,- Но любой монстр оставляет следы... Сле-ды... Следы! Нам нужны следы! - почти закричал Федосини, - Монстр должен оставить следы!
Народ в клубе заметно приободрился. От размеренно блуждающих в сомнамбуле не осталось и следа. Не смотря на позднее время, в клубе клокотали идеи, мысль рвалась на свободу, а руки предвкушали тяжелую физическую работу!
- Сколько время? - спросил Саша Инкин.
- Полтретьего, пора отбиваться! - ответил художник, поправляя часы на запястье.
- Успеем до подъема. Кто со мной? - и он устремился в дверной проем, предусмотрительно завешанный тяжелыми портьерами, чтобы рождающиеся здесь тайны до срока не выходили наружу.

- Вот, ведь, солнце уже встало, а мы еще не закончили! - вылезая из ровчика, напоминающего трехпалую лапу, сказал Пачуня,- Давай, подавай дерн, надо дно выложить, что б незаметно было.
- А не слишком здорова лапа у Пердакля получилась? Пендикулятор вроде по-меньше был? А в этом следе человек пять Чебурашек спокойно улечься может! - произнес вожатый, приехавший в лагерь впервые.
- Юноша, не надо понижать градус! Спокуха на лице, впереди мины! - отозвался вожатый, послужной список которого насчитывал не одну летнюю оздоровительную кампанию, - пионЭр кайфует от крупных форм. Не отказывайте детям в удовольствии!
- У нас еще ничего, у нас земля, а Инкин у октябрятской линейки гравий долбит! Не повезло ребятам! - опять встрял молодой вожатый,- Вот у него проблемы!
- Ты не понял, стажер! Это не у него проблемы, это у нас проблемы! - произнес Пачуня,- Хватай лопаты и бегом к Сане на помощь, а я тут один закончу. Не успеем к горну, вся работа пойдет под хвост Пердаклю! Чебурашек провести, это тебе не под фонограмму петь, здесь лажа не прокатит!
- Ребята, меня к вам на усиление!- почти прокричал молодой вожатый, видя, как трое сурового вида потных мужиков долбят ломом и багром землю.
- Да тише ты, детей разбудишь! Засветить нас хочешь? - зашикали на него вожатые, - Давай грунт вытаскивай. Уже почти готово!
Действительно, след, не меньше того, что был откопан у прыжковой ямы перед ККЗ "Лесная тишина", красовался прямо у октябрятской линейки.
- Давай, дерном прикрой, да водой пролей, что б сразу не разобрали. Пердакль - монстр тяжелый, шаг у него ого-го какой, значит и след должен быть соответствующий! - поучал старший вожатый, - Вы тут заканчивайте, а я пошел сообщение готовить в радио рубку.
С первыми звуками горна весь шанцевый инструмент - лопаты, ломы и багры с топорами,- спокойно красовались на своих местах. Сонные пионеры и пионерки, поеживаясь от утренней прохлады, двигались на футбольное поле, где бодро расхаживающий физрук уже давал последние наставления баянисту, отчего тот только широко позевывал, показывая всем своим видом, что не физкультурой единой жив баянист в пионерском лагере! Много интересного происходит в ночное время, и он, баянист, очень даже востребован на мероприятия уважаемых и ответственных людей с хоздвора, а то и из другого лагеря.
Недавно его и его баян привезли на разных машинах, после чего баянист клеил меха три дня, а потом еще залепил их пластырем, выпрошенным в изоляторе. Какой-то октябренок спросил, кто порвал музыкальный инструмент.
- Да змея одна! – с негодованием рыкнул баянист.
- Пердакль! – догадался мальчуган.
С исполнением обычных песенок проблем не было, а вот на линейке при подъеме флага случился казус. Порванные меха сначала стали медленно пропускать воздух, потом шипеть, выпуская больше воздуха, чем надо. А в конце, отлетевший пластырь и вовсе открыл ему неограниченные возможности.
Лысыватый баянист сначала слегка шевелил правой рукой, нагоняя в меха воздух. Потом в дело включилось плечо, разворачивая и сдвигая меха, словно струящееся тело шипящей квадратной змеи. При этом узорный орнамент в форме цветного ромба на ее спине растягивался все шире и шире. Ну, а в финале, когда звук выходящего воздуха стал громче производимого звука, баянист выглядел как танцор кубанского ансамбля песни и пляски, разводя обе руки в разные стороны на всю возможную амплитуду, лишь бы воздуха хватило на последние ноты перового куплета государственного гимна. Змея в его руках выросла до максимальных размеров, норовя проглотить музыканта при очередной попытке собрать все в компактную комбинацию.
Вызванная на подъем флага пионерка 5 отряда, бодро начавшая дергать тросик на флагштоке, уже на середине резко замедлила темп, поднимая его с чувством, с толком, с расстановкой, стараясь соответствовать  темпу исполняемой музыкальной композиции – 10 сантиметров на 10 исполненных нот.
Держащие салют пионеры и вожатые, застывшие по команде «смирно», с интересом гадали – успеет пионерка поднять флаг раньше, чем окончательно порвутся меха баяна и баянист упадет без сил, или не успеет?
Первым не выдержал баянист, закончив  играть на середине музыкальной фразы. До конца флагштока оставалось больше полуметра.
Дежурный вожатый подошел к пионерке и помог ей одним движением справиться с подъемом флага.
Глаза баяниста выражали столько благодарности, что вожатый отвернулся. Зато глаза начальника лагеря жгли баяниста напалмом. Обессилевшему и уничтоженному баянисту было уже все равно. Он устал бороться с рептилиями.
И вот теперь он стоял на футбольном поле с инструментом, позаимствованным у кого-то из знакомых. Инструмент был неважный, не «Вельтмайстер» конечно, но за то не требовал силовой подготовки.

Первыми, как всегда гурьбой высыпали Чебурашки, и принялись как оглашенные кричать свое: " Р-р-раз! Д- д-два! Т- т- три!"
Выскакивая изо всех кустов, они занимали место в построении, тут же добавляя свой голос в общий гомон.
Строем от Своего корпуса привел свою эскадру Мамонт.
И только после них, словно моряки-анархисты с революционного корабля "Акула Революции" стали подтягиваться пионерки и пионеры первых отрядов. В засученных до колен джинсах, в босоножках и туфлях на танкетках и пелеринками на плечах. Глубокие девчоночьи глаза окаймляли то ли угольные разводы со вчерашнего костра, то ли плохо смытая косметика с дискотеки.
Заняв свое место на футбольном поле, они не переставали о чем-то щебетать, обсуждая мировые проблемы, и ни как не меньше!

Чебурашка Илюха вчера нашел целых три белых гриба за изолятором, порезал и нанизал их на нитку. Самым надежным местом были елки за за брошенным тиром, куда он и отнес свое сокровище, где на укромном дереве были припрятаны его сокровенные запасы, коих накопилось уже не мало.
То-то будет, что показать мамке в Москве. Мол, недаром прошло пионерское лето! Запасы на зиму - вот они! Тут не только на грибной супчик наберется, тут и на жарево с картошечкой хватит! Но по заведенной традиции свои запасы надо проверять, ибо ни что так не привлекает товарищей как ничейные сушеные грибы. А на них не напишешь: Илюха, 6 отряд.
Легко убежав от товарищей, он сделал крюк по лагерю и скрылся в ельнике за тиром. Грибочки висели в укромном месте, где их не мог намочить дождик и обдувал ветерок. Но, видимо что-то не рассчитал Чебурашка со временем.
- Два! - доносилось с футбольного поля. Надо было торопиться. Отряд не одобрит опоздание в строй. Да и баянист уже встал и начал разминать свои пальцы, проходя вверх- вниз по грифу, гоняя не то гаммы, не то песенку про крокодила Гену. Клавиши тонов давали странные звуки, и баянист изучал из возможности.
Вылетев из кустов, Илюха стремглав рванул к своему отряду. Его увидели и замахали руками - мол, давай быстрей, мол, опаздывать нельзя!
Да он и так давал быстрей - несся как ласточка за комаром, набирая скорость.
Внезапно земля кончилась, босая нога в сандалете, столько раз топтавшая траву у прыжковой ямы, провалилась вниз, и мальчишка кувырком покатился кубарем, поцарапав коленку. Поднявшись на счете «три» около баяниста, он нырнул в строй и, не переводя дух, приступил к утренней гимнастике.
- Что же там за яма такая? Почему я ее раньше не видел? - думал Чебурашка, размахивая ручками-веточками и заводя торчащие лопатки друг за друга, - надо бы разведать по подробней!
Уже через несколько минут мысли окончательно улетели из головы, а вместо них остались лишь размеренный счет физрука, да «французский розлив» баяниста.
После завтрака была уборка территории. Собрав в составе своей шеренги двадцать валявшихся фантиков, Илюха бросил их в полиэтиленовый пакет вожатого и с друзьями побежал к клубу. Его не интересовала яма у октябрятской линейки о которой пищали девчонки. У него была своя яма, и он во что бы то ни стало, должен был с ней разобраться.
- Ого! Ничего себе! - воскликнули пацаны, увидев вдавленный в землю знак, напоминавший известную фирму спортивной одежды - то ли три лепестка неведомого растения в матросской тельняшке, надетой наполовину, то ли след гигантского бройлера. Пожалуй, в нашем зооуголке для такого экспоната ни один загон не подошел бы по размеру!
Мальчишки обошли вдавленную в землю яму, проявляя осторожность и готовые в любой момент пуститься наутек.
Если это был след, то его обладатель точно двигался к бассейну " Бучилло".
- Сто-то сдесь не так! - произнес Илюха, слегка сожалея о двух недавно потерянных молочных зубах, отчего в его речи появился легкий французский посвистывающий шарм, - Тут надо бы хогосенько гасобгаться!
Пикантный прононс придавали ему значимости. В нем появилось что-то от пирата или от разбойника лесной шайки. Но, что несомненно, с ним он выглядел авторитетней среди своих товарищей.
- Айда, Сасе рассказем! Он у нас умный, пусть объяснит! - и мальчишка, потрогав утром поцарапанную коленку, со скоростью ласточки пустился к своему корпусу. Веером вслед за ним припустились остальные, ни чего не видя и не желая видеть на всем пути. Они были дома, а, значит, они здесь хозяева!
Вожатый Саша Инкин приехал в пионерский лагерь после долгой процедуры восстановления. Серьезный институт, серьезные задачи, и не всегда успешные запуски. Во время одного из них произошла авария. Пострадала техника, пострадало здание, пострадали люди. Одним из пострадавших был Саша. И вот после того как врачи закончили свою работу, руководство института решило дать ему еще время на восстановление, отправив вожатым в лагерь.
В профкоме посчитали, что в младшем отряде с чебурашками ему будет по-спокойней, вот и направили его прямо в самое пекло. А кто про это в профкоме знал?
Очень выдержанный, корректный и не конфликтный человек приехал в лагерь в надежде проедаться своему давнему увлечению - изготовлению гербариев, а также коллекционированию всяких жучков-паучков, коих у него было великое множество. Они располагались на картонках в деревянных рамочках с раскрытыми крылышками и расправленными усиками. Целая стена в вожатской была отведена под этих губителей природы.
Изготовление подобной красоты требовало усидчивости, неспешности и особой тщательности.
Отряд рассудил иначе.
Подвижные, словно ртуть, любопытные, словно хорьки, чебурашки одновременно должны были быть везде, участвовать во всем, знать про все, но обязательно возвращаться в отряд, где у них была база, где был их король, отец, гуру и наставник.
Мягкий и интеллигентный Саша не очень подходил на эту роль. Девочка - вожатая смотрела на него, как положено смотреть на старшего.
Короче, разнузданная ребятня не хотела жить мирно. Вконец распоясавшись, она поставила Сашу перед выбором: либо он сумеет сделать из малолетних анархистов пионерский отряд, либо они разнесут половину лагеря и изолятор в придачу, а от него самого останутся только рамки пришпиленных иголками жуков.
Пришлось вспомнить время, проведенное в армии. Благо, армейская рубашка с погончиками висела в шкафу, а офицерский ремень подпоясывал гражданские брюки.
Вот тогда и была придумана считалочка на построение, летучие отряды - разведчики, и много чего такого, что превратило обыденную жизнь простого мальчугана в невероятно интересную, захватывающую игру .
Практически не отходя от корпуса, и даже не выходя из своей вожатской комнаты, Саша получал информацию обо всем, что творилось в лагере, что замышлялось и что должно было произойти в ближайшее время.
Шторка открытого окна отодвинулась, и в проеме появились всклокоченная голова.
- Саса! Там, у плысковой ямы подозлительная яма, оцень след напоминает. Больсой такой след! И тли пальца больсые!
Не переставая расправлять усики своего нового экспоната, насаженного на портняжью булавку, вожатый, слегка позевывая и демонстрируя равнодушие к полученной новости, произнес:
- Ну, яма! Ну, неправильной формы... Да мало ли откуда она взялась? А сколько, говоришь, пальцев, три? - и вожатый потянулся за книгой на своем столе.
- Да, тли! Именно, тли! А в яму мы вчетвелом улеглись. Вот какая яма!
- Вчетвером? Ну, ты, Илюха, гонишь! Это ж, какого размера должен быть монстр, если в его след четверо чебурашек запросто поместились? - словно сам с собой разговаривал вожатый.
- Это просто рептиолоид какой-то, с туловищем ящера и головой насекомого, - продолжал вожатый.
- Саса, Саса, а на октяблятской линейке такой зе след насли - это тозе его?- не успокаивался мальчуган.

Колокольчик на корпусе перестал транслировать легкую музыку. Начались последние новости. После вестей с полей и информации о визите в нашу страну зарубежной делегации женщина диктор рядовым тоном оповестила об участившихся случаях появления в стране рептилоидов гигантских размеров, передвигающихся гигантскими прыжками.
- В последнее время стало известно о нескольких случаях появления рептилоидов в московской области. В частности на трассе Москва - Минск неизвестное создание раздавило двигающийся автомобиль марки "Запорожец", а у деревни Хомяки Рузского района задрало лошадь и затем проглотило ее целиком – пытаясь догнать друг друга, выкрикивали металлические колокольчики, установленные по всему лагерю.
- Ни-це-во себе, - выдохнул пионер, - Этот поздоловее будет, цем нас Пендикулятол!
- Так Пендикулятор - это рептилия, а это рептилоид - Пердакль!- не отрываясь от жука, произнес вожатый.
- Так мозет это его следы у нас в лагеле? - не унимался пионер,- Мозет нам надо его поймать?
- Не надо ни кого ловить, а вот бдительность проявить необходимо! - наставлял своих подопечных вожатый,- В Москву уже скоро, а ты все Пердаклей ловить! Поверь мне, Пердаклей на твой век еще хватит! А пока собирай отряд, скоро обед.

Голова исчезла быстрее, чем появилась, лишь летний ветерок колыхал простенькие занавеси на окне, да граненый графин с желтоватой от избытка железа водой мешал ленивой мухе вырваться из комнаты наружу.

- Ну как прошло? Похоже на реальные новости? - спросили старшего вожатого две подружки Нинон и Наталья, выходя из библиотеки.
- Чистый мед, Наталья! От настоящих новостей не отличить!- довольно хмыкнул тот, посматривая в сторону клуба, где сидя на ступеньках, улыбался в усы художник, и на волейбольную площадку, у которой Пачуня, не скрывая зевоты, что-то рассказывал осаждавшим его пионерам.

Очередная волна борьбы с монстрами захватила лагерь. Стайки малышни, казалось бы, бесцельно носятся по лагерю, все время что-то высматривая, вынюхивая, ко всему прислушиваясь. Но как пчелы возвращаются в свой улей, принося свою каплю нектара, так  каждый чебурашка приносил свою новость, которую вожатый складывал на свое место, словно очередного жучка или бабочку прикалывал булавкой на картон.
- Слыш, ты, Мюллер!- в комнату вожатого вошли Геня с Женей, - Не хочешь поделиться приватной информацией о делах в лагере?
- Ребята, вы о чем? – отодвигая редкий экземпляр бабочки Медведицы-госпожи, у которой под яркими крылышками обнаруживалось еще более яркое оранжево-красное брюшко, поднял глаза на неожиданных гостей Саша.
- Ладно, расслабься, матрос салагу не обидит! – поправляя очки на походившем на хорошую морковь носу пробурчал Геня, с интересом рассматривая рамочки с энтомологическими шедеврами, снабженными бирочками с надписями, - Вот, Жека, и мы с тобой, как эти вредители леса, также у него в картотеке, со всеми подробностями хранимся до поры до времени!
- А знаешь, Геня!- молодой крепкого вида парень облокотился на косяк двери, - Может нам его так же булавочками к стенке и утюжком по крылышкам! Конечно, тут не Масличная гора, а он не Христос, но придумать историю с Пердаклем, что бы сделать из чебурашек тайную полицию – это достойно восхищения!
- Нет, джентльмены, я решительно не понимаю цели вашего визита! – переходя на официальный тон, попытался выровнять ситуацию вожатый.
- А ты не торопись, не торопись, Саня! – и Геня взял в руки недоделанную заготовку Медведицы-госпожи, - Вот выдумали на свою голову Волосатое Ухо. Думали физрук-Парамошин информацию сливает начальству, ан не Парамошин! Нет у него таких возможностей. Сколько ж ночей мы вычисляли, сколько ж антабуса ушло, а вот, поди ж ты! – и он хлопнул ладонью по столу, отчего у бабочек на картонках дрогнули крылья.
Забитый в угол, Саня взялся за первый предмет, попавшийся под руку. Это оказалась ножовка по дереву.
- Немедленно, вы слышите, немедленно выметайтесь из моего отряда! – тихо, но с угрозой произнес всегда корректный и интеллигентный вожатый. Ножовка в его руке недобро дрожала, цвет лица менялся с мелового до цвета брюшка Медведицы, - И попрошу вас больше никогда ко мне не заходить!
- Вот разбушевался! Гляди–ка, Женьк, а мы, пожалуй, угадали!
Шторка окна отодвинулась, и голова с короткой стрижкой появилась в окне.
- Саса! – увидев вожатых других отрядов, голова переспросила – Саса, все нормально?
- Да, иди Илюха, - ровно, но твердо сказал этимолог.
- Все, сдаюсь! – хохотнул тот, что стоял в дверях, - Да ладно, Сань, это мы разыграть тебя решили! У нас дело к тебе! Надо концерт вожатых писать, вот мы с Геней и ходим по вожатым, темы собираем. Продай мыслишку, если есть, что в концерте обыграть можно!
Немного грустный Геня, бережно положив Медведицу-госпожу на стол, недовольно пробурчал:
- Всегда так – только кураж поймали, а ты – р-р-раз! И все разрушил!
Вожатый Александр Инкин, чью честь только что в грубой форме пытались растоптать, уличить его в фискальстве и доносительстве, готов был дать отпор в любом виде. Он действительно поверил, что его обвиняют во всех смертных грехах и готовился к схватке. И вот теперь, оказалось, что эти два паяца, два пересмешника, два трубадура просто смеются над ним, зайдя по плевому делу. Вожатый стоял в замешательстве.
- Ладно, Сань, ты подумай! А мы потом еще зайдем! – завершил тему Геня, и оба шутника направились к двери. Толкнув тяжелую дверь, гости на мгновение остановились.
В коридоре, на веранде, у входной двери, стояли чебурашки, вооруженные кто чем – от шанцевого инструмента с пожарных щитов, до швабр и веников из шкафа для уборки. Словно у пчел в улье их личики горели готовностью защищать своего вожатого. В воздухе висело грозное «ж-ж-ж-жу»!
- Вот тебе и нате! Спецподразделение по поимке Пердаклей в чистом виде! Поздравляем тебя, Сань!- весело бросили заезжие клоуны, - Ты команду–то им подай, что б пропустили, а то лагерь потеряет своих менестрелей, погибших от рук беспредельных чебурашек!
- Пусть идут! – словно очнувшись от оцепенения, выдохнул вожатый, - Илюха, разоружай отряд!
- Спасибо за оперативно предоставленную идейку! Очень своевременно! – не прекращая хохотать, уже вываливаясь через веранду, крикнули Геня с Женей!

Концерт вожатых в эту смену удался на славу. Чего в нем только не было! И лесная нечисть, и пионерские частушки. Нашлось место и Пердаклю, брату Пендикулятора. Особенно удались декорации бара "Волосатое копыто", на фоне которого силами девушек-вожатых был исполнен зажигательный Канкан.

- Ну что, Типа, что ты теперь скажешь про средний уровень творчества? Вот и Пачуня отчубучил, и Инкин воспарил, аки голубь сизокрылый! Грех жаловаться, народ подобрался что надо! - покручивая черный висячий ус, изрек художник, закрыв двери опустевшего клуба, и глядя как пионеров разводили по корпусам их вожатые.
- Да уж, Серджь, наши менестрели про заурядных людей опусов петь не будут, а тут, ишь ты, и про Пачуню, и про Инкина как расстарались! Вот поперло! Это не спроста! И откуда они темки такие выискивают? – зыркая грозным глазом изрек старший вожатый.
  Из-за ельника вынырнул мальчонка.
- А ты что, шкет, тут потерял? Весь отряд уже в койках, а ты тут шлындаешь! - шикнул на мальчугана художник.
- А, правда, Илюха, ты чего здесь рыскаешь, когда все уже улеглись?- спросил старший вожатый.
- Я не слындаю! Я плипасы забигал,- тряся нитками с сушеными грибами, отозвался пионер,- Не Пелдаклю зе оставлять! - и он рванул к своему корпусу, где его ждали такие же пацаны и вожатый, с его средним уровнем творчества, приколотыми к фанерке жуками, который знает, что такое рептилоиды, как организован сбор информации в хозяйстве папаши Мюллера, и как из банды анархиствующих чебурашек сделать настоящий пионерский отряд.





Уголок России...


Процедура подготовки к летней оздоровительной кампании - процесс непростой и ответственный. Помимо оформления на работу, подписания разных заявлений она предусматривала такой мало приятный элемент, как сдачу баканализа. Здоровье детей превыше всего, поэтому вожатые и кружководы, не говоря уж о работниках кухни, должны быть абсолютно здоровы, особенно в отношении всяких кишечных палочек и прочих разносчиков заболеваний.
- Короче, Женьк, берешь Панченко и вместе с нами едем сдавать баканализ! - предупредил меня старший вожатый, - Встречаемся на автобусной остановке.
Сказано - сделано! С дружком Сережкой мы ждали народ, приговоренный к баканализу в условленное время.
Четверть часа на автобусе, и вот уже наша разухабистая компания, загородив весь тротуар, дружно двигалась от козырька станции метрополитена по улице в направлении санэпидстанции.
- Сереж, а что такое баканализ? - спросил я старшего вожатого. Перейдя с другом Сережкой из разряда пионеров в разряд коллег по работе, мы еще не совсем отвыкли от манеры обо всем спрашивать старшего товарища.
- Анализ как анализ! - улыбался Типа, - мгновение дискомфорта, стекленная палочка и спокойная работа целое лето!
Хоть ответ и был предельно прост и оптимистичен, что-то продолжало тревожить.
Двести метров от метро быстро закончились, и мы вошли под козырек главного входа солидный организации.
Люди в белых халатах торопливо сновали из кабинета в кабинет, о чем-то переговариваясь, что-то показывая в картонных папках друг другу.
- Уважаемый! - обратился художник Федосини к пробегавшему мимо клерку в белом халате.
Группа серьезных людей, которую мы представляли, внушала уважение всем своим видом, наверное поэтому человек в белом остановился. Лицо его выражало одновременно недоумение, почтение и готовность услужить.
- Подскажите, - продолжил габаритный художник, отпуская полу бледного как его халат человека, - нам бы баканализ сделать?
Была в этом вопросе какая-то незамысловатость, поскольку клерк мгновенно потерял к нам почтение и какой бы то ни было интерес и, махнув в неопределенном направлении рукой, исчез в одной из многочисленных дверей.
- Что он сказал про подвал? - переспросил нас художник.
Мгновенно рассредоточившись по помещению, мы быстро нашли лестницу, по которой спустились в узкий коридор с низким потолком, забитый народом.

- А где здесь баканализ делают? - спросил Федосини стоявшего ближе всех к нему пожилого человека.
- Да, из жопы! У нас все через это место! - вместо ответа выдохнул старик.
Очередь перед нами была весьма разномастной. Были в ней и вожатые, как мы. Были и люди постарше- работники хоздвора. Условия тесного коридора не располагались к юмору. Люди стояли кто с безразличным лицом, кто скучал, а кто откровенно нервничал.
Да, уж, действительно через задний проход! В полупустом здании санэпидстанции нашлось единственное место, где людей можно было напихать как в бочку селедку - этот узкий, низкий, неопрятный коридор!
Не смотря ни на что, очередь медленно продвигалась. Нам уже стали видны невысокая стойка, отселявшая коридор от кабинета. Объявления на листах бумаги, что анализ на яйца глист принимают через кабинет налево, а кровь на Вассермана через кабинет направо. И еще много чего удивительного про грязные руки, бациллоношение и печень, как место обитания паразитических червей портящих нашу жизнь!
За стойкой появилась белобрысая голова. Ее хозяин, облаченный в неряшливый, когда-то белый халат, привычным движением муслявил палец во рту, переворачивал лист журнала «Огонек» и, взяв стекленную палочку в намусоленные пальцы, произносит металлическим голосом автоответчика:
- Следующий, проходите! Снимите штаны. Нагнитесь. Раздвиньте ягодицы!
Отработанным движением рука со стекленной палочкой погружалось в человеческое естество, чтобы затем упокоиться в персональной стеклянной пробирке. Затем короб с пробиркой передвигался дальше.
Практически без паузы процедура повторилась: помуслявить палец во рту, перевернуть страницу журнала, огласить приглашение на процедуру, наставления в добрый путь и стеклянная симфония в фанерном ящике!
Занюханый трехпрграммный приемник что-то гнусявил, лишь усугубляя напряженность ситуации.
Проскользнув за своим вожатым, а теперь еще и начальником, в неопрятный кабинет, мы с Серегой выполнили свой общественный долг и стояли, застегивая брюки.
Федосини, обладатель могучего тела, снял брюки и взошел на Голгофу. Наступила его очередь.
Сквозь задернутые серые шторы полуподвального этажа в кабинет рвалось солнце, напоминая, что мир - он цветной, яркий и такой красивый! В трехпрограммнике своими мягкими шуршащими голосами запели "Песняры": Уголок России, отчий дом...."
Федосини нагнулся, и раздвинул ягодицы.
Все произошло с неумолимой неизбежностью, словно механический автомат, запрограммированный создателем, выполнял свою не очень приятную, но такую нужную для общества работу.
Тяжело вздохнув, художник разогнулся и натягивая брюки выдал на весь кабинет проникновенно и от души: «Уголок России, отчий дом!»
Казалось, бездушный механический монстр на мгновение дрогнул и остановился. На Федосини смотрели водянистые голубые глаза блондина с журналом "Огонек".
- Юмор? Юмор мы понимаем! - сказал блондин, почему-то упоминая себя в третьем лице, и машина приема анализов заработала с прежней неотвратимостью.

Через три дня нам предстояло получить результаты этого не простого анализа. Практически в том же составе, но теперь уже по выверенным вешкам, мы устремились через главный вход сразу в подвал, где ничего не изменилось. Мы словно ни куда и не уходили!
Тот же блондин, тот же журнал "Огонек", тот же замусоленный палец во рту и привычная последовательность команд.
Получив бумажки, подтверждающие, что ничего общего с бациллоношением мы не имеем, мы уже собрались уходить, как вдруг Федосини остановил нас решительным движением.
- Нет, мужики, что-то не так! - прозвучало скорее как предупреждение, чем угроза.
Действительно, каждый из нас чувствовал, что что-то изменилось. Но что?
Вот очередная жертва подходит к стойке.
Вот блондин мусолит палец во рту и перелистывает страницу "Огонька".
Вот пошла команда: "Проходите. Снимите штаны. Нагнитесь. Раздвиньте ягодицы".
Вот движение стеклянной палочкой.
Вот пробирки.
Эврика! Вот что изменилось!
Закончив отработанный процесс, с чувством выполненного долга, блондин подернутым хрипотцой голосом вывел себе под нос: "Уголок России, отчий дом!"
Причину нашего беспокойства мы нашли одновременно. Когда блондин запел, если можно так сказать, мы дружно заржали, откровенно диссонируя с обстановкой, атмосферой и даже исполнением песни.
- А, это вы? - подняв на нас глаза из-за стойки, спросил блондин, - Еще что-нибудь надо?
- Нет! Нет! Что вы! - поспешили мы ретироваться.
Из невеселого здания мы вышли в прекрасном настроении, и до самой автобусной остановки шли, распевая песню белорусских "Песняров", громко хохоча и понимая, что лето задалось, что великая сила искусства способна пробить и грязный халат в кабинете приема баканализа.
Нас ждали лес, речка, дети и наш уголок России. Мгновение дискомфорта и стеклянная палочка миновали, начиналось ЛЕТО! 




Кокос


Иногда на выходные к Анне приезжал на новеньких «Жигулях» муж Борис, которого вожатые именовали Боб или Бобсон. После его приездов в лагере появлялось много удивительных вещей, о которых не только дети, но и многие взрослые знали только понаслышке.
В одном подъезде с семьей Мамани жила стюардесса, которую Бобсон иногда встречал среди ночи в аэропорту или, наоборот, отвозил в аэропорт. От этой-то стюардессы в наш лагерь и стали попадать первые прозрачные пластиковые стаканчики, тарелочки и ножи с вилками, используемые на международных рейсах, которые кардинально отличались от размокших картонных стаканчиков.
Иногда стюардесса передавала для девчонок Бобсона и Анны диковинные конфеты и фрукты, обертки от которых валялись в пожарном ящике. А тут однажды…
- Банда! Кто знает,  как открывать кокосовый орех? – войдя в авиамодельный кружок,  бойко крикнул Ляля, крутя в руках коричневый лохматый мячик, размером с кукольную голову.
Вообще-то, в кружке все обычно заняты своими моделями и не отвлекаются по пустякам, но вот как выглядит кокосовый орех, мы не знали.
- Не скажу точно, но вот орлы черепах поднимали на высоту, а потом бросали на скалы, что б разломить панцирь, - задумчиво сказал Полковник, рассматривая неведомую диковину - Может и с орехом также?
- Нет, надо его молотком треснуть! – вставил другой кружковец, доставая молоток потяжелее из ящика в верстаке.
- Можно, конечно, - вздохнул Ляля, - Только как скорлупа расколется – этого мы не предугадаем! А дайте-ка мне ножовку по металлу!
Он подложил дощечки с боков ореха, что б не поцарапать, и зажал его в тиски. Полотно ножовки царапнуло мохнатую поверхность, но проскользнуло мимо, показывая, что не так-то просто будет распилить заморскую штуковину.
- Короче, кто хочет скорлупу получить в вечное хранение, тот берет ножовку по металлу и отпиливает крышку! Панченко, ты свободен?
- Да он только ракету закончил, вот и бездельничает! – сдал кто-то Серегу из товарищей.
- Смотри, вещь ценная! Хочешь, пей из нее, хочешь фантики складывай! – передавая ножовку в руки пацана, сказал кружковод, - Короче, скорлупа тебе, а содержимое сюда! – и он поставил на верстак металлическую походную миску.
- Слышь, Серега, - спросил кто-то из кружководов, - А у него внутри косточка есть?
- Темнота! – взорвался Полковник, - Какая косточка? Там кокосовое молоко и белая мякоть – я в книжке читал!
- Ладно вам, не отвлекайте! – сказал Сережка Панченко, и принялся осторожно водить ножовкой по лохматому ореху.
Полотно ножовки напряглось и застряло. Дернув в разные стороны инструмент, пионер вытащил его.
- Смотри, дырка! – радостно закричал кружковец из младших пионеров.
- Дырка только у козы, а это – отверстие! – копируя наставника по труду в школе, прокомментировал событие Серега, - Сейчас перевернем и отсечем крышку от основного тела!
И он, отвернув на несколько оборотов тиски, бережно извлек орех, что бы перевернуть его другой стороной.
Неожиданно из ореха полилась мутная серая жидкость.
- Молоко! – закричал Полковник, - Миску, миску давай!
Тщательно сцеженная жидкость из ореха напоминала воду из лужи – мутная , грязная, да и запах у нее был тоже не очень.
- Ну, кто готов попробовать молоко? Спросил Панченко? Полковник, ты, кажется, хотел? – и он приблизил миску к его лицу.
Пахнуло гнильцой.
- Вот вы неучи! Да кокосовым молоком потерпевшие кораблекрушение моряки могли месяцами питаться. В нем все микроэлементы и даже витамины! А запах, так он на количество калорий не влияет, - сказал отважный Полковник и добавил – Давай, я попробую! Потом жалеть будете – орех маленький, на всех не хватит! Сереж Панченко, попробуй!
- Не, я вообще-то не любитель заморских продуктов. Я картошку жаренную люблю! И вообще, мне только скорлупу обещали! – сказал Пасик, выполнив вираж в сторону.
- Ну, как хотите! – и Полковник решительно отпил из миски.
На мгновение все замерли, как если б он проглотил летящего овода  или слепня.
Подержав во рту то, что он называл «молоком», Полковник не решился это проглотить и с шумом выплюнул, выбежав из кружка на улицу.
- Видать, Полковник, все твои моряки умерли от отравления, напившись этого молочка! – хохотнули пацаны в кружке, - Хотя, им-то может оно нектаром показалось. Амброзией!
- Ладно, сначала допилим, а там посмотрим! – и  Серега снова взялся за ножовку.
Уже через пару минут крышка с ореха была срезана, и все увидели, что внутри пусто, а по стенкам размазано белое твердое вещество - по всей видимости  то, что и называется орехом в гастрономическом смысле. Однако это вещество было скорее желтоватым, чем белым, а на внутренней стороне его расположилась то ли плесень, то ли грибок. Одним словом, картинка была не располагающая к пробуждению аппетита.
- Дайте стамеску! Надо выковырять эту начинку – может она действительно ценная? – сказал Серега и начал отковыривать белое вещество от скорлупы.
- Ну что, банда! Весь орех оприходовали? – бодрым шагом проходя сквозь двери, спросил Ляля, - Чем это тут у вас воняет?
Подергав носом, словно принюхиваясь, кружковод посмотрел на куски ореха, извлеченные из скорлупы. Желтоватые, словно прогорклое молоко, они лежали в походной миске, покрытые плесенью.
- Да уж, вот вам подарок из Африки! Похоже, протух наш орех! Надеюсь, ни кто эту гадость в рот не брал? – спросил он, внимательно посмотрев на пионеров, - А эта мутная жидкость откуда? Тоже из него?
- Сереж, тут вот Полковник у нас дегустацию ореха устроил. Что теперь с ним будет? – спросил кто-то из пионеров.
- А, Исаев, не удержался? В изолятор его, клизматрон ставить! Обширная интоксикация – может не выжить! – взяв тарелку с орехом, он быстро удалился, отчитаться перед Анной за подарочек, привезенный из заморских краев.
- Ребята, как же это – «может не выжить»! Он пошутил, да? Я же все выплюнул! – бледнея на глазах, сокрушался Полковник, - Ребята, отведите меня к Пилюлькину в изолятор! Спасайте меня!
Много лет скорлупа кокосового ореха стояла у Сережки Панченко  на книжной полке в его комнате среди  собранных им моделей танков и самоходных орудий. Он охотно показывал своим товарищам настоящий кокос, как музейный экспонат. Растрескавшаяся от времени, она стояла, срезанным краем вниз, что бы было устойчиво, а крышечка лежала рядом. В один прекрасный день  ее, окончательно развалившуюся,  выбросили в мусоропровод.
Сегодня купить кокос не проблема. Все знают, как его правильно расколоть, чтобы полакомиться сладковатым соком и нежной мякотью.
Но до сих пор Сережка Панченко помнит, что пробовать его надо аккуратно, поскольку «можно не выжить» и нарваться на клизматрон, если попадется несвежий экземпляр. А вот если вскрыть орех ножовкой по металлу, то он еще очень даже может пригодиться для хранения фантиков и разной мелочи и как предмет интерьера весьма даже ничего!




Конструкторская хватка плаврука  Мамани


Анна Селиванова, именуемая «Мама Аня» или просто - «Маманя», в лагере была не новичок. Она знала всю подноготную своих пионеров – кто ночью ходил мазать девчонок, кому кто нравится и почему солоновата на вкус первая любовь. Да мало ли секретов у пионеров? Но почти все их знала Маманя, воспринимая сумасшедших пионеров как собственных детей.
Вожатая, посудомойка, мойщица туалетов и вот теперь плаврук. Закончив специальные курсы, она была поставлена на «Бучилло» в качестве полноправной хозяйки.
Место проживания ей тоже было отведено неподалеку – одна из гримерок в клубе, ближняя к бассейну. В своей каморке она умудрялась объединять спальню, детскую для двух дочек – Светки и Наташки, - тренерскую с принадлежностями для плаванья, мастерскую со швейной машинкой. А еще на электроплитке каждый день варились грибы в кастрюльке и кофе в чайнике.
Ее задачей было обучить детей плавать, что она с радостью и выполняла. А если надо было продемонстрировать различные стили плаванья, выступленье какое или принять участие в соревнованиях лагерей, Маманя  брала  Ларису Улину из старших отрядов и Сережку Маркина, шкета в солдатской пилотке, из младших.
Лариса занималась плаваньем в спортивном обществе «Динамо», а Сережка в Клубе юных моряков и полярников. Оба чувствовали себя в бассейне как в родной стихии. К тому же обе дочки Мамани занимались прыжками в воду в «Олимпийском».
Но формат задачи этим не ограничивался. Дети, безусловно, в порядке очереди отрядами приходили на бассейн, купались, загорали, учились плавать. Проводились соревнования, после которых ребятам вручали значки «Умею плавать». Специальная висюлька к значку имела цифру, означающую количество метров тобой покоренных – 25, 50 или 100. Помнится, у меня был полный комплект этих значков.
Конечно, и речка Лихоборка, и Головинские пруды сыграли свою позитивную роль в моем освоении водной стихии, но задел был положен здесь, в неспокойных водах бассейна «Бучилло».
Здесь же проводились празднования «Дня Нептуна», превращавшиеся в представление для всего лагеря и окрестностей. В праздновании задействовались все возможности и технические средства.
Пожарная машина проводила омовение зрителей из брандспойтов. Радиорубка обеспечивала озвучку, микрофоны и музыкальное сопровождение.
Авиаракетный кружок осуществлял запуск ракет из-под воды, артиллерийский салют и фейерверки по периметру.
Кружки «Мягкая игрушка» и «Шитья и макраме» шили и конструировали костюмы.
Изготовленные на родном предприятии из чистой нержавеющей стали водяные горки были доставлены и смонтированы в правом торце бассейна. Являясь прообразом аквапарка, они являлись предметом зависти всех гостей нашего лагеря, лучшим развлечением и спортивным тренажером. С них съезжали на животе, на спине, на ногах и даже спиной вперед.
- А можно я скачусь, - спросил новый вожатый, приехавший в «Звездочку» впервые. Молодое мускулистое тело, вышедшее из вод бассейна, переливалось на солнце. Модные плавки контрастно выделялись на фоне загорелого проработанного пресса и крепких ягодиц.
- А-а-а! – пронеслось сзади, и упавшее в воду тело пионера через мгновение всплыло на поверхности.
Не дождавшись ответа, не теряя ни минуты, вожатый забрался на вышку. Привязанное для чего-то ведро больно ударило по коленке, и он пнул его, что бы не мешалось под ногами.
Забитый под завязку бассейн жил своей жизнью. Брызги, хохот и плюханье в воду было естественным фоном, на котором обитатели «Звездочки» отдыхали на бассейне. И только плаврук  Маманя зорко следила за зеркалом воды, пересчитав всех по головам и сравнив полученные данные с количеством ровных кучек из обуви, шорт и полотенец, которые пионеры оставляли на берегу.
- Один, два, три…- взгляд натолкнулся на непривычно большую кучку белья. Обойдя ее Анна с удивлением увидела, что в этот жаркий солнечный день кто-то из пионеров притащился на бассейн в кирзовых сапогах, отчего и получилась пирамида, так нахально выделявшаяся на общем фоне.
- Эх, ма! – громко вскрикнул вожатый, не то от избытка чувств, не то с целью привлечь к себе внимание.
До воды было неблизко, дух захватывало, но он решительно сел в металлический желоб и приготовился к спуску.
- Стой, а ведро? – донесся снизу крик Анны.
- Ну, его, мешается! – бросил вожатый и оттолкнулся.
Спуск в воду был как-то не похож на мановение птичьего крыла, на вздох ветерка или полет пули. Напротив, жаркое солнце высушивало поверхность металла практически мгновенно, делало его горячим и плохо скользящим. Однако крутой спуск, масса тела и начальное ускорение делали свое дело, и вожатый неуклонно катился к воде. Только спуск больше напоминал езду по разбитому проселку, с расхлябанной после дождя колеей, ухабами и рытвинами.
- Так вот для чего нужно было ведро, - пронеслось в мозгу вожатого, - Воду перед спуском в желоб пролить!
Вода всегда принимает купальщиков своей радостной прохладой. Купальщики всегда испытывают восторг, выныривая из нее на поверхность. Так было и в этот раз!
Вынырнув из воды, вожатый размашисто поплыл к берегу, громко плескаясь и фыркая. Выйдя на песок и подойдя к плавруку, он услышал, что обычный хаотичный смех на бассейне звучит на редкость согласованно и громко, и заподозрил что-то неладное.
- Анна, а что они смеются? – спросил он.
- На вот полотенце, прикройся! Ты не первый, кто воду забыл перед спуском слить. Ну-ка повернись! – и она решительно развернула его спиной.
Модные плавки фирмы «Арена», так выгодно оттенявшие все достоинства своего обладателя, на упругих ягодицах покрылись множеством мелких отверстий, образовавшихся от трения по желобу, в котором остались песок и мелкие камушки, занесенные ногами тех, кто катился перед вожатым.
- Ну, братец, ты еще хорошо отделался! У нас были случаи потертостей, царапин, требовавших зеленки и йода. А у тебя только плавки на выброс! С боевым крещением! А ведро игнорировать не надо! – сказала плаврук, оборачивая вокруг его талии махровое полотенце, - Хороший сюжетец для праздника Нептуна!
И тут же, без перехода, как само собой разумеющееся:
- Третий отряд, прошли на первую-пятую дорожки для сдачи норматива по плаванью. Вожатые, обеспечьте порядок в отряде.

Надо сказать, что бассейн «Бучилло» вообще был полигоном для разных шуток и розыгрышей. Да вот, например, взять случай, когда спящую вожатую вынесли вместе с кроватью на бассейн и на плоту отбуксировали на середину. Вот вам, мамочка, жутчайший случай! Но это другая история.

Работал  в лагере Виктор Сысоев. Все знали, что Виктор – это класс, это настоящий чемпион Советского Союза по плаванью! Парень он был неплохой, но цену себе знал и, как говорили раньше, «высоко нес знамя советского спорта». Ни кто на это знамя не посягал, неси себе спокойненько, но иногда его клинило. И вот однажды…
- Слушай, Анна, - обратился к Мамане старший вожатый Юра, - Как бы нам с Сысоева лишнюю спесь сбить? А то видишь ли, чемпион! Через губу говорит с простым народом!
- Да это непросто! – отозвалась та, разматывая шнур с поплавками для обозначения дорожки на бассейне, - Виктор чемпион настоящий, с ним попробуй, потягайся! Победить его нельзя, перехитрить можно!
- Что ты имеешь в виду? В ластах что ли с ним соревноваться? – беря в руки поплавок  и поправляя шнур, заметил старший вожатый.
- Нет, и в ластах его не обогнать! Тут нужна хитрость техническая, что – нибудь в стиле Ляли – двигатель реактивный или  подводные крылья! – как бы рассуждала сама с собой Анна, уже много лет работавшая конструктором в родимом Интституте.
В это время через железные ворота вошел крепко сбитый кружковод в желтых шортах.
- Вот помяни черта к вечеру, хвост и покажется! – воскликнул Юрий, - Лёлёк! Иди-ка сюда!
Прохрустев вьетнамками по песчаному берегу бассейна, с полотенцем на шее кружковод легко запрыгнул на лавочку и через мгновенье уже был у водяных горок, где разбирали разметку плавательных дорожек.
- Привет! Что за снасти? Кого ловим? – начал он тоном человека, который получил отпускные деньги и теперь ни что не сможет омрачить его радости и не помешает окунуться в теплые объятья водяной стихии, а потом запить это кружечкой холодного «Жигулевского».
Выслушав разъяснения старшего вожатого Юры, Ляля, а это был именно он, хлюпнул носом, словно учуял запах очередной проказы, и выдал:
- Здесь техника не главное, здесь постановка важна! – и он многозначительно посмотрел на товарищей, - Ни тебе, Юра, ни мне Виктор не поверит. Так что здесь наши деньги с дырочкой – не пройдет! Разве что Анна сможет нам помочь! – задумчиво  сказал Ляля, взяв в руки шнур с поплавками, и снова принюхался. Запах  грядущей шкоды становился резче и отчетливей.
Уже неделю стояла жара, и детей водили на бассейн три раза в день. Те, кто не умел плавать, брали плавательные доски и, молотя по воде ногами, учились держаться на плаву. Тех же, кто овладел навыками плавания, выводили на сдачу нормативов с зачетом времени. На бассейне стоял гвалт, шум, слышались одиночные всплески воды, как  будто в нее падали авиационные бомбы, а потом   казалось, что лосось идет на нерестилище, преодолевая пороги.
По белому бетонному краю бассейна прохаживалась Маманя с секундомером в руке.
- На старт! Внимание! Марш! – звучала команда, и очередные пятеро гавриков ныряли с бортика в зеленоватую прохладу воды, что бы узнать свой результат у бортика противоположного.
На берегу на лавочках солярия сидели ожидающие своей очереди и болели за соревнующихся.
Иногда на бортик бассейна выходили вожатые. Им тоже было интересно проверить свои силы. Но все мгновенно покидали бортик, когда выходил Виктор, признанный чемпион. Слегка помахав руками, он прыгал в бассейн и появлялся на поверхности только за серединой дистанции, а там начинали работать руки и ноги так, что его тело практически по грудь выдавалось из вспененной спереди и сзади воды. Перевернувшись в нырке у стенки, он опять появлялся далеко от бортика и снова включал свой реактивный двигатель. Все, кто был на бассейне, бросали свои занятия, что бы посмотреть на человека-амфибию, нашего лагерного Ихтиандра
- Ну что, Лёлёк, давай, покажи рекорд в плаванье! – подначивали кружковода, бодро входящего на территорию бассейна, - Продемонстрируй нам реактивную тягу авиамоделиста!
- Да нет, куда уж нам! Вы уж купайтесь, а я пока с доской для новичков поплаваю! – уклоняясь от предложения,  отбрехивался Серега, поправляя желтые шорты и время от времени принюхиваясь к воздуху на бассейне.
Однако время шло и летнее солнце, забравшееся на самую вершину своей орбиты, нещадно палило кожу детей и взрослых, по которой струились солоноватые капельки пота.
Понежившись на ласковом солнце, Серега снял шорты и залез на зеленую будку, укрывавшую насосы, используя ее как прыжковую вышку. Присев и оттолкнувшись от нее, он на мгновение взмыл над зеркалом воды, раскинув руки в стороны, словно Ту-134, идущий на посадку, а затем, сгруппировался и, вытянув их перед собой, «рыбкой» исчез в зеленоватой мути.
- Браво, Лёлёк! – крикнула Анна с другого бортика бассейна, - А давай на время в ластах проплыви! – и она изобразила жест, который мог означать: «А не слабо Вам, молодой человек порадовать нас рекордом?»
Запрыгнув на бортик, Серега попросил ласты и, просунув ступни в резиновые калоши, изготовился к заплыву.
- Давай, Анна! Включай свой хронометр! – и он прыгнул в воду.
Кто плавал в ластах, тот знает, что они значительно повышают скорость, хотя для этого тоже нужна известная сноровка. Однако, Серега плыл с уверенностью атомной подводной лодки, вспенивая пучину вод и помогая себе руками.
- Схвачено! – крикнула Анна и нажала кнопку на секундомере. Ее измученная засушливым летом душа, лишившаяся радости сбора грибов за забором бассейна, жаждала новых эмоций. А какие эмоции без интриги? А интриги мы делаем сами, поэтому кнопку секундомера она нажала чуть позже.
  - Опаньки! Лёлёк, а ты проплыл почти как наш чемпион! Вот смотри! – и она показала торчащей из воды голове со слипшимися волосами серебристый диск прибора.
- Але! Юноши! – раздался голос с топчана, на котором отдыхал под солнцем знаменитый чемпион, - Что значит «почти как чемпион»? Какое там время?
В это время старший вожатый, подошедший к Анне, взял у нее секундомер и, показывая Виктору, произнес:
- А это значит, что на две секунды быстрее! – и он многозначительно постучал пальцем по циферблату.
Вскочивший с топчана чемпион уже приближался, что бы лично убедиться, что его рекорд побит.
- Извини, Виктор, но это «Звездочка»! Хоть и в ластах, а рекорд побили! – нарочито сокрушаясь, запричитал старший вожатый.
- Юр, ты же знаешь, что этого не может быть. Ты мне не веришь? – распалялся чемпион, - Может секундомер врет?
- Нет, Вить, я тебе верю, но и глазам своим не верить не могу. Вот, гляди – минус две секунды от твоего времени! И как он врет, вон Анна результаты всему лагерю уже замеряла, – и он расстроено вздохнул, переживая о случившемся.
Не зная как поступить в сложившейся ситуации, Виктор посмотрел вниз, где из воды торчала голова конкурента.
- Слушай, Ляля, а давай наперегонки – ты в ластах, а я так! Вот и посмотрим, кто быстрее! – удивившись, что предложил такое, сказал Виктор.   
Еще час назад он и подумать не мог, что  в какой-то «Звездочке» какой-то кружковод, его, чемпиона СССР по плаванью, наставит на целых две секунды! И, не допуская ни какого ответа, кроме положительного, решительно подошел к краю бортика.
- Что? С чемпионом тягаться? Да вы бредите! Я не буду! – сказал Сергей, вылезая из бассейна и норовя снять ласты.
- Ляля, давай! – сказал чемпион.
- Ляля, давай! – сказал старший вожатый Юра.
- Ляля, давай! – сказала Анна, погладив его по мокрым волосам.
- Ляля, давай! – орали все присутствующие на бассейне.
Над бассейном наступила тишина. Смолкли дети на скамейках. Смолкли вожатые. И даже слепни, барражируя над поверхностью воды, стали жужжать значительно тише.
- Ну, ребята, вы даете! – хмыкнул Сергей, и в очередной раз понюхал воздух. Теперь запах розыгрыша был отчетливым и явным, - Пора! – подумал он про себя, а вслух сказал – Ну, ладно!
На едва колыхавшемся зеркале бассейна четкими полосами с оранжевыми поплавками были выделены пять дорожек. Слева от входа на бассейн на бортике с номером дорожки 2 стоял чемпион Виктор Сысоев. Рядом на дорожке с номером 3 кружковод Сергей, больше известный как Ляля Черная.
На противоположной стороне бассейна Анна и старший вожатый Юра стояли с секундомерами, готовые зафиксировать результаты заплыва. Народ на бассейне замер в  предвкушении зрелища. И даже колокольчик на клубе выключил радист, чтобы не отвлекал от важного мероприятия.
- На старт! Внимание! Марш! – скомандовала Анна, и два молодых тела почти одновременно скрылись под водой, оставив фонтанчики брызг. Первым вынырнул Сергей, начав активно работать ногами в ластах и методично выбрасывая руки, саженками двигая себя к заветному бортику.
Чуть впереди вынырнул Виктор, мгновенно образовав вокруг себя кокон из волн, бурунов и брызг, в котором отчетливо выделялись мощная спина и сильные руки. Голова его методично поворачивалась на полоборота лишь для того, что бы сделать вздох, и тут же снова поворачивалась лицом в воду. Весь этот фонтанарий мощно продвигался к финишу, оставив соперника позади на целый корпус или чуть больше.
- Да, - разочаровано сказал Юра, - Не получилось рекорда, хотя и разница всего-то 3 секунды. Да и первый показатель был несравненно лучше!
- Ну да, бывает! – добавила Анна, - Хотя старт у Сереги был, на мой взгляд, весьма!
- Да что вы тут чушь несете! – выбрался из воды Виктор, - Тут даже близко к рекорду показателя нет! Вот вы меня развели!
Держа ласты в руках, подошел Ляля. На его лице не было и тени расстройства. Понюхав воздух, и что-то отметив про себя, он заявил:
- Нет, это я просто устал и проголодался! Вот после обеда я Виктора даже без ласт обгоню как миленького!
- Нет, ну ты наглец! - задохнулся от негодования чемпион, - Раз ты такой прыткий в два часа жду тебя здесь, и только попробуй не придти! – он развернулся и спрыгнул на песчаный берег, что бы подобрать свои вещи и покинуть территорию «Бучиллы».
- И что дальше? – Анна посмотрела на мужиков, пытаясь понять, на каких это подводных крыльях будет лететь Серега после обеда, что бы обогнать чемпиона.
- А дальше все по плану! – сказал Ляля, надевая желтые шорты и шлепая вьетнамками по голым пяткам, - Ты у нас конструктор, ты и конструируй! – поднимая с земли шнур от дорожки и передавая его плавруку, добавил он.
 
Несмотря на близость команды «Отбой», загоняющей пионеров в кроватки после обеда, у ворот бассейна толпилось множество пионеров. Напрасно вожатые пытались растаскивать их по своим корпусам. Ожидание шоу извиняло неповиновение  детишек, да и сами вожатые были не прочь увидеть, чем же окончится спор двух мастеров плаванья.
Ровно в 14.00 на бассейне появился чемпион в своих фирменных плавках и шапочке.
Ляля уже разминался на травке у забора. Было видно, что он только что из воды – крупные капли еще не высохли на его плечах, да и мокрые плавки не оставляли сомнений.
Старший вожатый Юра, Анна с секундомерами и еще пара вожатых, дожидались прихода чемпиона. Видно было, что и они успели окунуться после обеда и теперь подставляли теплому солнышку то грудь, то спину, что бы загар распределился равномерно.
- Ну, что, господа дуэлянты, я в последний раз предлагаю вам примирение! – сказал полушутя, полусерьезно старший вожатый, на лице которого при этом не дрогнул ни единый мускул. И, практически не дожидаясь ответа, указал соревнующимся рукой, предлагая занять место на бортике бассейна.
Маманя с секундомерами и Юра в сопровождении своей свиты отправились на другую сторону бассейна «Бучилло».
- Командуй, Анна! – сказал он, что-то отыскивая ногой в густой траве у подножья железных горок, убедившись, что оба претендента на звание «наибыстрейшего пловца в «Звездочке»» заняли свои места и приготовились к заплыву.
Анна проверила секундомеры и, выставив их на «ноль» приготовилась командовать.
- На старт! – зазвучал над водой ее голос, - Внимание! Марш!
Прыжок в воду оказался практически синхронным с той лишь разницей, что Виктор, как обычно, ушел под воду, что б вынырнуть где-то на середине дистанции, а Ляля выскочил на поверхность сразу, схватив руками какую-то палку, и забарабанив ногами, что есть силы.
Виктор еще не всплыл на поверхность, что бы в свойственной ему манере порадовать глазеющих своим фирменным чемпионским стилем, а Сергей уже отмахал две трети дистанции, словно катер на глиссировании, скользя по поверхности воды.
Толпа у бассейна разделилась. Кто кричал: «Виктор! Виктор!» А кто-то поддерживал своего кандидата истошными выкриками: «Ляля – чемпион!»
Вот и Виктор появился на поверхности и могучими взмахами вспучил поверхность бассейна, но Ляля уже почти на два корпуса опережал его, все также держа в руках непонятную палку.
Финиш! Анна щелкнула секундомерами. Чемпион проиграл 4 секунды.
- Ты чего-то задержался! Плавки потерял, что ли? – отряхивая воду со лба, бросил Ляля, когда его оппонент коснулся рукой бортика.
Ни чего не понимающий чемпион в растерянности смотрел на смеющуюся физиономию кружковода, который видимо действительно включил ракетные двигатели со своих моделей.
Как? – этот единственный вопрос обозначился на его лице.
- Если проплыть быстрее он не мог, значит бежал по берегу! Но сначала до берега, а потом еще обежать бассейн… Нереально! – голова шла кругом, а ответа не было.
- Анна, как же так? Неужели 4 секунды? – чуть не плача спросил он, все еще не веря, что титул у него отобрали, вот так, в пионерском лагере, где и посоревноваться-то толком не с кем! Чемпион был раздавлен, уничтожен и посрамлен.
Жизнь кончилась. Хотелось утопиться от стыда и обиды. Не говоря больше ни слова, Виктор глубоко нырнул и, отряхивая брызги воды, не вытираясь, взял полотенце и вышел с бассейна.
- Видали! – вылезая из воды и эмоционально жестикулируя руками, воскликнул Ляля, - Вот, парень, расстроился! Подвоха не заметил! Это же ла-а-а-герь!
Поднявшийся из травы старший вожатый с товарищами широко улыбались, не сдерживая смеха.
- Ну, Ляля, ты просто буревестник какой-то! Воспарил над пучиной, пену с волн сбивая! – хохотал Юра, - Так ему, чемпиону, и надо – нечего тут похваляться: «Кто тут может со мной соревноваться? Это ж просто лагерь!»
- Тут не просто лагерь, а лагерь пионерский! Тут без подвоха или подколки ни чего не бывает, особенно для таких продвинутых чемпионов! – закончил он начатую фразу, - А ты что в начале, палку не нашел? – обратился он к Ляле.
- Да нет, я как нырнул, в нее головой ударился – притопили–то мы ее неглубоко! А уж как вы меня потащили, я думал, просто из плавок выскочу! – хохоча рассказывал кружковод, - Вот, действительно, как реактивные двигатели включились! Как «Ракета» на подводных крыльях – только брызги в лицо!
- Да уж, вот что значит конструкторская хватка! У Анны хорошая веревка для разметки дорожек на бассейне! Мы чуть в ней не запутались! Сначала начали тащить, а потом, чувствуем – медленно, просто рванули и бежали, пока не упали в траву! Вовремя ты ее выпустил, а то, так бы на бортик и взлетел! – похлопывая пловца по спине, сказал Юра,- А, кстати, вон она на заборе висит, качается!  Анна, сними реквизит, еще пригодится!

На вечерней линейке перед спуском флага старший вожатый, подводя итоги дня, передал слово Анне, как работнику бассейна.
- Сегодня состоялся заплыв, в результате которого наш плаврук, чемпион Советского Союза по плаванью Виктор Сысоев улучшил свой собственный рекорд на 0,27 секунды. Кружковод авиаракетного кружка Сергей Астафьев, ассистировавший ему в заплыве, доказал, что трое вожатых, тянувших его за веревку по соседней дорожке, могут утереть нос любому чемпиону! Оба участника соревнования награждаются знаком «Умею плавать!»
Под громкие аплодисменты и дружный хохот стоявших на линейке пионеров к флагштоку подошли оба героя дня, при этом Ляля улыбался, а Виктор, только сейчас понявший, что его разыграли, сиял от восторга, что его титул остался с ним.
Анна прицепила на грудь каждого по значку.  По команде старшего вожатого зазвучал Гимн Советского Союза.  Государственный флаг медленно опустился по флагштоку, что бы поставить точку в полном событий дне и розыгрыше, с помощью которого и чемпионы могут быть посрамлены, если они до конца не поняли, что в пионерском лагере может всякое приключиться, если вожатые конструируют ракеты, работники бассейна применяют свои способности не только в конструкторском бюро, но и в практической жизни, а пионеры всегда за любой кипиш, ли бы было весело и прикольно!




Я боюсь потерять это светлое чудо…


Просунув  голову в дырку, я легко просочился через отверстие в заборе, миновав заросли за бассейном и, наконец, почувствовав себя на родной территории – в пионерском лагере. Дома!
Именно дома! Ведь, что и говорить, а именно этому кусочку леса в недалеком Подмосковье я обязан  тем, что здесь прошло мое детство, отрочество,  и вот теперь, полыхая фейерверками всех цветов, пенится и кружится в радостном вихре  моя юность!
Как и многие мои приятели, мы появились здесь давно – кто с первого класса школы, как я, а кто и с детского сада, как Сережка Панченко.
Что говорить, чего с нами только не было! Мы прошли все ступени пионерского возмужания, и вот теперь приехали в лагерь уже вожатыми и кружководами.
Чего там скромничать, в лагере мы всегда были не из последних! Что там дискотеку сварганить, в спектакле сыграть, в волейбол сразиться или завалиться дня на четыре в поход! А мы все умели в той жизни. Нас всему научили! Спасибо вожатым, кружководам, работникам хоздвора!
Говоря на чистоту, лично я считал себя супер – звездой лагерного масштаба, с которого многое спрашивалось, но который и претендовал на многое.
Любовь пионеров, уважение работников хоздвора, свойские отношения с вожатыми. Да что там «свойские»! Новенькие вожатые в моих глазах были совсем никчемными, и с ними еще предстояло разбираться! И только «старики», через чьи руки мы прошли в качестве пионеров,  получали все наше искреннее уважение и любовь.
В общем, мой юношеский максимализм был максимально высоким. Не таким, конечно, как громоотвод на футбольном поле, но весьма к тому близко.
И чего только в моей взбалмошной жизни не было! А не было любви. То есть, было лет в четырнадцать непонятое мною чувство к девочке с большими мокрыми глазами, невнятными словами, и еще чем-то, что путало мысли, толкало под дождь и на кулаки ребят чужого района, но все это прошло, зацепив скользячкой, и оставив в памяти стойкое убеждение, что все это мура недостойная траты времени и сил.
Перед Дворцом Технического Творчества на столе стоял баян и два кружковода и оживленно трепались о чем-то своем.
- Здорово, мужики! – бодро приветствовал я лагерный народ, поправляя желтую сумку на ремне, болтающуюся за спиной, - Чего новенького в родимых пенатах?
- Ха, здорово, студент! – откликнулся тот, что был в желтых шортах, - Прибыл? Сколько «хвостов» приволок?
- Да я, как ящерка – хвосты обрубаю! – нашелся я и подошел ближе.
Поздоровавшись, я присоединился к разговору,  который нечаянно нарушил.
- Вот я и говорю – может вторым вожатым к ней в отряд попроситься? Как думаешь, Типа согласится? – в задумчивости рассуждал баянист, почесывая плечо, укушенное комаром.
- Не, Мартын, не согласится! – сказал, как отрезал кружковод в шортах, - Серега из зооуголка уже просился – получил полный отлуп! Типа, только глазами зыркает, да гривой трясет. Даже не пробуй!
- Вот я и думаю, - продолжал баянист, - Ну, отрядную песню с ее детишками мы уже разучили. Она меня позвала пару песенок для концерта ее девчонкам подыграть. Это я тоже использую… - и он опять почесал плечо, но уже в другом месте.
- Ляля, - влез я невпопад как медведь в гончарный ряд, - А о чем, собственно, речь? Что за план «Барбаросса», что за блицкриг? Кого это Валерка так тщательно разрабатывает? В лагере дефицит женского пола или у нас в гостях Клаудиа Кардинале вместе с Мэрилин Монро? Что за кипиш на ровном месте?
Переглянувшись, друзья загадочно хмыкнули, и начали рассказывать.
- Да приехала тут одна вожатая, новенькая. С Мамонтом на стенде работает. Так тут все - и вожатые, и кружководы, вокруг нее кругами ходят!  Настоящая гонка развернулась! Лучшие ловеласы лагеря, можно сказать, включились! Сексуальный азарт, понимаешь! – начал Ляля, отряхивая свои желтые шорты от падающей с елки сухой хвои.
- Да, ладно трепать! Так, разминаемся перед летней оздоровительной компанией! Вешки ставим, колышки подбиваем! – хорохорясь поддержал Валерка.
- Ну, это по вашей части, господа Донжуаны! А я пошел по отрядам пройдусь! Валер, можно сумку у тебя бросить? – спросил я, и, запрыгнув на крыльцо, бросил сумку в открытую дверь фото-кружка.

Вожатый шестого отряда Геннадий как всегда плотно работал с личным составом. В центре веранды был поставлен стул, на котором торжественно восседал с осанкой падишаха вожатый, а по кругу, передвигая ножками – веточками, испачканными сосновой смолой и зеленкой, мерно двигались дети, уткнув носы в листочки, и бубнили  текст отрядной песни.
- Ого, Жека! Здорово! – выдохнул он, поднимаясь с постамента, - Ну, теперь, надеюсь,  приехал, до конца лета? – и,  уже обращаясь к детям, бросил – Всем амнистия до ужина! Кто не будет знать слова песни, будет заниматься строевой подготовкой!
Вожатый встал и величественно покинул веранду. Замершие в почтительном страхе дети дождались, когда взрослые вышли на улицу, и с криками и визгом рассыпались в разные стороны, будто и не было этого нудного разучивания этой непонятной строевой песни.
Вон, вчера один «чебурашка» напел известную детскую песню про день рожденья на другие слова, так весь отряд выучил ее за пять минут. Уже сегодня топая на завтрак отряд горланил:
«Медленно ракеты улетают вдаль.
Встречи с ними ты уже не жди!
И хотя Америку немного жаль,
Лучшее, конечно, впереди!
По полю, по полю хлорциан стелется,
И забирается под противогаз.
Каждому, каждому жить еще хочется…
Кувыркаясь падает ядерный фугас!»

А в другом отряде тоже песню разучили на музычку из фильма «Джентельмены удачи». У них тоже отряд ее выучил и распевал, проходя по аллее: «Один московский кент по прозвищу «Доцент» узнал об исторической находке…». Но как-то получилось не так задиристо, как-то по-жиже, хотя упоминание верблюда «чебурашек» заметно бодрило. Вот это действительно были отрядные песни! А тут: «Встань пораньше…» - кому же хочется в лагере встать пораньше?
- А что, Геня, как обстановка в лагере с личным составом? Новеньких много? – спросил я, выходя из корпуса.
- Да у меня 80% прошлогоднего состава! Все те же – орелики! – поправляя очки гордо констатировал Геннадий, - братья Нодельман, Антипчик… Ну, ты знаешь, вся лихачевская банда – малолетние бандиты неполных девяти лет!
- А как с вожатским составом? Есть толковые или так – «мягкие игрушки»? – поинтересовался я в свою очередь.
- Тут надо разбираться персонально. Так, вроде ничего, залетных нет – все из НИИТП, а там  - время покажет, что они из себя представляют! – и он снова выразительно поправил сползавшие набок очки.
- Ты еще скажи, что и девчонки хорошенькие приехали! – хохотнул я, хлопнув товарища по спине.
- Да чего тут рассказывать? Топливо привез? Возьмем антабус, гитарку и двинем после отбоя по корпусам с инспекцией! Заодно и познакомимся! – как всегда нашел гениальное решение Геня, соображалка у которого всегда работала неплохо. Мы обнялись, и разбежались каждый по своим делам.

- А где народ? – вваливаясь в фото-кружок поинтересовался Геня, - Валерий Петрович сегодня на выезде?
Деловито сдвинув барахло на монументальном письменном столе, на котором не только накатывали фотографии на плексиглас для просушки, но и  устраивали ложе на ночлег, вожатый выложил пачку печенья и несколько конфет.
- Доставай, не тяни! – завершил он фразу, петляя взглядом по стенам в поисках стаканов. Сопя в рыжие усы, он открыл дверку фотолаборатории и нашел два стакана, стоявшие на полке.
У меня за спиной послышалось журчанье воды и грохот металлической раковины, в которую она стекала.
Бутылка «Ркацители» из моей желтой сумки быстро дополнила натюрморт на столе.
С неторопливой неизбежностью Геня откупорил склянку и разлил соломенную жидкость по стаканам.
- Давай, студент, выпьем, что б ты по быстрее перешел на крепкие напитки, а то пьешь всякую гадость! Давай уже, заканчивай это свое пижонство – все равно перейдешь на водку! – и он, накрыв ладонью стакан, нижней его частью коснулся моего. В лагере это называлось «камушки», или негромкое, полуподпольное чоканье, чтоб не услышали пионеры.
- Не, я водку пить не буду! Винишко – это, пожалуйста! А водку,  - не люблю я ее! – прокомментировал я его выступление.
- Ладно, ладно! Еще как будешь! Помажем, что еще в этом сезоне перейдешь? – начал заводить меня Геннадий.
- Помажем! Не начну! – также горячо возразил я. И мы поспорили на бутылку «Сибирской», которую нам предстояло распить при окончании летней оздоровительной кампании.
- Ладно, пора бы и прогуляться! – взглянув на часы заторопился мой товарищ, - Бутылку мы допили – эффект нулевой! Кончай уже свой компот из Москвы таскать! Приличному мужчине это только на затравку! – посетовал Геня, поднимаясь из-за стола.
- Для приличного мужчины я водки привез! – хохотнул я, доставая из своей сумки бутылку с винтовой крышкой и этикеткой, на которой непривычными латинскими буквами было выведено «Russian Stolichnaya Vodka».
- Ну, ты перец! Ну, проглота! Не мог сразу достать! – взвился буравчиком Геня, отчего его очки соскочили на рыжие усы. Если б не проворные руки, натренированные на подобную эквилибристику, очки оказались бы на полу.
- Да я это тебе привез! Хочешь, с собой возьмем? Будет  с чем по гостям прогуляться! – не скрываясь я ржал над своим приятелем.
- По гостям… Щаз! Эту я сам выпью. Это мой неприкосновенный запас. И не говори ни кому! – как-то мгновенно повеселев и одновременно став сосредоточенным, засовывая флакон в карман брюк, сказал Геннадий.
- Бери гитару и пойдем! Только сначала через мой корпус – надо НЗ спрятать! – и мы вышли из фото-кружка, навесив для проформы замок на старые крашеные петли.
Над футбольным полем ночь раскрыла свой черный зонтик, под который с разных сторон затекали огоньки мерцающих звезд, росчерки следов пролетающих самолетов, туман с бассейна «Бучилло» и монотонное «з-з-з-з» барражирующих в поисках добычи комаров. Резанув для быстроты продвижения путь, мы бодрым шагом миновали статую Однорукого и, прошелестев на бесшумных резиновых подошвах китайской спортивной обуви «Два мяча» по песку главной аллеи, свернули к синему корпусу. Лагерь потихоньку затихал. Лишь в корпусе первого отряда слышались редкие смешки из палаты девочек, да по веранде слонялась со шваброй в руках одинокая фигура пионера, привлеченного за какую-то провинность к водно-половым играм. Время от времени он гремел цинковым ведром, расплескивая воду грязной тряпкой, но и он через некоторое время затих, видимо закончив свой урок и вернувшись под одеяло в теплую кровать.
- В третий и четвертый корпус не пойдем – делать там нечего. Там все «старички» из золотого запаса. Мы, Женьк, с тобой в пятый корпус пойдем, проведаем, что там за птицы перелетные! -  выходя из своей вожатской пропыхтел Геня в рыжие усы, как всегда делово, не то констатируя, не то рассуждая.
Ха! Долго ли перескочить песочницу? И через пару минут мы уже толкались возле вожатской соседнего корпуса.
Дверь открыла девушка с растрепанными волосами, видимо приготавливающаяся ко сну.
- Мальчики, что-то случилось? – спросила она севшим до отметки ноль голосом.
Не надо быть Шерлоком Холмсом, что бы понять – человеческие возможности не безграничны. Вот и эта вожатая, выполняя свои обязанности, перестаралась и не рассчитала силы. Как итог – сорванный голос, воспаленное горло и жизненные силы, пульсирующие красной кнопкой «Перезагрузка».
- Мы на чай, Надюха, - безапелляционно заявил Геня, отодвигая вожатую с дороги и продавливая свое тело в комнату, - Тебе повезло, сегодня Женька приехал, сейчас концерт будет! Ты одна? Зови Наталью! – и он грузно рухнул на кровать, застланную верблюжьим покрывалом.
Девушка подобрала волосы, что-то просипела под нос и исчезла в коридоре, оставив нас наедине с распорядком дня, графиком дежурств, дневником вожатого, какими-то журналами и наваленным на всю эту макулатуру ворохом теннисных ракеток, спортивной формы и предметами женского туалета.
- Ну и кого мы тут будем развлекать? Ей же пальцы в розетку надо вставить, что бы хоть как-то зарядиться! Еще пару часов без сна и придется вызывать скорую! – сострил я, перебирая струны на гитаре.
Геня только монотонно сопел в усы и елозил на продавленной железной кровати с панцирной сеткой.
- Вот ты и будешь заряжать! Кто у нас бард и менестрель? Кто «Вечная музыка»? Вот и давай, неси доброе, вечное людям! Повышай градус заряда жизненных сил! – и он небрежно отбросил сползающий со стола «Журнал вожатого», который отлетев, раскрылся на странице с датой наступающего дня.
  - А журнальчик-то не заполнен! Типа завтра вставит за отсутствие варианта на дождливую погоду! -  скользнув взглядом из-под очков, хмыкнул он.
В тесной темновато-хламоватой вожатской, где на деревянных стенах из бруса канцелярскими кнопками пришпилено полушерстяное одеяло вместо ковра, где панцирная кроватная сетка, прикрытая матрацем и покрывалом, доставала под нашими телами почти до пола, где под высоким трехметровым потолком на длинной трубе висел белый матовый шар, скудно делившийся спрятанным внутри светом, было холодно и неуютно. 
Нет, не того ждала готовая разгуляться душа вырвавшегося из Москвы студента, отстрелявшего экзамены и откосившего от работы по обслуживанию иностранных туристов на Олимпиаде-80.
Ну, где Золушки? Где Афродиты и Венеры Милосские? В крайнем случае, Белоснежка какая-нибудь или спящая красавица? Ну, дайте же кого-нибудь поцеловать! Была осипшая царевна-лягушка, да и та сбежала!
- Ладно, Геня! Первый блин комом! Давай-ка попоем, может чаем угостят! – подбирая гитару поближе к себе начал я, и прошелся по струнам.
Сонная гитара отозвалась чуть глухо, намекая, что добрые люди уже по кроватям сны смотрят. Но ее мнения в этом помещении ни кто спрашивал, напротив, стремясь разогнать наваливающийся на глаза сон, пальцы побежали по грифу, забивая гвоздики нот, звездочки трезвучий, растекаясь волнами аккордов. Другая рука то нервно щипала струны, то норовила выдернуть каждую в отдельности, рассыпая арпеджио, а то барабанила по ним с безумством летнего ливня, грохочущего по железной крыше!
Как  ни как, а заявление было сделано – надо отрабатывать авансы!
И я погрузился в творческий транс, без которого невозможно  донести до слушателей настроение, эмоции, энергию исполняемой песни.
Перерывы делать я не любил, поэтому играл неостанавливаясь, потеряв контроль над происходящим в комнате.
В комнату бесшумно вошла девушка с короткой стрижкой. В руках она несла электрический чайник, сухарницу из столовой с печеньем и конфетами и целлофановый пакет с апельсинами.
- Здравствуйте, мальчики! – небрежно бросила она, - Геночка, прими чайник, я приберу на столе.
Брови домиком, пухлые, чуть капризные губки, зубки ровненькие, осветленная короткая прическа… Ну и че? Та, с больным горлом вроде посимпатичней была. Кстати, она тоже появилась в комнате и принялась запихивать на платяной шкаф валявшиеся на столе шахматы, ракетки и еще бог весть что. При этом она суетилась, нервничала и как-то многословно комментировала происходящее остатками голоса.
- Нет, - подумал я,- Допою еще песен пять и к Мартыну в кружок на ночевку! Хватит впечатлений для первого дня.
Между тем горячий чаек пришелся кстати. Пальцы с удовольствием грелись о керамику белого бокала из столовки. Да и сухое печенье не помешало начинающему испытывать чувство голода желудку.
Допев обозначенные самому себе несколько песен, мы с Геней поблагодарили девчонок за чай и раскланялись.
  Сойдя с крыльца и вздохнув в легкие хвойного настоя летней ночи, мы ощутили в полной мере, что силы заканчиваются и пора в люлю. Как ни странно, но послевкусие от первой встречи осталось хорошее, доброе.
- Ладно, Геня! Первый блин комом! Завтра пойдем другими тропами, - зевая во все горло и даже не стараясь прикрыть рот ладонью, резюмировал я, - Спокойной ночи!
- Давай до завтра… или уже до сегодня! – ответил тот, поправляя очки на рыхлом носу, и двинул в сторону своего корпуса.
Лагерная жизнь захватывает. Словно ласточка из-под конька деревянного корпуса вылетели и исчезли в разливах летнего неба два дня. Что за это время случилось? А ничего! Просто вдохнул и выдохнул. И вот сегодня иду со старшими на встречу рассвета!
Господи, как это все прекрасно! Подъем ни свет, ни заря. По темному лагерю, да через дырку в заборе, да по досточке через речку Капаньку, да на опушку леса, где за полем над лесом за «Щербаками» начинают розоветь, словно перья фламинго, первые мазки рассвета, разбегаясь по темно-серому полотну утреннего неба. Вот то ли тучка набежала, грозя накликать ненужный дождь, то ли туман над извилистой речушкой.  Но хулиган-ветерок прогнал непонятную облачность, клубя и закручивая в узоры, мешая серую краску с розовой. А вот откуда-то появились на подмалевке и голубые полосы. Издалека, словно из-за спины могучего леса они медленно, но неумолимо стали наполнять картину синевой, как бы готовя к главному моменту, когда первые яркие лучи проскользнут по диагонали через холст, давая желтому диску солнца торжественно взойти во всем своем величии на центральное место в картине. 
За спиной смолк треск ветвей и отчетливо раздался треск набирающего силу костра. Еще со вчерашнего вечера вожатый с мальчишками все заготовили и спрятали в кустах, и вот теперь не надо терять времени на рысканье по влажному от росы лесу, не надо путаться в паутине и царапать руки о сухие ветки могучих елок. Костер в лесу - он жизнь, тепло, романтика! Как хорошо он сочетается с пеньем песен, звоном гитарных струн. Да и постукивающий звук кнопочек на баяне, веселящий своим «французским розливом» не проснувшихся от утренней дремы пионеров, тоже гармоничен на подобного рода мероприятиях.
Однако, горланя у костра куртуазно-маньерические  песни Булата Окуджавы, краем глаза отследил, что среди нахохлившейся толпы пионеров появилось знакомое лицо, но вот где я его видел, вспомнить не смог.
- Отшумели песни нашего полка!
 Отзвенели звонкие копыта!
 Пулею пробито днище котелка –
 Маркитантка юная уби-и-и-та! – горланил я, разгоняя обрывки сна с ребячьих лиц. Кое-кто уже подтягивал слова, кто-то просто кивал головой, кто-то возился с ведром, пристраивая  с краю костра в уголья неправильной формы картофелины.
- Уби-и-и-та! – даванул мне в ухо хриплый женский голос. Ба, да это же Надюха! Мы с Геней к ней в гости ходили! А то лицо, которое показалось знакомо – это вторая вожатая, которая чай заваривала! Все встало на свои места. Я сильнее приналег на струны, переходя на лирику.
А у костра становилось жарче. Народ окончательно проснулся, поставил котелок с чаем, появилась печеная картошка с черным хлебом и солью. Начались игрища в салочки, догонялки, платочек и еще бог весть что, отчего народ разогрелся, рассупонился и перешел к активной фазе встречи рассвета.
Попрыгав в «слона» и покатавшись вдоволь на чужих спинах, я соскочил с «убитого» животного и подошел к старой знакомой.
- Доброе утро! Рад видеть вас на нашем утреннике! Каким ветром вас занесло? – разгоряченный, с потным обнаженным торсом, растрепанными курчавыми волосами, я купался в своей популярности, юности, востребованности. Справедливости ради надо сказать, что некая бравада, изрядно замешанная на хамстве, также присутствовала. Пытаясь вспомнить имя вожатой, я проявлял галантность, растягивая время.
- А я вожатой приехала в первый раз! Опыта нет ни какого. Да и встреча рассвета мне в диковинку – просто, не скрываясь, ответила она.
 Над лесом весомо обозначился солнечный диск, объявляя всем, что новый день начался и, судя по всему, он будет насыщенным и жарким.
- А знаете… - я выдержал паузу, не зная как обратиться.
- Можно просто Наташа, – ответила она, придя мне на выручку.
- …Наташа! Очень приятно! У нас есть традиция, что бы день задался у человека, впервые встретившего рассвет на поляне за лагерем, его надо поцеловать! – соврал я, не моргнув глазом, и чмокнул девушку в щеку. 
Хлесткая пощечина перемешала на мгновение все в моей голове. Щека похолодела, зато уши запылали адовым огнем.
- Надя, я в лагерь, к отряду! – крикнула она, и развернувшись, добавила – Этого достаточно?
Через минуту две женские фигуры скрылись в кустарнике, двигаясь  по тропинке к лагерю.
Такое со мной было впервые.
- Меня, старожила, всеобщего любимца, вот так наотмашь? – в голове все плыло, мешалось.
Стекляшки падали, как в детской игрушке, но в калейдоскоп не складывались, а просто валялись у ног грудой битого стекла. Нестерпимо горели отмороженные еще в детстве здесь, в зимнем лагере, уши. Боли я не чувствовал, но мое самолюбие было готово взорваться. Хорошо, мы еще стояли в стороне от всех, вот был бы позор какой!
День начался, и надо было собираться в лагерь, что бы успеть к линейке и завтраку.
На футбольном поле нас встретил старший вожатый.
В привычной манере, широко шагая и размахивая руками, меняя, словно парусник под ветром галсы, он сверкал глазами и изрыгал из себя:
- Нет, я их спрашиваю – вы что на бассейне делаете до подъема? Кто остался на отряде? А они мне – а мы на встречу рассвета ходили! Ха! Хорошенькое дело? Жутчайший случай! Гнать из лагеря! Однозначно! – потряхивая черными патлами и стараясь прожечь взглядом каждого, кто осмелился бы противостоять его мнению, убеждал он всех одновременно, и, в первую очередь, себя.
На планерку собрались вожатые и, завидя старшего в таком возбужденном состоянии, не торопились приближаться, рассаживаясь на скамейках у футбольного поля спиной к говорящему.
- Так, коллеги! – начал он без предисловия, переходя сразу к сути, - Сегодня две вожатые без спросу бросили детей в корпусе и самовольно пошли в лес. Якобы на встречу рассвета к старшему отряду. Тем самым был нарушен основной принцип – не оставлять детей без присмотра! Вы знаете, чем это чревато, и что за подобное нарушение ждет провинившегося. Я принял решение выгнать их из лагеря, сообщив на место работы о причине. Предупреждаю, что так же будет с каждым, кто приехал сюда отдыхать, а не выполнять свою работу вожатого! – на последнем слове из его рта, казалось, вырвался язык пламени, и запахло серой. Он перевел дух и пристально посмотрел на присутствующих. Вожатые отводили взгляды и молчали.
- А в чем они провинились-то? – спросила подошедшая новенькая вожатая, опоздавшая на планерку и теперь наверстывающая упущенное.
- Ты что не слышала? Порушены принципы работы вожатого в лагере! Приходить надо вовремя! – выдохнула с дымом и копотью голова старшого.
Вожатая не знала куда деться – то ли спрятаться под лавку, то ли закопаться в песок прыжковой ямы, то ли прыгнуть в колодец под резиновым ковриком на футбольном поле.
- Вопросы есть? Готовьте отряды к утренней зарядке! Свободны! – и он, развернувшись, пошел  к клубу, где на ступеньках у ели сидел художник Федосини.
- Вот день и начался! «Чистый мед»!– сказал кто-то из вожатых, заворачивая в трубочку журнал вожатого и разворачиваясь к своему корпусу.
- С добрым утречком! Берегите зубы, уборище! – отозвался другой, вышагивая мимо громоотвода.
- Нет, Седжь, ты смотри каковы, а? На встречу рассвета им надо! – попыхивая неостывшими эмоциями, продолжил старшой, доставая сигаретку, - Нет, гнать их! Гнать, поганой метлой!
- Не кипи, Дэниса разбудишь! – умиротворенно ответил художник, - Слушай, Типа, а, может,  ты круто забираешь? Девчонки в первый раз, законов еще не знают, проявляют интерес к лагерной жизни! Не перегибаешь? – и он смачно затянулся, блуждая кайфующим взором по волнистой поверхности бассейна «Бучилло», по корабельным соснам за зеленым железным забором и пронзительной просини летнего неба.
Выдохнув через «песнярские» усы струйку дыма, завивающуюся в причудливое облачко, он вернулся в «трюм», где за фанерным шкафом мирно хрючил его малолетний сынишка.

После завтрака меня остановил Геня, дернув за рукав.
- Ты чего такой взвинченный? И уши горят! Девицы что ли оттаскали в лесу? Пионерки у нас оторвы, палец в рот не клади! – и он хохотнул многозначительно, поправив сползшие набок очки.
- Да нет, полез к Наталье знакомиться, вот и схлопотал по физии! В первый раз в жизни! – словно пожаловался по-мальчишечьи я, потерев пылающие до сих пор уши.
- Вот те раз! А что ты к ней-то, она ж только после развода? Да за ней тут корифеи амурного фронта подкопы роют, только лопаты на солнце отсвечивают! – и Геня с удивлением посмотрел на меня, словно что-то переосмысливая и корректируя в своих настройках.
- Да ладно, не парься! Вон, Типа ее с Надюхой из лагеря выгоняет! – закончил он, поразив меня в очередной раз, - Больше она тебя не тронет! – и он хохотнул, довольный своей шуткой.
Оказывается, это за Натальей устроили гонки кобели-сладострасцы! Оказывается, это она развелась и приехала отходить в пионерский лагерь. Оказывается, это ее выгоняют на первой неделе работы! Куча битого стекла в моей голове продолжала расти, а калейдоскоп так и не складывался!
- Геня, но это же неправильно! Они ж даже не попробовали  лагерной жизни – за что ж сразу выгонять? – вспылил я. Уши мои потухли, зато щеки зарумянились как пирожки в русской печи. Личная обида мгновенно ушла, вытесненная несправедливым, по моему мнению, решением начальства.
- Ага! Ты бы видел Типу – Змей Горыныч! Что ни речь, то дым да пламень! - и он передернул плечами, словно витязь перед пещерой нечестивого, -  Хочешь заступиться за обиженных? Собери подписи у вожатых, мол, берем на поруки! На буксир, так сказать! Обязуемся научить, поддержать, наставить на путь истинный! Ладно, Плевако, я в отряд! Заходи, как сможешь! – потеряв интерес к беседе, закончил разговор вожатый и погнал свой отряд по центральной алее к оранжевому корпусу.
Навестив еще пару-тройку вожатых, я воспринял дружескую подначку как руководство к действию, и в моей руке трепыхался листок, на котором беглым почерком на коленке было написано что-то типа:
- Мы, вожатые и педагогический персонал пионерского лагеря «Звездочка», осуждаем проступок наших товарищей, вожатых отрядов ________ - место было пропущено, поскольку я не знал ни имен, ни фамилий, ни отрядов девчонок, подвергнутых наказанию. Далее шло вольное  изложение  Гениного совета, звучащее как полный бред, но в конце было место для подписей, которых становилось все больше, по мере моего движения по лагерю.
Труднее всего пришлось со старой гвардией. Физрук Парамоня заикаясь гневно зыркнул на меня, как во времена, когда был моим вожатым и сказал:
- П-п-проступок серьезный! Н-н-наказание с-справедливое! Не буду подписывать!
- Ладно! – ответил я, - Тогда не подходи ко мне со своими стихами, песнями – в концерт вожатых не включу! И вообще, забудь про меня!
Помариновав меня еще минут пятнадцать, он все же поставил подпись рядом с подписью Анны, которая проходила со шваброй и подписала, прокомментировав:
- Типа выгнал! Можно подумать он тут святой, свои грехи позабыл – за версту серой тянет!
После обеденной линейки, когда все отряды пошли в столовую, я тормознул у трибуны и взял старшого за руку.
- Вот, - сказал я, - Посмотри!
- Что это? – удивленно спросил тот, разворачивая мятый лист бумаги, исписанный неровным почерком и автографами в два ряда, - Петиция?
- Нет, поручительство! За девчонок! Их вечером пионеры пригласили, а они не в курсе были, что нельзя покидать корпус, - соврал я.
- Чушь! Исключено! Я уже начальника оповестил! Сейчас машина в Москву пойдет, они уже вещи пакуют! – освобождая руку из моей, сказал вожатый, направляясь к столовой.
- Типа! Ты же нас учишь справедливости! Вот два десятка твоих товарищей, которые не согласны с мерой, которую ты избрал. Будь объективным! К тому же и так вожатых не хватает, а тут будет просто провал! – я горячился, не отпуская его жилистую ладонь.
- Иди, обедай! И не лезь не в свое дело! – отрезал он. В воздухе снова запахло серой.
- А что, Джон, как ты Парамоню-то сумел уболтать? Он-то уж ни как не должен был подпись свою поставить! – выпуская из-под усов тонкой струйкой дым, спросил художник, сидя на ступеньках своего «трюма».
- Вон как Типа заерзал! Весь коллектив не одобрил его решение! Хорошо, что с начальником лагеря инцидент утрясли. Самому и пришлось. Да, дела! Это ж придумать надо – подписи собирать! Ан, документ! – и он снова пыхнул фиолетовым дымом в прозрачный воздух елового леса, - Да пусть работают в лагере, на стенде в Москве еще набегаются!
А вечером в клубе была дискотека. Вообще-то, танцуют дети, а вожатые чинно стоят в дверях и блюдут дисциплину и порядок. Мне, работающему «зажигалкой», меняющей две-три потные рубахи за вечер, приходилось крутиться в самом центре, провоцируя пионеров на активное отношение к общественно-полезному мероприятию, вытаскивая их из углов и закоулков на танцпол.
- Жень, потанцуй пожалуйста с моей дочкой,- обратилась ко мне наша сестра-хозяйка, держа за руку девочку-куколку в синеньком платьице в рюшах, - Только она стесняется и ни когда не танцевала раньше с мальчиками.
- Ну, это мы сейчас исправим! – как полагается  ведущему вечера ответствовал я, окинув малышку с головы до ног.
- Позвольте Вас пригласить, девушка! – обратился я к ней и, приобняв за талию, закружил в центр зала, - Вас как зовут?
- Аня Хохлова – ответила девчушка.
Большие глаза смотрели восторженно и настороженно, как смотрели на Папу Карло глаза деревянного Буратино. Движения девочки были скованы и напряжены.
- Кукла наследника Тутси! – пронеслось в голове, - Раз-два-три, раз – два – три…
Девчонка была маленькой и легонькой. Танцевать с ней как с девушкой было невозможно из-за маленького роста, можно было только экспериментировать.
Подняв ее на уровень груди, как в упражнении с гирей, мы кружились несколько минут, после чего, я поставил ее хорошенькие ножки в туфельках на мои ступни, словно Заяц с Волком в мультике «Ну, Погоди!» и продемонстрировал примерно тот же самый танец.
- Получайте назад Вашу принцессу! – отпуская руку девочки, сказал я ее маме, - Будущая звезда танцпола! Ни единого движения, игра «замри» в действии! Абсолютное единство с партнером!
Улыбнувшись сестре-хозяйке и подмигнув девчушке, я поддался захватившему меня круговороту танца, унесшему вместе с «Коробейниками» куда-то в степь широкую, в рожь высокую.
Очнулся я только тогда, когда «пляски» закончились, народ стал расходиться, и в дверном проеме мелькнула знакомая  фигура, удаляющаяся в сторону корпусов «чебурашек».
- Девушка, разрешите Вас проводить. А то здесь в районе центральной линейки дикие звери на хорошеньких вожатых бросаются, - не сумев остановиться после диких скачек, выдохнул я с энергией загнанного жеребца.
Красная рубашка с отливом была на мне совершенно мокрой, разве что пена не падала с губ.
- И что, Вы вот так броситесь меня защищать в случае нападения? – спросила она, словно и не было утреннего инцидента.
- Так и брошусь! – все еще не остановившись, выпалил я.
Хмыкнув себе под нос, она поспешила по дорожке мимо линейки. С грацией гренадера, несущего штандарт за генералом, я последовал за ней. Как бы ни были коротки тропки и дорожки в лагере, плутать по ним можно очень долго, но не в этот раз. Наш путь с эскортом кончился, не успев начаться.
- Я пришла! – сказала она, поднимаясь на крыльцо своего корпуса, - Спокойной ночи!
- Спокойной ночи! – ответил я, и, не останавливаясь, чмокнул ее снова.
Ба-бац! Еще одна оплеуха по той же щеке! Снова разбитое стекло, падающее в моей голове. Снова горящие уши… Но нет, в этот раз горела щека! Все же какие-то изменения начали происходить!
- Красиво припечатала! – услышал я голос Геннадия за своей спиной, - Ты смотри, как удар поставлен! Я думал, у тебя голову снесет!
- Похоже, что сносит, Геня! – ответил я, потирая ушибленное место.
-Ну-ну, ты это, с катушек не съезжай! Наплюй и разотри! Мы с Мартыном тебе бабу найдем, хошь в «Дружбе», а хошь в «Щербаках»! Не сомневайся, первый сорт! Что силы-то зря тратить? – засуетился Геня, обнимая меня за плечи и спроваживая подальше от корпуса.
А во мне все бушевала кровь разгоряченного жеребца, да мокрая от пота красная рубашка  липла к телу.
Жизнь в лагере не позволяет надолго отвлекаться – круглые сутки с детьми и вожатыми, круглые сутки что-то происходит, и ты должен быть если не на авансцене, то, как минимум, в массовке. Прошло еще несколько дней. Я ни разу ее не видел.
После очередного убойного дня часть хоздвора с начальником и несколько вожатых со старшим вожатым во главе пошли прогуляться после отбоя по дороге за бассейном. Пели песни, норовя перекричать эхо в лесу, рассказывали анекдоты и смешные истории, дурачились и толкались. Мы с Геней как всегда работали «на передовой», раскачивая народ на забавы и игрища. Из лагеря подтягивались вожатые. Пришел и вожатый младших отрядов с моей знакомой, одетой в мешковатую куртку. Вечер был на удивление теплым, небо звездным, а луна на растущей фазе, грозила своими острыми рогами, наступающему слева Млечному пути. Народ поснимал верхнюю одежду, и шел, распевая песни и вдыхая тягучий аромат корабельных сосен.
Кто-то выхватил из рук девчонок куртку, кто-то перекинул  ее дальше. Одним словом, закрутилась чехарда, в которой даже начальник со старшим приняли участие,  наплевав на регламент и служебное положение. А что, они тоже люди!
В общей суете я подкрался к девчонке и, подхватив ее через ноги, забросил себе на плечи. Еще мгновение, и я уже был на другой стороне  обочины у кустов, за которыми спасительные сосны могли укрыть меня от погони и чужих глаз. Но, ох уж эти кусты!
Я рванул через них словно дикий вепрь, ломая и вырывая с корнем. Лишь месяц светил сверху, подсказывая путь к спасению. Сердце колотилось с частотой пулемета «Максим», ноги сами находили твердое место, от которого можно оттолкнуться, вены вздулись, и только храп дикого животного да треск поломанных кустов стояли в ушах.
Геня и еще кто-то из вожатых рванули мне вдогонку, да только быстро отстали, и теперь кричали с дороги, что бы мы возвращались.
Убедившись, что погони нет, я упал на колени на устланную мхом полянку под большим деревом. Сейчас даже и не скажу, то ли это был дуб, а может сосна. Моя добыча лежала рядом и дышала так же прерывисто, словно бежала рядом, а не лежала все время на моих плечах.
- Ну и что дальше? – спросила она, с прищуром глядя на меня.
Тени от веток и лунный свет размывали очертания, мешая уловить нюансы взгляда. Да они и не были важны. Сердце колотилось, стеклянные осколки в мозгах стали красные, но так и не сложились в картинку.
- А ничего! – резко ответил я, - Пойдем к дороге, а то заигрались!
Я встал и протянул руку.
- Боишься пощечины? – она посмотрела вызывающе.
- Если б боялся, второй раз не сунулся! Пойдем! – и, взяв ее за руку, резким рывком поднял с земли.
Боже, как долго мы возвращались те двести метров, что пробежали по ночному темному лесу. Я держал ее немного широкую ладошку, и в меня перетекало что-то, что называется химией, что не передать словами, для чего не существует определений, кроме одного.
На дороге было пусто. Не выпуская руки, я провел ее через кусты за бассейном, по доске через Капаньку, через дырку в заборе, мимо зооуголка, футбольного поля на уголок линейки.
- Прощай! – сказал я.
- До свидания! – ответила она.
А тонкий зарождающийся месяц над Дворцом Технического Творчества уже зацепил своим острым рогом кусочек Млечного Пути, того, что возник из пролившегося из груди Геры молока, когда она оттолкнула младенца Геракла. 

- О, Женьк! Здорово! – приветствовал меня неунывающий кружковод Серега, он же «Ляля Черная», он же «Лёлёк», он же «долбанный ракетчик»!
- Здо-ро-во! – несколько растягивая слоги и смачно потягиваясь, ответил я, вывалясь из фото-кружка, где меня приютил кружковод Валера. Очередная ночная полемика на пионэрскую тэматику закончилась ближе к рассвету, так что на сон мне выпало час-три, не больше. Тем не менее, я был бодр и готов к новому дню как пионер.
- Ну что, пойдем умываться за клуб или свой умывальник включим, что б Валерия Павловича не беспокоить? – загадочно спросил он. Дело в том, что вода была только в фото-кружке, поэтому умываться и чистить зубы кружковод авиаракетного кружка бегал к товарищу. Когда же они были в ссоре или просто пережидали время после очередной шутки друг над другом, Серега пользовался пожарным краном, что торчал у красного пожарного щита с шанцевым инструментом в березках у кружка.
Смекнув в чем дело, я быстренько вернулся в фото-кружок и закинул свою сумку с вещами наверх, на фотолабораторию – сарайчик внутри кружка, где проявляли пленку и печатали фотографии. Между потолком кружка и крышей сарайчика было место, куда забросили пару матрацев, постельное белье с подушкой, где спал я. Для абсолютного комфорта отдыхающих предусматривалась занавесочка, которую можно было растянуть на всю длину сарайчика и преспокойненько дрыхнуть, не мешая другим присутствующим в фото-кружке. Так частенько бывало, когда к Валерию Павловичу приходили гости, а я отсыпался после очередных двух-трех бессонных суток. Иногда меня просили поиграть на гитаре и попеть, при этом спускаться было необязательно. Для исполнения роли трехпрограммного радиоприемника этот закуточек тоже был очень кстати.
Когда я снова появился на крыльце, Серега уже разматывал бранспойт, подсоединенный к пожарному гидранту.
- Ну, давай! Помогай уже! – посетовал кружковод на мою нерадивость, - Беги кран открывать, но только по моей команде!
В два прыжка я был около крана.
Приоткрыв дверь, Ляля втащил бранспойт в фотокружок ближе кровати, на которой спал Валерка, и, засунув его под одеяло, скомандовал:
- Давай на всю!
Два раза ему не пришлось повторять! Медленно чавкая по брезентовому рукаву, вода, разгоняясь, набирала силу, превращая тряпичный чехольчик в упругую конструкцию, и на выходе представляла собой маленькое цунами, подкинувшее сначала одеяло, а потом и самого Валерия Петровича. Побуцкав его в ледяной струе, словно енот-полоскун грязное белье в зоопарке, она приготовилась расправиться с внутренней обстановкой фото-кружка, залив упакованные рулоны с фото-бумагой, бутыли с неизвестными жидкостями, какие-то мешки с непонятными реактивами разных цветов. Но тут Серега, бросив короткое: «Туши!» - резко вытащил бранспойт на улицу, отбросив вместе с брезентовым рукавом, ставшим мягким и покладистым, в кусты у красного щита. Имущество было спасено.   
Из дверей вышел Валерий Павлович. Синие сатиновые трусы, из которых торчали бледные ноги, голубенькая майка, помятое лицо и всклокоченные волосы – все было мокрым насквозь. Крупные капли воды на небритом лице  собирались вместе и струйкой устремлялись по телу вниз, норовя оторваться от еще сонного тела.
- Серега, - спросил он задумчиво, - это что такое было?
Жизнь медленно возвращалась в разбитый холодной водой организм. Пальцы, привыкшие летать по баянному грифу, пиная перламутровые кнопочки с поразительной быстротой, начали приобретать утраченную подвижность. Вслед за ними начали свое движение на штатные позиции и мысли.
Не давая ему опомниться, Серега пошел в наступление.
- Валер, это ты чего, детство вспомнил или к урологу давно не показывался? Вот ты дел–то наделал! -  подойдя ближе и заглядывая за дверь, тарахтел он не переставая.
Валерий Павлович, перезагрузка у которого достигла своей финальной стадии, мягко подтолкнул товарища в кружок, и, схватив стоящий на столе графин с богатой железом артезианской водой, вылил содержимое ему за шиворот.
Словно ракета, сорвавшаяся со стапеля, Серега спиралью вывернулся из крепких рук фотографа, и, проскочив между дверным косяком и его бледными ногами,  перепрыгнул через перила на землю, отбежав от кружка на безопасное расстояние.
- Я тебе покажу уролога! Ты у практолога сейчас будешь любимым пациентом! – уже грохотал на весь ДТТ Валерка, потрясая зажатым в руках граненым графином.
Убиравшие зооуголок и танцплощадку пионерки наблюдали, как развлекаются два взрослых человека. Отрабатывая обычную после завтрака уборку территории, они расценивали мокрые шалости как заурядное событие, с гордостью отмечая, что ночной визит в палату мальчишек с мазаньем зубной пастой, зашитыми и завязанными штанами, а также  повешенный на круглом абажюре «труп» неизвестного пионера – это гораздо более высокий пилотаж, нежели игрушки с бранспойтом. 
- Вот опять двадцать пять! Ляля, Мартын, да угомонитесь вы когда – нибудь? – посетовал приближающийся вожатый из четвертого корпуса Пачуня, - Хорош уже! Вы лучше силы на вечер поберегите!
- А мы круглосуточные специалисты! Нам все равно – хоть день, хоть ночь! А что сегодня вечером, намечается знатный кипиш? – выходя из-за пожарного щита, отозвался Серега, - У Валерки баян всегда на ходу, а мне пару бомбочек слепить – полчаса работы! Правда, Валер?
Сменив белье, одев сухие тренировочные штаны и рубашку, Валерий Павлович вышел на крыльцо.
- Ты это, Вовк, расскажи, что будет вечером? Только толком, а то тут всякие извращенцы обязательно все перепутают! – и он сердито покосился на Лялю.
- А чего рассказывать? Типа на планерке оповестил, что сегодня день дружбы с «Дружбой». Вроде как договорились с их старшей вожатой, и на поляне перед их лагерем после отбоя собираемся на костер. Ну, их вожатые, наши вожатые… Короче, братание на русско - австрийском фронте! – крутя головой в разные стороны, отбрыкивался Пачуня, заодно контролируя уборку территории своих пионеров, - Ну, ладно! Подробности у Типы узнаете, а мне еще на хоздворе походные принадлежности получать! – и он быстро удалился через зеленые металлические ворота. 
- Тоже мне, российско-американский Союз-Апполон! Чего мы в этой «Дружбе» не знаем? К кому в гости не ходили? – вслед   уходящему вожатому бросил Валерий Павлович. Его досада на товарища улетучилась. Впереди маячила новая перспектива ночного приключения.
- Чего, Женьк, притих? – спросил Мартын – В «Дружбе» молодых вожатых полно – есть, где разгуляться! Готовь гитару, да постарайся до вечера голос не сорвать, а то ты целыми днями орешь как оглашенный и со старшими пионерами, и с чебурашками. Какой же организм такое выдержит?
- Во-во! Не фиг тут лирику распускать из-за оплеухи. Мало что ли девок? Валерк, ты ему сегодня ночью фото-кружок оставь в пользование – пусть парень оторвется! – вставил свое веское слово наставника  Ляля.
- Да вы чего это меня тут подначиваете? Какие оплеухи? – вспыхнул я, негодуя на ставшие пунцовыми уши. У молодого жеребца снова вылезли уши жеребенка. Это было очевидно и не по-взрослому.
- Так! Заканчиваешь утренний моцион. Днем ведешь размеренный образ жизни, без беспорядочных связей с вожатыми и пионерками. А к вечеру, что б был готов как пионер!– поставил меня на место Ляля.
- И гитару настрой! – добавил Валерий Павлович, - А то баян с собой таскать что-то не хочется. Ключ от кружка возьмешь за плинтусом. Я заночую в гостях.
      
Легко шагается по ночной лесной тропинке. Нога в кедах продавливает жесткую траву или шуршит по осыпавшимся еловым иголкам, добавляя пружинистой поступи дополнительный драйв. Наша команда из трех человек выдвинулась раньше других – дрова собрать, костерок запалить, донести кое-какую снедь и «горючее», именуемое между своими «антабус» или «пионЭрская тЭматика». Основные силы должны подтянуться позднее, оставив на корпусе дежурного вожатого.
На опушке уже суетились вожатые из «Дружбы». Их лагерь был ближе, поэтому уже изрядное число молодых людей и девушек суетились у костра и раскинутого покрывала, на котором раскладывали вареную колбаску и колбасный сыр из магазина в Дорохово. Отдельно в коробке лежало печенье и конфеты.
- Наверно тоже со вчерашнего «Огонька» осталось! – сказал про себя вожатый, который шел вместе со мной и Лялей.
- Привет соседям! – хмыкнув носом, громко произнес Ляля, - Да вы тут уже и «поляну» накрыли! Примите и наш скромный вклад в международный проект Союз-Апполон! Женьк, давай рюкзаки!
Из одного пионерского рюкзака, полученного на складе физрука для проведения очередного похода, методично были извлечены огурчики с пионерского сада-огорода, помидорчики с глянцевыми боками и зелеными плодоножками, котлеты и хлеб с ужина.  Другой рюкзак отчетливо звякнул, при опускании его на землю, не оставляя сомнений, что подготовка к мероприятию проведена с должной основательностью. И, главное, на покрывало были выложены стаканы из прозрачного пластика, только появившиеся в компании «Аэрофлот», и пластиковые тарелки. Окончательно добили всех пластиковые ножи, ложки и вилки, которых народ отродясь не видывал. Привычные алюминиевые приборы, завязанные в узел и с отогнутыми зубцами ни кого бы не смутили, а тут – «мэйд ин оттуда»!
Незаметно, неторопливо места у костра заполнялись вожатыми. Народ подходил с обеих сторон.
Наш старший вожатый вместе с их старшей вожатой подняли тост, и веселье началось. То есть началось мое время, время трехпрограммного громкоговорителя. Впрочем, это дело я любил и, самозабвенно молотя по струнам, развлекал публику песнями российской эстрады, смело тусуя «Песняров» с «Машиной времени» и Николая Сличенко с Владимиром Высоцким.
Прислонившись к березе, я играл практически без остановок, эдакое попурри, и только Ляля, выпрыгнув из толпы танцующей публики, захватывал с покрывала что-нибудь повкуснее и, соорудив из этого гигантский бутерброд, пытался кормить меня в промежутках между куплетами, иногда вставляя свои импровизации, типа: «Ля-ля-ля и  е-е-е-е!»
  Наш вожатый Александр Федотов принес свою гордость – кассетный            магнитофон «Электроника» с модными танцевальными шлягерами, чем здорово меня выручил, поскольку от игры без перерыва мои черные и продавленные медными струнами пальцы уже несколько раз покрылись мозолями, которые были сорваны очередным музыкальным шедевром, а на месте розовой кожицы вырастал новый водяной волдырь.
Геня священнодействовал на разливе, а потом воспарил, протиснувшись в центр танцующих.
В душе моей было неспокойно. Вроде все вокруг друзья-товарищи. Вроде девчонок симпатичных полно. Но, словно рысак, бегущий по замкнутому кругу,  я возвращался  к не пройденным мною барьерам, напоминавшим о себе звонким шлепком пощечины и затаившейся внутри меня жгучей болью, оставшейся от женской ладошки.
Зазвучали «Смоки», та самая композиция, которую впоследствии перепели «Веселые ребята»: «Ни твоя, ни моя и ничья вина…»
И без того темное небо заволокли серые облака, и на поляну, словно продираясь сквозь мелкое сито, стала опускаться мокрая пыль, иногда срывающаяся на мелкий дождь, холодными капельками проникающий за воротник штормовки.
- Мальчики, а вы что не танцуете? – услышал я за спиной знакомый голос.
- Он танцует! – толкая меня в спину, поспешно отреагировал Ляля, - А я тут при гитаре! – добавил он, выдергивая у меня инструмент, - Вот кэн ай ду-у-у? – завопил он, дернув струны всей пятерней.
Взвизгнувшие струны слились в единый звук с голосом исполнителя, а я пошел танцевать по мокрому ковру лесной полянки, обнимая женщину, так смачно расписавшейся на моей физиономии целых два раза.
Дождь усиливался, и народ начал потихоньку расползаться в разные стороны. Мы стояли втроем, обнявшись одной штормовкой – она, я и гитара.
- Ну, ты уже отдай что-нибудь! – сказал подошедший Ляля, и, взяв у меня из рук гитару, растаял за деревьями.
До лагеря мы шли вместе, держась за руки, как пионеры на костре. Дождь  не останавливался, но его словно не было. Мы шли и молчали.
- Ну, вот и пришли, - сказала она, взойдя на крыльцо, по цинку которого грохотали крупные капли, - А ты, куда такой мокрый!
- К Мартыну! Сегодня он на выезде, так что я хозяйничаю один! – ответил я, не зная как продлить минуты расставанья. Пауза затянулась непозволительно долго, и я сказал: «Спокойной ночи!»
- До свиданья! – она повернулась спиной и скрылась, миновав веранду в коридоре корпуса.

Дождь почти закончился. Пошарив за дверным плинтусом фото-кружка, где обычно оставляли ключ, и не обнаружив его, я постучал в дверь. Сонный кружковод уставился на меня, не понимая, что происходит.
- Валер, сегодня мой день! Мы ж договорились! А если бы я был с девушкой? – спросил я с укоризной, понимая, что лезть мне опять на антресоли за занавеску, где на матрацах лежат две подушки и одеяло, а под ними располагается вселенная неорганической химии, называемая фотолаборатория, подсвечиваемая красным фонарем и, согласно фэншую, оборудованная раковиной с проточной водой, уносящей весь негатив из помещения.
- Да ладно, Женьк! Сейчас, перекурим и спать пойдем… Или не пойдем? – и он вопросительно посмотрел на меня, - Это ни к тебе?
По футбольному полю шла та, с которой мы расстались несколько минут назад.
- Все, Валер, договор дороже денег! Выметайся быстрее! – внутри меня задрожала тонкая струна, резонируя где-то под коленкой, передавая вибрацию не только телу, но и голосу, который внезапно сел, словно сорванный на очередном концерте или пионерском костре.
- Куда ж я сейчас пойду, четыре утра? Ты уж меня не выгоняй! Я лучше на антресоли полезу. Я сплю глубоко – пушкой не разбудишь! Занавесочку задерну - и усну! – и он полез наверх, используя полки стоявшего при входе узкого шкафа как ступени лестницы.
- Давай быстрее! – поторапливал я.
- Лезу, милый, лезу! – эхом бравого солдата Швейка отзывался Мартын.

- И в полночь на край долины
увел я жену чужую,
а думал - она невинна... – читал  в мои пионерские годы вожатый с патлатой шевелюрой и горящим взглядом, сидя после отбоя в палате мальчиков. Говорили мы про любовь или страсть? Да нет, просто он привил нам правило отделять пошлость от высокого.
Допустима ли страсть? Еще как допустима! Но она умирает сразу, как только цель достигнута. Сорвал цветок – и он засох.
А помните розовый куст в сказке про Кая и Герду? Он  то засыхал, то расцветал новыми цветами в зависимости от отношений между ними, как барометр – солнечно или пасмурно.
Она стояла передо мной, а я сдерживал себя, что бы не броситься и не разорвать ее, отпустив свои чувства, свои мысли, свои действия, свою страсть на волю. Вместо этого, дрожа всем телом, я помогал ей раздеться, словно готовил к купанию жену фараона или римского патриция.
- Я сонных грудей коснулся,
последний проулок минув,
и жарко они раскрылись
кистями ночных жасминов – нагнетая интригу, звучал во мне голос вожатого из недалекого прошлого. Помню, как мы слушали тогда не дыша эти строки  великого Федерико Гарсиа Лорки, как сжимались кулаки и выступал пот.
- А бедра ее метались,
как пойманные форели,
то лунным холодом стыли,
то белым огнем горели.

Кто бы нам тогда, желторотым  пятнадцатилетним недорослям мог рассказать про страсть, про любовь  более правильно? Пионерская организация? Комсомол? Даже письмо Татьяны и Ленский с его страданиями оставались скучной кляксой обязательной программы по литературе.
А вот  Федерико Гарсия Лорка смог! И вожатый, который прочувствовал нас, пацанов, до последней нашей мыслишки, тоже смог.
Ну, были обжималки в подъездах. Были и более близкие отношения на чердаках, в гаражах, на последнем ряду в клубе во время фильма, еще черте где… Но это были отголоски пубертатного периода и дворового воспитания. Животные инстинкты и не более того.
И только высокая поэзия сначала хулиганского Есенина, которого мы просто воспринимали как нашего пацана с соседней улицы, а потом и великого испанца, смыла с засаленного и опошленного слова «любовь» всю грязь и  мерзость сальных взглядов, вульгарных словечек, похабненьких мыслишек и желаний.
- И лучшей в мире дорогой
до первой утренней птицы
меня этой ночью мчала
атласная кобылица... – уже почти колоколами в голове гулко раздавались слова стихотворенья, впечатанные в мозг, словно косы прелестницы в песок, с того самого ночного чтения.
Есть домовой, есть  вагонный, а у меня был чердачный! Краем глаза я видел, как под самым потолком отодвинулась занавеска и, подперев лицо кулаками, на нас взирает, слегка поскуливая или подвывая, фотограф, не читавший Лорку. Он был в другом измерении, в другом мире, ни чего не имевшим общего с нами.
- Тому, кто слывет мужчиной,
нескромничать не пристало,
и я повторять не стану
слова, что она шептала.
В песчинках и поцелуях
она ушла на рассвете.
             Кинжалы трефовых лилий
вдогонку рубили ветер, – заканчивалось стихотворение, и я проводил ее из кружка до футбольного поля.
До подъема оставалось совсем недолго. Ветер колыхал верхушки деревьев над ДТТ, обещая ясный день. Солнце оставалось в дымке, но неутомимо наращивало своими лучами-сверлами количество отверстий, через которые в этот новый мир пробивался свет, разгоняя вчерашнюю облачность.
По центральной аллее к воротам удалялась фигура человека.
- Как на Геню похож! – подумал я, но тут же осекся – Геннадий рано не вставал!

Не буду отрицать, что с того дня жизнь моя изменилась. Мир разделился на  «с ней» и «без нее». Но оба этих мира принесли неведомые ранее проблемы.
С Наташкой у нас была война. Мы нещадно осыпали друг друга пулями и снарядами днем и сдавались друг другу в плен под сладостные пытки и истязания  ночью. Тропинка мимо центральной линейки от ее корпуса до первого отряда, где обитал я, стала привычным маршрутом, «тропой мира», по которой то я, то она шли мириться.
- Да брось ты это дело! Весь лагерь смеется! Вы же каждый день ругаетесь! – наставлял меня Геня.
- Джон, найди причину и поругайся напрочь! – наставлял художник.
- Евгений! Вы совсем забыли про волейбол! Не пора ли оставить Ваши изыскания и вернуться в коллектив? – вопрошал старший вожатый.
В первом отряде девчонки, многие из которых помнили меня еще пионером, перестали со мной кокетничать и тупо без вопросов выполняли мои команды, стараясь лишний раз не раздражать. Я не замечал этого товарищеского понимания и частенько срывался. Зато Наташку, обычно с удовольствием приглашаемую на отрядные мероприятия, такие как «Огонек», костер, звать перестали.
Новость о наших отношениях неожиданно быстро распространилась по лагерю. На меня стала по-другому смотреть взрослая часть населения - женщины с любопытством, а мужчины с явным сомнением – чего этого «желторотика» за полноценного мужика теперь считать что ли? Опять же нашим донжуанам я испортил всю игру в погоне за Наташкой. Была такая лакомная легкая добыча, а тут этот «пионЭр», под ногами мешается, он же укусить может!
 
В душевой кто-то уже мылся. Я разделся и бросил грязную спортивную форму после волейбола на лавочку, взял мыльные принадлежности – мочалку и мыло, - и направился под душ. Разгоряченное тело после горячей баталии на площадке  чесалось от песка и пота и требовало немедленной экзекуции. Горячая вода кипятком обожгла мою спину, но тут же ласково растеклась по коже уже теплотой парного молока. В макушку барабанили струи, рассыпаясь рикошетом  в разные стороны, а в облаке пара витала знакомая мелодия авторской песни. Мужской  голос красиво пел:
- Спасибо, спасибо, тому, кто строил баню!
  Кто печку топит в бане и греет воду в чане.
    Еще тому спасибо, кто поддает нам жару!
    Кто поддает нам жару и не жалеет пару!

- Ого, - подумал я, - это что ж за Орфей такой у нас появился, песни Суханова распевает?
Смыв мыло с головы, я подтянул неизвестному певцу, руладами выводившему припев очередной песни: «Диги-диги-дон-диги-дон!», да так увлекся, что остановился, когда понял, что все стихло. Только звук воды, да пара глаз, уставившаяся на меня из облака пара.
- Ты кто? – спросила пара глаз.
Я уже догадался, что это кто-то из новеньких вожатых, по первому разу приехавший в лагерь. А я-то, старенький, выросший здесь абориген, так что масть держать надо!
- Старожилы меня  зовут «Вечная музыка», а вообще я вожатый Первого отряда. Так сказать с волейбольной площадки и на концерт! – продолжал я, намыливая мочалку, - Евгений меня зовут!
Глаза потихоньку подались вперед, проявив общий контур лица и высокого стройного  тела.
- Ого, меня тоже зовут Евгений! Я на младших пионерах! – выдохнул он и добавил, как бы оправдываясь, - Я просто люблю в душе петь, акустика хорошая! – и он вернулся в свою кабинку, продолжая разговор уже под душем.
- А ты на гитаре играешь? – спросил он меня, фыркая под душем, - А то я здесь не знаю почти ни кого. Может попробуем вместе сыграть?
Парень явно тяготился одиночеством. Похоже,  отряд его не сильно занимал, но вцелом он мне был симпатичен.
Закрыв воду и, охаживая махровым полотенцем тело, я вышел в раздевалку.
Евгений уже одевался, высушив длинные волосы и укладывая их на голове. Вообще, он был явный красавчик, любимец женщин, несколько жеманный, но, в общем-то, вполне компанейский.
Пока мы одевались, он успел рассказать мне, что на гитаре он играет хорошо, но его конек – это танцы, что он даже на открытии Олимпиады – 80 танцевал на стадионе в Лужниках!
- Тебе в какую сторону, - спросил Евгений, когда мы вышли на улицу, - Я к «чебурашкам» должен заглянуть! 
- Годится, - отозвался я, и мы пошли вместе, болтая о музыке, гитаре и других интересных нам вещах.
Дойдя до знакомого нам обоим окна, мы остановились.
- Ну, ладно Жень, я пришел! Приятно было познакомиться! – сказал мой тезка, показывая всем своим видом, что это и есть конечная точка его пути, а мне пора удалиться, - Кстати, а ты где живешь? В третьем корпусе?
Мне надо было отвечать. Что отвечать? Как молодой человек я мог бы «слиться», соврать или просто уйти, но здесь жила моя женщина! Здесь стояла моя кровать! Здесь ждали только меня! И как мужчина я должен был отвечать за свой дом, за свою любовь, за свою женщину!
- Нет, Евгений, я живу здесь, - и я показал глазами на окно.
- Что, в корпусе? – переспросил он.
- Прямо в той комнате, куда ты пришел! – ответил я.
По лицу  моего нового знакомого пробежало сначала удивление, потом недоверие, а еще через мгновенье не то гнев, не то отчаянье.
Я стоял перед ним, гораздо более младший по возрасту, наглый юнец, претендовавший на то, о чем и подумать–то не имел права по его соображению, с явным намереньем защищать это всеми силами, зубами и когтями, даже ценой собственной крови.
Знаете, почему нельзя смотреть в глаза хищника? Почему даже в глаза собаки нельзя долго смотреть? Потому, что пристальный взгляд расценивается как вызов, как приглашение на битву, в которой предстоит определить, кто останется жить и уйдет с самкой, а кто должен умереть.
- Извини, - сказал Евгений, - Я зайду в другой раз.
- Да ничего, бывает! – ответил я, и вошел на веранду.

Такая ситуация произошла со мной, когда в лагерь приехал бывший муж Наташи. Я его знал, поскольку Стас приезжал в лагерь от профкома, провести сеанс одновременной игры в шахматы, посудить футбольный матч или сразиться в волейбол. Как человек в спортивном плане разносторонний, он был подтянут, быстр в движениях, со взглядом быстро оценивающим ситуацию.
Наш вожатый в эти приезды выводил нашу волейбольную команду на площадку, и начиналась игра двое против всех.
Чем закончится бой между парой старых опытных солдат и желторотыми рекрутами? Правильно, старики рекрутам наваляют, будь их хоть шестеро, хоть больше!
Так и нам, вгоняли мяч за мячом, а мы стояли с опущенными руками, хлопали глазами и чуть не плакали от бессилия. Горечь поражения, тем более от явно сильного противника, практически сладка. Ты ни чего не теряешь, и даже выигрываешь в авторитете! Ну, как же, он сражался с самими профессионалами!
На веранде третьего корпуса, где стояли теннисные столы для пинг-понга, шло рубилово не на жизнь, а на смерть!
Шел чемпионат лагеря, и напряжение достигло своей наивысшей точки, когда пионеры уже не стеснялись ни в действиях, ни в выражениях. Шла парная игра и шарик летал с одной стороны стола на другую, не успевая свидетельствовать свое присутствие звонким цоканьем.
Я сидел среди зрителей, когда на веранде появился Стас. Он явно искал глазами кого-то. Добрые люди уже донесли до него последние новости из «Звездочки», дали комментарии. Сгорая от бешенства и любопытства, он из Москвы примчался в лагерь.
Не сомневаясь, что этот кто-то именно я, я подобрался, собравшись в кулак, и отслеживал каждое его движение.
В моей голове не было мыслей или рассуждений, что по формальным признаком брак расторгнут, что претензий у него к бывшей жене быть не может, что… Да, кто его знает, какие еще мысли могут придти в голову, когда сидишь в тепле, в мягком кресле, под шерстяным пледом и рассуждаешь о жизненных перипетиях.
Здесь было все иначе. Любовь ушла, завяли помидоры! Но все же! Он пришел посмотреть, кто осмелился занять его место, кто теперь с его женщиной.
Наверное, он почувствовал мой взгляд, поскольку глаза наши встретились и замерли на несколько секунд, стараясь пробуравить черноту зрачков и вытащить на поверхность слабости противника: трусость, никчемность, предательство, - то, что должно было доказать: «Этой женщиной могу владеть только я!»
Он вспомнил толстенького пионера с волейбольным мячом, скакавшего у сетки, но теперь пионер подрос и основательно окреп, а в глазах горели не отчаянье и беспомощность, а готовность биться и умереть.
Каждый из нас должен был ответить на этот вопрос: Готов ли ты умереть за эту женщину?
На лице Стаса отразились и насмешка – мол, что мне, с чиграшом что ли драться?  И разочарование – не могла, что ли посолидней найти? И опасение – кто знает, что у этого, дурака влюбленного,  в мозгах?
Проковыряв во мне дырку своим взглядом, он развернулся и ушел. Так закончился еще один поединок.
Мне казалось, что этим все и кончится, однако, как показало время, это было только начало. Самые близкие и доверенные друзья оказались двуличными предателями, не только лукавившими передо мной, но и искавшими собственной  корысти, отнюдь не одухотворяя себя стихами Лорки, а потакая плотским влечениям.
Но я увидел, как может любить женщина, сколько сил эта любовь может дать мужчине, и понял, что только светлые чувства способны совершать чудеса.
Наш роман с Наташей продлился три года и закончился, уткнувшись в стену жизненных перипетий. Мы прожили разные жизни.
Но даже через почти четыре десятка лет мы сохранили, то светлое чувство, которое родилось под звон панцирной сетки и стихи Федерико Гарсия Лорки.

- Я боюсь потерять это светлое чудо,
что в глазах твоих влажных застыло в молчанье,
я боюсь этой ночи, в которой не буду
прикасаться лицом к твоей розе дыханья.



Слава Валерия Брумеля

Раскатившееся по лагерю эхо утреннего подъема  долго перетекало  из одного колокольчика  в другой и погасло где-то за изолятором и центральными воротами.
- Доброе утро, юноши! – распахивая дверь в палату настежь,  громко и жизнеутверждающе проголосил вожатый.
Сухая, подтянутая фигура  вожатого в спортивных трусах и футболке с развевающимся пламенем над звездой, заимствованной из гардероба волейбольной команды,  кавалерийским шагом прошлась  до окна, пытаясь найти отклик среди спящих под одеялами малолетних бандитов, куролесивших всю ночь и с первыми лучами солнца отключивших свои «вечные двигатели». Лишенные сил подростки только начинали отдаваться негам Морфея, а тут это – голые жилистые ноги, косматая голова и «доброе утро».       
- Какое утро? Утро добрым не бывает по определению! – натягивая на голову одеяло,  пробасил долговязый пионер, всем своим видом показывающий, что плохие новости с утра – это не для него, и что в его планы совершенно не входит ломать себя с каким – то там  «подъемом». Более в палате на призыв вожатого не отреагировал ни кто.
Стремясь погасить  энергию, вожатый прошелся взад-вперед по палате, изумленный полной безразличием ее обитателей не только к звуку горна, но и к его присутствию, и, даже больше, к его призыву.
- Так! – повисла в воздухе угроза, - Значит,  вставать вы не собираетесь?  Ладно! – и вожатый вылетел из палаты еще быстрее, чем влетел.   
Возникшей паузы для лежащих под одеялами хватило ровно на два вздоха.
Белая дверь палаты распахнулась настежь. Разбрызгивая богатую железом из артезианской скважины ледяную воду из графина направо и налево,  вожатый в трусах бодро продвигался по палате. На его лице застыла то ли улыбка, то ли гримаса. Черные волосы разлетались со лба, обнажая впалые щеки, резко очерченные скулы и горящие, словно угли преисподней, глаза.
-Ага! – голосил он с оскалом Вельзевула, - С добрым утром, юноши!!! – и холодная влага падала на кровати, одеяла, подушки, просачиваясь к теплым мальчишеским телам, передавая им звонкость  подземного источника.
Несмотря на небольшой объем сосуда, жидкости в нем хватило на то, что бы достучаться практически до каждого в палате мальчиков. Сбрасывая с себя мокрое белье, они соскакивали с позвякивающих  металлических коек.
- Типа! Да ты совсем очумел! Мы же – дети! Мы отдыхать приехали! – в различных вариациях раздавалось с разных мест.
- Ага, «мягкие игрушки», не нравится? А как же призыв: «Будь готов!»? Будьте любезны, проявите последовательность! А ну, марш все на зарядку! Или я иду за вторым «замесом»? – он угрожающе потряс в воздухе пустым граненым графином, из которого лениво, но неумолимо вытекла последняя капля и, потянувшись от горлышка, сорвалась на крашеный деревянный пол.
Палата капитулировала. Натягивая треники, шорты, впихивая ноги в раздолбанные кеды, сандалеты и даже кирзачи, народ потянулся к выходу, застегивая на ходу рубашки, натягивая футболки.
На высоком крыльце третьего корпуса, выходящем на площадку для бадминтона, стоял вожатый, взирая на триумф своей победы. Мимо тянулись разбитые бессонной ночью и радикальной побудкой пионеры. Сраженные неожиданным прессингом пионеры умудрились даже надеть галстуки, отчего ситуация выглядела еще комичней.
- Опять эти: Раз-два-три-четыре, - ноги выше, руки шире! Уж лучше бы бегать по утрам – и то полезней и эффект выше! – пробасил долговязый в кедах без шнурков.
Чуть навыкате глаза на круглой голове категорически слипались, но выбора не было – и он подталкивал свое тело в направлении футбольного поля, где уже стояли два отряда «чебурашек», рота «Вперед!», и отдельные личности на каблуках, размазавшие по лицу вчерашнюю косметику.
-Ха! Зориков! Ты считаешь, что бег по утрам – это лучше? Будет вам бег по утрам! Дай мне список, кто готов бегать  - я сам буду вас тренировать! – словно проклятье на головы грешников обрушил раскатистым эхом вожатый-Вельзевул, – И шнурки вденьте в люверсы, а то не добежите! Уж будьте любезны, юноша!
 Его белозубая улыбка блеснула как чешуя золотой рыбки на солнце, и мгновенно ушла в омут черных усов. День начался.

Что может спасти вожатого от помутнения рассудка и хронического недосыпания? Правильно! Только физическая культура и спорт! Причем в самом различном их проявлении.
Чем больше времени пионер занят, тем больше времени у вожатого. Чем меньше сил у пионера останется к концу дня, тем больше шансов у вожатого выспаться.
Помятуя об этом, жизнь в пионерском лагере строилась как одна большая полоса препятствий с регулярными остановками для приема пищи.
Проснулся? На зарядку! Позавтракал – уборка территории и далее спартакиада, турэстафета, выход в лес или другой лагерь на товарищескую встречу все равно по какому виду спорта. Пообедал? Теоретически наступает время «тихого часа», а фактически, либо подготовка к дискотеке, тематическому вечеру или еще чему, выдуманному воспаленной фантазией вожатых,  либо водно-половые игры по уборке корпуса за полученные ранее штрафные очки. Еще удобно забирать мальчиков в лес для подготовки костра, валить сушняк и заготавливать хворост.
Время после полдника самое ударное! До самого ужина заняты все спортивные площадки, на которых по задумке педагогического персонала должны быть вытрясены как из дырявого кармана пионерских шорт остатки жизненной энергии. А что не успеют, то после ужина заберут дискотека или «Огонек».
Вожатые все же не звери! И три раза в неделю в ККЗ «Лесная тишина»  в качестве передышки, возможности отдохнуть, крутили кино, которое пионеры с легкостью меняли на баталию в волейбол, бадминтон или партию в настольный теннис.
А уж что б закрепить успех дня, отряды по очереди выводили на костер или встречу рассвета.
Об эффективности подобной методы уже рассказывалось, когда наша волейбольная команда вчистую просадила команде п/л «Дружба».
Не снимая позора проигрыша, скажу только, что перед этим у нас было три ударных дня со спартакиадой, дискотекой и встречей рассвета накануне.
Но, что значит костер или встреча рассвета? Думаете костерчик, картошечка в угольях, бренчанье на гитарке и полусонные мордашки? Допускаю еще прогулки по близлежащим тропинкам мальчиков и девочек в  разбивку по двое. А вот, ни чуть не бывало! Точнее, и это бывало тоже, но в нашем лагере любой выход в лес предполагал игрища! Не просто игрища, а даже ристалища!
Для этого была выбрана игра в слона. Не знаете? Сейчас объясню.
Набирались две команды по 5-6 человек. Одна команда – водящая, - становилась перед чертой. Игроки в ней стояли в затылок друг другу, обхватив впередистоящего  руками за талию. Для крепости конструкции, игроки нагибались вперед, убирая свою голову под руку переднего товарища. Члены другой команды должны были запрыгнуть на спины водящих и проехать на них отмеченное расстояние. Важно было так расположиться, чтобы водящие не выдержали – разорвали свой строй или упали. Тогда можно было вновь запрыгивать на их спины. Если же команда выдерживала и проходила свой тернистый путь с противником на спинах, то команды менялись местами.
В игре принимали участие и дети, и взрослые. Некоторые вожатые и кружководы специально просились пойти с первым или вторым отрядом, чтобы потешить душеньку, поиграть силушкой, почувствовать удаль молодецкую.
Сначала резвились только дети – недоросли 15-16 лет. Потом вовлечены были вожатые и сопровождающие кружководы. А потом уже и девчонки не выдержали и тоже встали в слона. Бывало, что три-четыре команды боролись за победу одновременно.
- Короче, Джон, - поучал меня художник, - Ты встаешь сразу за мной, и мы стоим почти в полный рост. Тех, кто пожиже, я прикрою, подобрав под себя. А кто останется, тот за тобой пусть попу втягивает и старается опустить ее максимально низко. Тогда они с нас скатятся, как с горки! Все понял? Становись!
- Ага! - голосил в свете костра осклабясь вожатый с черными патлами и горящими глазами, - Что, «мягкие игрушки», вибрируете? А не покатаете ли нас на загорбках? Не потешите ли наши душеньки?
Первым прыгнул  худенький парнишка. Недалеко разбежавшись, он взлетел словно жаворонок над стоящим перед ним «слоном» и с налету опустил свой костистый зад на спину художника. Следом за этим по ушам водящих  ударили  его кирзовые сапоги. Стоящие с ним в сцепке двое пионеров даже не почувствовали этого приземленья, поскольку могучее тело надежно прикрыло их сверху.
- Эк, ты, братец, жестко приземлился! – крякнул художник, - У тебя что - кирпич вместо попы?
Малый сверху ни чего не ответил, только начал крутить седалищем, норовя устроиться покрепче. Кирзовые сапоги при этом больно заплясали по ребрам водящих.
- Але, юноша, пожалуйста, соблюдайте правила! Упал - замри! – выдохнул он следующую фразу, - И не могли бы вы сменить свои «балетки» на что-нибудь менее изысканное?
В этот момент на его плечи влетел патлатый вожатый.
- Ага, Серджь, покатаемся! – голосил он на весь лес чуть хрипатым, сиплым голосом, каким, наверное, в аду пугают грешников, варящихся в смоле.
Содержимое его французских джинсов медленно сползало на мою спину, и я понял, о чем говорил художник – логическая связка «попа» и «мягкое» совершенно необязательна в этой жизни.
Как-то незаметно на моей спине очутилось еще двое. Они елозили, крутили ягодицами.
Пальцы на руках предательски скользили, норовя разорвать такую важную связь, грозили провалом в прямом и переносном  смысле.
- Держи, Джон, держи! Нам еще идти с ними  20 шагов! – слышал я тяжелое дыхание художника.
Последним прыгал Полковник. Он отнюдь не был худеньким и мелким. Наоборот, он был коренастым, крепким, с тяжелой костью. Вот только места на спине для него уже не было. Стоящий за мной мальчишка почти встал на колени, почти залез под меня, но рук не разорвал. Полковнику предстояло запрыгнуть на вертикальную стену или третьим ярусом на уже угнездившихся товарищей, что, впрочем, не было редкостью.
Видимо эту дилемму он не решил до последнего мгновенья, поскольку неловко оттолкнувшись от спины последнего в нашем «слоне» мальчишки, не взлетел вверх, а прилип к нему, уцепившись руками, сползая вниз, стремясь оторвать его от общей конструкции.
- Жека, не могу! – пищал, не сдаваясь, парень сзади.
- Не отпускай! Лезь под меня! – сопел я, стараясь удержать равновесие с пирамидой тел над собой.
- Внимание, пшли… - выдохнул художник, и мы сделали первый шаг.
Поглощенный одной целью  – дойти! – я не видел орущую и улюлюкающую толпу, скачущую вокруг, подбадривающую обе играющих стороны.
Мои руки расползались. Голову,  вылезшую из под руки художника,  нещадно давила чья-то мосолыжка в кирзаче.  Самого меня тянул назад мой товарищ по команде, сопротивляющийся взгромоздившемуся на него Полковнику…
Прыгучий парень с попой кирпичом и Полковник свалились одновременно на третьем шаге нашего «слона». Один упал вперед, выдавленный своими же товарищами. А другому не хватило сил удержаться, и он коснулся земли нижней конечностью своей спины.
- Па-а-а-лковник, исчадие! – ревел Вельзевул, - А не слабо ли было удержаться? Они уже развалились! Почти. А теперь, будьте любезны, на исходный рубеж! Берегите зубы, мамочка! – И он пошел размашисто и быстро по кругу, как обычно делал это на волейбольной площадке, что бы занять место у черты и выстроить свою команду.
Справедливости ради надо заметить, что в зависимости от наличия народа в команде бывало и по 12 и по 15 бойцов, от чего игра и зрители только выигрывали. Море эмоций, море переживаний. Но, главное, это чувство единства команды, адреналин, и восторг, аналогичный разве что кулачному бою стенка на стенку.
Правда, в конце все игрища заканчивались либо «Ручейком», когда мальчики-девочки взявшись за руки образовывали некую аллею, через которую пробегающий участник выдергивал себе партнера и вставал последним, гордо подняв руки для очередного игрока, либо танцем «Коробейники»
Помнится, попытка перенести практику игры в слона в школьные рекреации была решительно пресечена администрацией из-за проведения несанкционированных массовых мероприятий и всеобщего одобрения и интереса. Зачем в школе лишние проблемы? К тому же играть в «кругового слона» начали уже 16-17 летние старшеклассники класс на класс с последующими разборками после уроков. Да и ни каких «Ручейков» с «Коробейниками» тут не предусматривалось. Именно тогда мне, шестнадцатилетн6ему недорослю стало понятно отличие пионерского лагеря от школы. В школе преподаватели «работали», а в лагере вожатые «жили». Безусловно,  бывали исключения и с той, и с другой стороны. В зависимости от количества исключений ребятня и делила учителей и вожатых на «своих» и «залетных». С одними они готовы были в огонь и в воду, а других вежливо терпели, или не терпели вообще!

Над прыжковой ямой  возвышалась поджарая фигура в спортивных трусах с лопатой. С первыми лучами солнца она появилась над этим заброшенным прямоугольником с песком, что бы привести его в рабочее состояние. Нужно было все перекопать, програблить и подготовить для соревнований по прыжкам в высоту. Вертикальные стойки которые должны были держать планку стояли рядом. Как и многое в лагере они были старыми, не крашенными, без нанесенных отметок высоты, поэтому ее каждый раз приходилось измерять рулеткой.
- Что, Типа, утро–то какое! Не утро, чистый мед! – не вставая со ступеней своего трюма, лениво попыхивая сигареткой проронил художник.
Песка в яме было не густо, поэтому загорелый вожатый пытался все перекопать, что бы обеспечить безопасность при прыжках в высоту. Сам он любил это дело и даже привез из Москвы настоящие шиповки – спортивные тапочки с узкой подошвой и торчащими из нее стальными шипами. И вот сегодня утром он решил хорошенько подготовиться и попрыгать, а заодно посмотреть, на что способны его пионеры.
- Полный бред! Утро как утро, ничего примечательного. Вот песка бы побольше! Да разве у начальника выпросишь! – и он стал отчаянно всаживать в грунт лопату с пожарного щита, норовя  вогнать стальное жало в похожую на бетон поверхность.
- Здорово, мужики! - хлюпая носом и подергивая головой сказал крепенький кружковод, подходя к любителю прыжков в высоту, - Чего это вы тут спозаранку философствуете? Уже купались? Как водичка?
Вожатый бесперспективно махнул лопатой, попытавшись ковырнуть спрессованную твердь песка.
- Иди себе, Ляля, своей дорогой! Не дави на мозоль человеку. Вон Анна на «Бучилле» мусор собирает, она тебе про воду все расскажет, а я Дениса еще не купал – он пока не проснулся! – поминая малолетнего сынишку, который жил с ним  в каморке за клубом отрекошетил художник.
- А чего тут давить? Вам эту площадку вскопать надо? Так я помогу! Сейчас окунусь и приду! – и оптимистичный клубенек в желтых радостных шортах посеменил к воде, шлепая задниками своих тапочек по голым пяткам.
По утреннему горну народ высыпал на зарядку. Деловито помахав перед пионерами руками стоя на лавочке, невысокий физрук с баянистом провели обязательное по регламенту мероприятие и распустили всех готовиться к завтраку и утренней линейке.
Незаметно прошел завтрак, уборка территории. Отряды начали готовиться к спортивным мероприятиям, а у прыжковой ямы вновь появился вожатый. Лопата с красным черенком стояла тут же. Пыльная поверхность прыжковой ямы, напоминающая бетон, оставалась все такой же ровной.
- Типа! А можно я прикоснусь, так сказать, к высокому искусству прыжков? – раздался голос кружковода, подходящего к яме, - Я же обещал!
Радостный взор и оптимистичный настрой приближающегося  кружковода – это единственное, что сейчас противостояло унылой перспективе долбить лопатой спекшийся песок.
- Да уж прикоснись, Люлек! Я вон уже две лопаты погнул! – как-то погаснув во взоре, негромко произнес вожатый.
Деловито разложив принесенную с собой непонятную кладь, кружковод принялся долбить лопатой посреди ямы. Сложив в определенном порядке жестяную коробочку из-под зубного порошка, обмотанную черной изолентой, целлофановые пакеты с желтыми жидкостями, цветные провода, он отогнал всех пионеров за футбольное поле.
- Так! К прыжковой яме ближе чем на 50 метров ни кто не приближается! Понятно? Вожатые, следите за своими пионерами! Вспышка с фронта! – громко прокричал кружковод, и отмотав провода метров на 25 присоединил их к электрической батарее.
«При нахождении на открытой местности военнослужащие, заметив вспышку или услышав команду, например: «Вспышка справа (слева, с тыла, с фронта)», немедленно снимают оружие с ремня, ложатся на дно окопа, а при нахождении на открытой местности - на землю лицом вниз, ногами в сторону взрыва, приподнимают воротник верхней одежды, прячут оружие и кисти рук под себя» - сколько раз нам зачитывали эту инструкцию перед игрой «Зарница». Сколько раз, мы отрабатывали эти действия, падая то вправо, то влево на футбольном поле. Уж что-что, а действовать по командам гражданской обороны нас научили хорошо!
Вот и сейчас, все от мала до велика, по команде рухнули на землю и убрали руки под себя.
Взрыв ахнул неожиданно, как-будто его ни кто не ждал. Тяжело, в раскачку, после появившейся  вспышки раздался звук, и в небо устремились мгновенно пары только что испарившегося топлива из полиэтиленовых пакетов, унося вместе с собою море пыли и песка из прыжковой ямы. Поднимаясь вверх продукты взрыва стали образовывать некое подобие гриба, как в учебном фильме по гражданской обороне.
- Во, классно! – не вытерпел чебурашка, вставая с земли, - Вот это ахнула!- и он утер чумазое личико, перепачканное землей. Встающие вместе с ним пионеры тоже млели от восторга.
- Ляля! Да ты с ума сошел! Это же пионерский лагерь, а не полигон! – взревел вожатый, но тут же осекся, встав над прямоугольником прыжковой ямы. Ограниченное деревянными досками пространство представляло собой небольшой окопчик, из которого удалили все ненужное. Когда-то вырытая яма стояла девственно пустая, без намека на песок.
- Ну, и как сюда прыгать? – вопрос вожатого был произнесен безадресно, словно заданный самому себе.
- Как-как? Песку надо бы насыпать! – прозвучал голос из-за спины, и перед вожатым и кружководом выросла коренастая фигура начальника лагеря.
- Это у нас сегодня ядерная война по графику? Кто мне объяснит? – спросил он голосом капрала, интересующегося, чьи это портянки так благоухают, - Это что же получается, – я тут объехал все окрестности, договорился об организации олимпиады семи лагерей, а вы тут взрывами занимаетесь? Репетируете, куда гостей хоронить? Ямы не хватит! А футбольное поле я вам не отдам – там колодцы! Это моя епархия!
Поправив белый халат, он повернулся, чтобы возвратиться на хоздвор, откуда прибежал, услышав взрыв.
- Короче, Камаз с песком сегодня вам привезут. И только попробуйте мне не занять призового места в прыжках! Олимпиада через неделю, готовьтесь! – и он, махнув в сердцах рукой, зашагал в сторону столовой.
- Ну, Лелек! Удружил! – бросил вожатый в трусах, отряхнув остатки песка с голых рук и ставшей седой от пыли смоляной шевелюры.
- Вот тебе и наступил на мозоль, а она жахнула! – философски в усы промычал художник.
И только кружковод Ляля сматывал провода,  как ни в чем не бывало, мелькая своими желтыми шортами между берез перед Дворцом Технического Творчества.

- Итак, юноши, утренняя пробежка показала, что вы еще не готовы должным образом к олимпиаде семи лагерей. А посему, тренируемся каждый день! – прохаживаясь кавалерийским шагом перед стоящими по стойке «вольно» пионерами вещал загорелый вожатый в спортивных трусах.
- Сейчас проверим, как у вас обстоят дела с прыжками в высоту, - поправляя стойку и недоверчиво поглядывая на своих воспитанников, продолжал он, - Прыгать можно как учили в школе – «ножницами», а можно стилем «фосбери флоп», или, говоря проще, перекидным. Для наглядности показываю, - и он, размашисто разбежавшись, перелетел дюралевую планку, сначала воспарив над ней, а потом перекинув ногу и пропустив ее под животом, мягко  упав в свежее перекопанную яму с недавно насыпанным песком.
После тщательной разминки начали прыгать и пионеры. Стойка неумолимо двигалась вверх. На травке сидели и с завистью смотрели , как их товарищи берут все новые высоты самые неудачливые.
- Что Полковник, тяжеловата у нас с тобой  «пятая точка»? – похлопывая товарища по плечу, сказал я.
- Просто у нас ноги короткие! – отреагировал он на мое замечание, с завистью глядя, как долговязый малый с глазами на выкате босиком штурмовал очередную высоту.
- А можно мне тоже попробовать? – спросил подошедший парень из нашего отряда в трениках, смешной кепке на голове и кирзовых сапогах.
Недолго собираясь, практически без разминки, он сиганул ввысь и попросил поднять планку выше.
С интересом наблюдая, как он вытряхивает песок из кирзачей, мы придвинулись к стойкам и начали прибавлять по пять, по три, а потом по два сантиметра.
- Николай, а не попробовать ли тебе прыгать в кедах или, хочешь, возьми мои шиповки, - наблюдая за прыгуном, спросил вожатый.
- Да не, мне так сподручней! – отвечал бледный пионер, оставшийся в трусах и кирзовых сапогах на босу ногу.
Тощие ножки сучили коленками, кирзачи топали как стадо сайгаков по степи, а тело взмывало перед перекладиной, определяющей границу рекорда, и падало в распаханный песок, констатируя, что рекорда больше не существует.
- Николай, я прошу, попробуй в шиповках! Уверяю, результат может быть значительно выше! – горячился вожатый. Да и все мы были заворожены таким неожиданным массовым шоу, перешедшим в сольное представление.
- Ну ладно, попробую! – нехотя согласился пионер после нашего массового упрашивания, и, сняв выдавшие виды кирзовые сапоги, начал переобуваться.
Последовавшие за этим несколько попыток были неудачны, но нам казалось, что прыгуну просто нужно привыкнуть, приноровиться, и тогда, как говорится, «золотой ключик у нас в кармане»!
Как ни бился Николай меняя шиповки на кеды и наоборот, достичь результата, покорившегося кирзачам, он так и не смог.

Соревнования олимпиады семи лагерей проходили на территории всех лагерей, но прыжки в высоту проходили в п/л «Щербаковец». Наша группа поддержки свистела и хлопала у прыжковой ямы, пока не оказалось, что в финале остались только два претендента – спортсмен из «Дружбы» и наш Николай.
Все знали, что парень из «Дружбы» уже давно не пионер, перевалил за отметку 17 лет, что тренируется в легкоатлетической секции. Но, с другой стороны было интересно, кто же все-таки сильнее в прыжках в высоту.
Планка задрожала над прыжковой ямой, но спортсмен уже выпрыгнул за ее пределы, зафиксировав тем самым очередной результат.
- В сектор для прыжков приглашается представитель пионерского лагеря «Звездочка»! – прогнусявил мегафон судьи.
- Ко-ля!Ко-ля! «Звездочка» - вперед! – скандировала наша группа поддержки.
Николай разминал связки на ногах, шнуровал кеды. Две попытки превзойти противника оказались неудачны. Оставался последний шанс, но надежда таяла вместе с солнцем, заходящим за верхушки елей вокруг футбольного поля в «Щербаках».
- Коя! Коя! – услышал он детский голос за своей спиной, - Вот твои кизачи!
Из толпы болельщиков две детские ладошки протягивали ему его универсальную обувь.
Переобуться в ставшую неотъемлемой частью организма обувь не составило труда и заняло меньше трех секунд.
Нервничающий у прыжковой ямы судья с удивлением увидел, как спортсмен из «Звездочки» вышел в сектор в кирзовых сапогах. Проглотив от удивления свисток, издавший неуверенный звук, он вытаращил глаза, ожидая, что последует далее.
Сделав разбег, юноша воспарил над перекладиной аки голубь сизокрылый, продемонстрировав, что под опорной точкой его тела до перекладины еще достаточно места, чтобы претендовать на золото в этом виде спорта.
Толпа взорвалась рукоплесканиями и криками восторга. Парнишку подняли на руки и начали качать. Радовались и дети, и взрослые семи лагерей.
-Триумф, Николай! Ты понимаешь, триумф! – восклицал вожатый, горящий взор которого под копной черных волос то ли превратился в жерло доменной печи, то ли адского костра проснувшегося вулкана.
Между тем вокруг судьи суетились взрослые, яростно жестикулируя руками и пытаясь громкостью компенсировать недостаток аргументов.
В сектор принесли пьедестал для награждения участников.
- Внимание! – начал хрипеть в мегафон судья, - В связи с тем, что спортсмен из «Звездочки» выступал в обуви, не предусмотренной правилами соревнований, первое место присуждается представителю пионерского лагеря «Дружба».
Свист и улюлюканье захлестнули стадион. Крики: «Неправильно!», «На мыло!» - наполнили сектор для прыжков. Однако, судья остался непоколебим.
Пожимая руки товарищам по пьедесталу, не успевший переобуться Николай, стоял босиком, перекладывая из руки в руку выдавшие виды кирзовые сапоги, пряча их за спину.
Зрители рукоплескали! Рукоплескали спортсменам, рукоплескали зрителям, рукоплескали судьям. И не важно, кто победил, важно, что в тот вечер слова: «Николай» и «Звездочка» - были самыми популярными не только среди участников олимпийского бала, но и среди обитателей семи лагерей.
- Ну, Семеныч, и откуда у тебя в лагере такие спортсмены неординарные – в кирзачах славу Валерия Брумеля стяжают! – жарко кричал в ухо начальнику лагеря его коллега из «Щербаков», стараясь перекричать звуки праздничного фейерверка, устроенного представителями «Звездочки».
- Это что! Если б ты знал, что они прыжковую яму взрывами перекапывают, ты бы так не восторгался! – не много хмуро, но с явным удовольствием ответил тот.

А когда на батарею Раевского пошли танки…
Пионерский лагерь «Звездочка»  географически находился на западном направлении от Москвы, а, точнее, 82 км Минского шоссе. Два километра не доезжая до памятника Зое Космодемьянской, героически погибшей при обороне Москвы  29 ноября 1941 года. Собственно говоря,  от «Звездочки» до деревни Хомяки пара километров. Дальше до памятника  еще с километр, а там и деревня Петрищево, где и погибла молодая десантница.
Как и в каждом героическом поступке, в его последующем изложении «очевидцами», «хронистами», а также в различных «журналистских расследованиях» остается все меньше правды от того как все было. Это, конечно же,  не умаляет героического поступка защитницы, но наводит некоторый флер, порождающий вопросы. Представьте, сколько таких вопросов у  мальчугана или девочки 10-15 лет?
В Петрищево мы пешком не ходили, но регулярно, через год  экскурсионный автобус, напоминавший  коробку с окнами на шасси квадратномордого «газона 51», точь в точь как в фильме «Небесный тихоход», отвозил нас  к памятнику Зое, потом в музей, а потом на место казни.
- Не торопитесь, не толкайтесь! – гундел пожилой водитель, открывая никелированным рычагом единственную дверь  возле водительского кресла.
А разухабистая детвора в парадной форме и коленками, испачканными зеленкой, словно горох вываливалась в это время из его шарабана.
- А что же сделала, Зоя? – спрашивал у экскурсовода пионер с цыплячьей шеей, торчащей из воротника белой рубашки с красным галстуком – Она их всех взорвала и не успела убежать? Правда? – суча ножками,  допытывался юный краевед.
Двадцать пять таких же мальчишек и девчонок, ожидавших  рассказ о фатальных разрушениях, нанесенных гитлеровской армии  девушкой, заброшенной на парашюте  в лес,  приплясывали на месте, стараясь держать строй и сохранять остатки дисциплины.
Нынешнему поколению, выросшему на боевиках с  «железным Арни», Слаем и другими яркими представителями голливудской гвардии спасителей мира и творцов  собственных армагеддонов не понять, что  героизм девушки  заключается не в том, что бы поджечь  конюшню или коровник, из-за которого ее изловили крестьяне и, как сегодня нарушителей порядка отводят в полицию, так и тогда, ее отвели в полицию. Героизм девушки проявился  в другом.
Во-первых, она сама, добровольно записалась в диверсионную группу, окончив курсы радисток.
Во-вторых,  когда группа  рассеялась по лесам, она одна самостоятельно начала действовать, стараясь нанести урон врагу, осаждающему столицу государства Москву. Девчонка, в зимнем лесу, в мороз! Кто-то может повторить?
В-третьих, перенеся  надругательства и пытки, она умерла, сохранив честь и достоинство, продемонстрировав офицерам вражеской армии  несгибаемый дух советского  народа.
Тут у любого  европейского  солдата хочешь ни хочешь возникнет мысль: « А на тех ли мы замахнулись, если даже девчонки жертвуют жизнью, и так беззаветно идут в бой с врагом?»
Короче, не всегда экскурсоводы могли доходчиво донести до пионеров, в чем же все-таки заключался подвиг Зои. Может быть причиной была излишняя переутомленность, или дети отвлекались и не смогли уловить главной мысли… Но, одним словом, что-то было не совсем так, как надо.
Надо отметить, что западное направление исстари было дорогой неприятельских войск к сердцу России – Москве. Поэтому, большинство исторических мест также было связано с войной, хоть с Великой Отечественной 1941-1945 гг, хоть с наполеоновскими 1812 года, и названия они носили героев тех битв - Дорохово, Палашкино, Тучково…
Сегодня, выезжая из Москвы по Минскому шоссе, нельзя не заметить справа арку с надписью «Старая Смоленская дорога». Та самая Старая Смоленская дорога, по которой пришел Наполеон, и по которой его погнали обратно.
Известная с IVX-VX вв. как кратчайший путь в Европу, она только в конце 40-х годов была приведена в рабочее состояние, обеспечивая движение от Минска до Москвы. При ее строительстве активно использовался труд заключенных, в братских могилах, расположенных на всем ее протяжении по разным данным захоронено до 100 тыс. человек.
Помнится, когда ехали в 70-х годах в автобусах из лагеря в Москву в районе Одинцово хорошо был виден комплекс зданий, который мы называли «дача фельдмаршала  Паулюса».
Плененный под Сталинградом фельдмаршал даже не успел получить полагавшиеся ему погоны и жезл. Их ему впоследствии вырезали из липы пленные офицеры вермахта. Гитлер рассчитывал, что приняв высокое звание, Паулюс застрелится, поскольку «фельдмаршалы  в плен не сдаются». Однако он не застрелился, и  летом 1944 года был переведен на объект № 35/В «Озера», бывшую дачу купца Корзинкина, перешедшую после революции в  ведение НКВД. Сначала это был дом отдыха чекистов среднего уровня. Бывал здесь даже В.И.Ленин. Во время Великой Отечественной Войны здесь была организована школа подготовки диверсантов, а совсем в конце войны сюда перевели плененного фельдмаршала.

- А какие песни вы знаете? – спросила вожатая сидящих в автобусе пионеров.
- Пионерские? –  спросила девочка с заднего сиденья.
- Можно и пионерские! А можно и просто любимые, – вожатая явно провоцировала  ребят на хоровое исполнение – может, что бы скоротать дорогу, а может просто для поднятия командного духа.
- А я вот про любовь знаю, можно? – спросила все та же девочка с веснушками на лице.
- А почему нельзя? Любовь – это хорошо! – ответила вожатая, - Запевай!
Откашлявшись и прибрав волосы на голове, девчушка заголосила:
- Девушка в платье из ситца
  Каждую ночку мне снится.
  Не разрешает мама твоя
  Мне на тебе жениться!
  Лай-ла-ла-лай, ла-ла-ла-ла…
Кто-то из девчонок пытался поддержать певунью, но все равно выходило как-то по-сиротски.
- Мальчики, что ж вы не поддержите? Зориков, Панченко? Вы что, петь не умеете? – вожатая явно пыталась раскачать публику в автобусе, - Ну, же!
- Не-а, мы не умеем! – пискнул дискантом Зориков.
- Это не наше! – сказал Панченко.
- Мы без баяна мелодии не слышим. У нас мелодический кретинизм! – вставил веско и безапелляционно Полковник.
Ошарашенная слегка подобным отношением вожатая опешила.
- А кретинизма на построение  у вас нет? Или кретинизма на уборку территории? Вообще, вы в лагере, чем заниматься думаете? – она все распалялась и распалялась.
Не известно, чем бы все это закончилось, если б  не вмешался кружковод Сергей. Он сопровождал группу пионеров на экскурсию. Большинство мальчиков в автобусе были его кружковцы, строившие планеры, кордовые и свободнолетающие модели.
- Это чего, банда, вы петь не умеете? А если вместе со мной! – и он лихо подхватил за девчонкой слова песни:
- Был бы хотя бы ты плотник,
Или жестянщик, иль банщик,
В крайнем случае, милиционер,
Но только не барабанщик!
Не получив ожидаемого отклика от мальчишечьей части автобуса, он между куплетом и припевом добавил:
- Кто не поет, тот в кружок может не приходить!
В следующее мгновение, показалось, что в автобусе едет на экскурсию Краснознаменный хор Российской Армии имени А.В.Александрова. Полтора десятка пацанов во все горло орали:
- Лай-ла-ла-лай, ла-ла-ла-ла…
Девчонки на задних сиденьях приободрились и вместе с вожатой уже смелее выводили слова куплета, несколько изумленные произведенным эффектом. Кружковод  Сергей тоже подпевал, делая вид, что это само собой разумеющийся результат. Все так и должно было случиться, просто кто-то забыл щелкнуть выключателем.
Автобус возвращался из города Звенигород, где стоял в запустении построенный в 1398 г. на горе Стороже Саввино-Сторожевский монастырь, так похожий на кремль в фильме «Иван Васильевич меняет профессию». Нагулявшись по монастырю, набегавшись по монастырским стенам, пионеры возвращались в лагерь.
- А что там за церковь?– спросил Полковник, -  Вот бы посмотреть!
Действительно, за окном автобуса уже давно мелькала старая разрушенная церковь, то прячась за изгибом Москвы-реки, то укрываясь кромкой леса.
- Чего, старых церквей не видел что ли? – спросил кто-то из мальчишек, - Нам к полднику еще успеть в лагерь нужно!
- Полдник ни куда не денется! – подхватил тему Сергей, - А можем мы к той церквушки подъехать? – обратился он к водителю.
Сказать, что водитель был не в восторге от инициативы, - это не сказать ни чего. Он сморкался, чихал, говорил про то, что у него бензина в обрез, что надо к полднику успеть. Однако весь автобус с таким энтузиазмом отнесся к возможности посмотреть церквушку, что старый водитель дрогнул и повернул на проселок.
Церковь, наполовину разрушенная, стояла у дороги как «Летучий Голландец», с проломленным, обвалившимся куполом и  расстрелянной колокольней. Вывалившись из автобуса, ребятня полезла на руины, несмотря на окрики вожатой. Сергей же, перейдя дорогу, постучал в калитку стоявшего напротив дома.
- Доброго здоровья, дедуля! Попить водицы не найдется? – спросил он у появившегося на крыльце старичка в валенках, - Мы тут с экскурсии возвращаемся,  да церковь вашу увидели издалека. Может кто-нибудь про нее ребятишкам рассказать? Пионеры, горячие сердца! Все им знать хочется!
Неторопливо сойдя со ступеней, дед подошел к калитке.
- И вам не хворать! Воды вон, целый колодец! Бери да пей! – скупым жестом показав на свежевыкрашенный сруб,  откликнулся дед, - А рассказать и я могу! – и он вышел за калитку.
Оказалось, что дед-то здесь и воевал в 1941-1942 гг.. Линия обороны как раз проходила через деревню, где стояли советские части. А колокольню использовали то артиллеристы для корректировки огня, то снайперы. В ответ немецкие войска били по ней из орудий, от чего храм и пострадал.
- И долго еще после войны можно было найти на полях и в лесу ее отголоски, - завершил рассказ дедуля.
- Ну, вот, - несколько разочарованно подумали мы, - Столько ехали, и ни какой романтики!
- Романтики конечно ни какой, а вот что я тут по полям да лесам насобирал могу показать! – сказал дедуля, приглашая нас в сарай рядом с домом.
Не в восторге от такого приглашения мы все же проследовали на двор, откровенно посматривая в сторону автобуса. Чего там смотреть – две три ржавые каски, да полведра стреляных гильз мы и у себя в лагере у корпуса Толмачини можем накопать!
Открыв дверь сарая, дед первым вошел и зажег свет. После яркого солнечного света в темном сарае ни чего не было видно, но вот глаза привыкли и…
Перед нами ровными пирамидами стояли винтовки, карабины, автоматы, ручные пулеметы. На стене висели пистолеты и ракетницы. На полке  были сложенные и упакованные в ранцы парашюты. Каски обеих армий стояли стопкой как ночные горшки. Две или три горы составляли противотанковые и противопехотные мины. Пулемет Максим стоял на полу, гордо подняв ствол, словно говоря: Первую мировую прошел, Великую Октябрьскую социалистическую революцию прошел, Вторую мировую войну тоже прошел, и как огурец! Конечно, были экспонаты, тронутые ржавчиной, но основная часть экспозиции ухожена, хоть сейчас в бой.
Такого мы не видели даже в музее Советской Армии в Москве!
- Деда, а потрогать можно? - робко попросили мы.
- Потрогать, конечно, можно, но, чур, не баловать! – и он сердито поднял вверх указательный палец правой руки.   
Конечно, больше всего хотелось потрогать немецкий автомат и пистолет «Вальтер». Наш легендарный ППШ тоже пользовался популярностью. Однако дед, деликатно выждав, пока мы удовлетворим свое любопытство, тихонько сказал:
- Не тем интересуетесь, сынки! Не то вас должно привлекать!
И он достал простые эбонитовые, металлические и деревянные пенальчики. Отвернув головку, он достал свернутую трубочкой пергаментную бумажку, на которой химическим карандашом были написаны каракули.
- Деда, а что это такое? Что за письмена? – спросила девочка-запевала.
- Это, внучка, не письмена, это души солдатские! Каждый имел при себе такую капсулу, а в ней на бумажке было написано его имя, рождение, откуда родом, что б можно было опознать и родным сообщить! – тяжело вздохнув, сказал дед, - А я вот, видишь, хранитель этих душ! Кого-то нашел, а большинство, так нет. Вот и не знаю, что с ними делать! В Военкомат сдать, что ли?
Как бы ни было нам весело, пока щелкали затворами оружия и нажимали на спусковые крючки, но выходили мы из сарая печальные. Все же война не развлечение, а ее наследие – тяжелая ноша.
Поблагодарив хозяина за рассказ, за экскурсию в его частный музей, которым можно было вооружить небольшую армию, мы сели в автобус и поехали в лагерь.
Сначала ехали молча, пока девчонка с заднего сиденья не затянула песню:
- Последний раз
Сойдемся завтра в рукопашной,
Последний раз России сможем послужить,
А за нее и умереть совсем не страшно,
Хоть каждый все-таки надеется дожить!
Еще немного, еще чуть-чуть!
Последний бой - он трудный самый!
А я в Россию, домой хочу!
Я так давно не видел маму!
В этот раз ни кого не надо было упрашивать – все пели прочувствованно, осознанно.
Наша банда выделялась мальчишечьими голосами, в которых еще не слышались мутирующие нотки взрослеющих ребят.
Очень хотелось еще раз вернуться к той церкви, к деду с его музеем в сарае. Хотелось разобраться с капсулами – солдатскими жетонами, помочь в поиске родных и близких павших за родину героев. Забегая вперед, скажу, что больше к той церкви, к тому деду мы ни разу не попали.
Экскурсии в лагере были всегда – и на место  гибели легендарного генерала Доватора за городом Можайск, и в город Верея, и в Звенигород. Одной из любимых была экскурсия на Бородинское поле. Вот уж где можно было побегать и порезвиться – просторы бескрайние!

Около здания музея-заповедника «Бородинское поле» нашу группу, прибывшую на автобусе, ждал экскурсовод. Среднего роста мужчина в скромном костюме и рубашке без галстука был сдержан в эмоциях, закрывшись от брызгавшей энергией и вопросами ребятни створками скромной вежливости. Рассказывал он негромко, монотонно, словно трехпрограммный радиоприемник, вещающий про вести с полей.
Следствием этого стала совершеннейшая потеря интереса к его рассказу и начало самостоятельного ознакомления с экспозицией. Вожатые и кружковод Сергей, сопровождавшие пионеров не могли его покинуть и из вежливости ходили с ним рядом. Вся ребятня, напротив, отбегала и прибегала, стараясь все посмотреть и до всего дотронуться.
Стараясь охватить наиболее интересные моменты Бородинского сражения,  произошедшего 26 августа (7 сентября) 1812 года,  наша группа забивалась в автобус и ехала то на Багратионовы флеши, то в Спасо-Бородинский женский монастырь, основанный вдовой генерала  А.А. Тучкова — М.М. Тучковой (1781—1852)  на предполагаемом месте гибели ее мужа в 1812 г..   Многие  из нас уже бывали в Бородинской панораме  и видели уникальную картину Франца Рубо, но пройти по самому полю и почувствовать широту тех мест, где русская армия фельдмаршала М.И.Кутузова дала решающее сражение армии императора Наполеона – это было совершенно иное восприятие.
Наша совершенно неуправляемая группа, передвигаясь на автобусе, достигла места, где были воссозданы  элементы оборонительных сооружений – окопы, блиндажи, землянки. Ребятня мгновенно просочилась по ходам сообщения знакомиться с оборудованием командного пункта, а жидкая группа из экскурсовода, вожатой, сопровождающего кружковода и двух-трех пионеров медленно передвигалась, стараясь занять позицию, с которой можно было контролировать остальных экскурсантов нашего автобуса.
- Ожесточенный бой за ключевой пункт поля сражения — Курганную батарею генерала Раевского, проходил вот там, левее, - нудил свою песню про Бородинскую битву 1812 года экскурсовод, - Контратаку русских частей на французов, ворвавшихся на батарею, возглавил генерал Ермолов. Здесь во всей красе проявилось слава русского оружия и бесстрашный характер русского солдата. А когда на батарею Раевского пошли немецкие танки…
Экскурсовод зудел безостановочно и монотонно, словно слепень над ухом. Раньше он пропускал знаки препинания, а тут начал путать целые эпохи.
Кружковод Сергей затряс головой и принюхался к воздуху. Посмотрев, заметил ли кто-нибудь еще, с какой легкостью в ходе изложения наш гид тасует времена и сражения, он обнаружил, что какая-либо отрицательная реакция на лицах  слушателей отсутствует, только вежливый интерес к говорящему.
- На этом наша экскурсия подошла к концу. Спасибо за внимание! Есть ли вопросы? – подвел итог своей работе и нашему откровенному пофигизму экскурсовод, взглянув на вожатую.
Поправив галстук и стряхнув с лица вежливую дрему, та поблагодарила его дежурными словами, за  которыми слышалось: Наконец-то все закончилось!
Однако в этот момент, когда все собрались расходиться, долговязый пионер в очках совершенно инфантильно задал вопрос:
- Скажите пожалуйста, а что русские «Единороги» (пушки) с батареи Раевского пробивали броню немецких «Тигров»?
Поняв, что во время своего рассказа сказал что-то не то, экскурсовод вышел из своего сомнамбулического состояния. В его глазах загорелся живой интерес – ведь ни кто не слушал, ведь все бегали, шалили и интереса не проявляли, ведь этим сорванцам лишь бы побегать, а история до фонаря! С интересом поглядев на пионера, задавшего вопрос, он долго подбирал подходящий ответ.
- Русское гладкоствольное артиллерийское орудие-гаубица «Единорог» было изобретено в 1757 году русским артиллеристом М. В. Даниловым и к 1941 году уже было снято с вооружения русской армии, так что по танкам стреляли из 85-мм зенитной пушки образца 1939 года, единственной пушки, которая в то время могла пробить броню «Тигра» на большом расстоянии.
- А что пушек ЗИС-3 не было на Бородинском поле? – не унимался пионер.
- На вооружении Красной армии в 1941 году стояла только 57-мм    ЗИС-2, которая пробивала броню любого немецкого танка – защищал честь своего мундира экскурсовод, - но поскольку она была сложна в изготовлении, ее массовое производство началось только в 1943. Пушка зарекомендовала себя блестяще на Курской дуге против тяжелых немецких танков. Дивизионная пушка 76-мм ЗИС-3 конструкции Василия Гавриловича Грабина поступила на вооружение только во второй половине 1942 года.
- А-а-а! – понятливо протянул пионер, - Тогда все ясно, спасибо!
Экскурсовод достал из кармана пиджака большой носовой платок и вытер им лоб.
- Какие у вас продвинутые дети! Откуда такие познания? – сказал он, обращаясь к пионервожатой.
- Да толкаются целыми днями между пионерской комнатой и библиотекой. У нас там как в артиллерийском хранилище, всяких снарядов выставлено десятка три. Это те, что при строительстве лагеря нашли! –ответила вожатая, расценивая вопросы пионера как само собой разумеющийся факт, не требующий объяснений.
- Спасибо вам, с вами было очень интересно! – поблагодарил экскурсовод, и вышел из автобуса.
- Все на месте? Тогда запевай! – скомандовал кружковод Сергей.
Автобус затарахтел по дороге в лагерь.
- Ма-ру-ся! От счастья слезы льет!
  Как гусли душа ее поет!
  Кап-кап-кап… - тяжелым коровьим басом голосил Зориков.
- Чего это с Андрюхой? – спросил Серега, - Простыл что ли – голос какой низкий?
- Не-а, просто вырос уже, мутации голоса начались! – отозвались мы.
- Маруся! – голосил Зориков.




У вас впереди утро завтрашнего дня


Вспоминая пионерские лагеря 70-80 годов нельзя обойти стороной тему спорта. Более того, эта тема была самой актуальной!  А чем еще занять пацанву, как не физическими упражнениями?
Утром встал – зарядка! Позавтракал – сдача нормативов ГТО или олимпиада!
Пообедал – спать, а дальше, будьте любезны, игровые виды – футбол, волейбол. А потом еще и плаванье! Даже после ужина спортивные площадки не оставались пустыми. Здесь уже для детей больше было шоу – играли вожатые с хоздвором! Но и пионерам тоже перепадало – то за хоздвор выступить, то за вожатых порубиться!
Скажите, а кто ходил в лагере в поход, не пройдя турэстафету? Да, да! Разжигание костра с одной спички и пережигание нитки на скорость, установка палатки на время, переправа по бревну, перенос раненого, спортивное ориентирование, укладка рюкзака и много чего еще нежного и удивительного!
Наше поколение, спасибо наставникам, пользуется этими навыками до сих пор. Поэтому пойти в лес и переночевать там безо всего с одним  ножом – да не проблема! Рыбу поймать в речушке с помощью трубы или острогой – да не вопрос! Сделать лук или трубку с плевательным дротиком – в одно мгновенье! Ягоды, грибы, даже корешки растений – все перепробовано лично! А уж картошечку испечь в золе – да с превеликим нашим удовольствием!
Много чему научили нас в пионерском лагере, спасибо большое за это! Вот только не все удается передать младшим поколениям. А ведь в виртуальной реальности не спрятаться от дождя или снега, и без еды не выжить! А школы выживания, каким был для нас пионерский лагерь, теперь уже массово не используют. К сожалению.
Не раз и не два вспоминал я добрым словом приобретенные навыки выживания во время службы в  армии. Оренбургская степь-матушка, ни деревца, ни кустика на тысячу верст до самой Астрахани. Пугачевщина, ссыльный край! А ветра! По центральной улице города люди шли за дома держась, чтоб не сдуло. Что уж говорить про ветер в степи?
Высадят в степь оцепление во время стрельб, и выживай часов 12 как хочешь! А, ты - молодец, что твой голубь сизокрылый, шалашик сгромоздишь из подручного материала, да костерок  в ямке, что б не видно, да водички в банке из-под тушонки согреешь – вот и жизнь!
Видел я, как истопник в караульном помещении себе самопал сделал из танкового маслопровода и полена, что на растопку шло. А что бы дробь сделать, лил в ведро с водой расплавленный свинец от аккумуляторов. Так он из него косулю добыл! Конечно, этому в лагере не учили, но, как говорят, все сложилось на новом уровне.
Но, впрочем, о спорте!
Физруки в нашем лагере были разные – и спортивные, и не очень. Но рассказать хочу об одном. Звали его Володя Парамошин. Мелкий, легкий, в очках, еще и заикался… Любил я его бедром цепануть на футбольном поле. Эдакий малолетка килограмм на двадцать тяжелее физрука, откровенно  хулиганил, нарываясь на конфликт. Или на волейбольной площадке отвесить хлесткий удар в его сторону, пользуясь тем, что блока он все равно не поставит, и переброшенный за голову мяч не вытянет. В ответ Володя только кусал губы и бегал еще быстрее, прыгал еще выше, играл еще хитрее.
Признаюсь, не любил я его еще со времен, когда был он у меня вожатым в младших отрядах. Ни покуражиться, ни побалагурить! Единственное, что он любил, выйдя с отрядом в лес, когда ему на спине пионерский массаж делали. Я вызывался первым, поскольку можно было вполне легально от души пощипать, побить, поцарапать его совсем не богатырского вида спину. «Посадил дед репу. Прибежали зайцы…» - и вот такую и прочую ерунду мы наговаривали, что бы выместить вожатому все его «тихие часы», ночные построения, порядок в тумбочках. Он извивался, мычал, вскрикивал местами, когда уж массаж совсем походил на экзекуцию, но старался дотерпеть до конца.
Володя работал электриком. Согласитесь, это нездорово, когда одна сделанная ошибка может пустить по твоему телу 380 вольт? Может поэтому он стал хорошим физруком-методистом, награжденным многочисленными грамотами. Казалось, что у него на каждый день приходилось не менее 3-4 планов – всевозможные турниры, сдача ГТО, олимпиады, эстафеты, выход в другой лагерь на соревнование по…
Для некоторых вожатых Володя был просто спасеньем. Если не хотелось (или моглось) придумать что-нибудь интересное, звали физрука, и отряд мгновенно был задействован целиком без остатка. Даже освобожденные от физкультуры, калеки и убогие становились заправскими судьями по всем видам спорта одновременно.
Постоянно тусуясь во всех отрядах сразу, склоняя вожатых к участию в очередном турнире по шахматам или пинг-понгу, он вел достаточно уединенный образ жизни, закрытый от окружающих его белым «замком» - складом со спортинвентарем, где обычно жарилась картошка с грибами, хранились закрома Родины.
Насаженный на кукан спортивных мероприятий лагерь вздрогнул, когда Володя предстал на концерте вожатых «Волосатым Ухом», на празднике Нептуна «Кляузником». Еще удивительнее было, когда он прочел свои стихи, а потом запел на известный мотив свои собственные стихотворные сочинения.
Не обладая внешними данными Марлона Брандо или Алена Делона, Володя умел красиво ухаживать и искушать женщин. Это было продолжением его натуры, если хотите, его методического подхода к любому делу. Но прежде всего, была работа физрука и дети.
- Д-Дамаскин! Я т-тебе где сказал играть, в нападении? Т-т-так чего же ты в ворота встал? Прит-т-томился? Бегом в поле, и вратарские перчатки б-б-больше не трогай! – деловито распоряжался он на поле, пронося стопку свежевыстиранной спортивной формы из банно-прачечного комбината.
- С-с-сегодня в «Дружбу» идем играть, попробуй только гол не забить! Я вам устрою турпоход! Будет вам утро завтрашнего дня! – переводил он разговор на коммерческие рельсы, - Все с-с-сходят, кроме вашего отряда!
Озадаченный Андрюха Дамаскин, эмоциональный и невыдержаный, послушно снял перчатки, передав их товарищу по команде, и потрусил в центр поля. Внезапно, сделав спурт в сторону ворот, он поднял руку, показывая, что занял выгодное положение. Он умел много бегать и много забивать, но при этом бывал несдержан, за что товарищи иногда делали ему нахлобучку.
- Куда? Вот же я, открытый! Мне пас, мне! Не видишь что ли? Очки надень! – комментировал он свою активную жестикуляцию руками на все поле.
Сидящие на лавочках девочки, зная характер Андрюхи, только похохатывали над ним, не столько оценивая игру, сколько выплески его эмоций.
- Мне, мне давай! – снова голосил он на все поле, смещаясь на край, и в который раз мяч к нему не долетал, - Раззявы!
Любил Володя и сам на спортивной площадке покуражиться, будь то футбол или волейбол.
Длинный вожатый Саша Федотов, извиваясь, словно питон Каа, превратил свое тело, а главным образом ноги, в сплошные непрестанно передвигающиеся кольца, меж которыми, словно ядрышко в орешке, вертелся футбольный мяч. Голова с крупными зубами, находящаяся значительно выше, смотрела на это волнообразное вращение  сверху вниз, как на действие чужеродного тела.
- Наградил бог талантом – играть в футбол, а вот других не дал. Ну, так и за это спасибо – поговаривал он.
Любитель покуражиться с мячом, он чрезмерно увлекался, чем пользовался пронырливый Парамоня, отбирая мяч в подкате.
- Володь, ну что ты опять весь кайф мне обломал! – горячился Александр.
- А т-т-ты не з-з-заигрывайся! Вредно для здоровья! Будет тебе еще утро завтрашнего дня!  – парировал Володя, убегая с мячом.
Или на волейбольной площадке, когда начальник лагеря Сергей Семенович Пильняк,  закручивал свою убийственную подачу прогибом, Володя не ушел со своего места, пока не нашел способ как ее принять, а потом еще и глумился, забрасывая мяч ему, торопившемуся  занять свое место на площадке, за спину.

- В п-п-поход пойдем в К-к-крюково! К м-м-музею Веры Волошиной! – сказал физрук, подойдя к вожатому, отбивающемуся от пионеров, разбиравших на веранде корпуса туристическую амуницию, - На ч-ч-четыре дня пойдем! Готовьтесь тщательней!
Дорогу до Крюково мы знали наизусть! Сначала по дороге до Щербаков. Потом через поле мимо Дзержинца и в лес на Ястребово. Далее через березовую аллею и места, где стояла барская усадьба до поваленной ели, по которой можно переправиться на другую сторону речушки, бегущей вдоль леса.

Здесь же стояла молочная ферма, на которой детишек в пионерских галстуках с удовольствием поили свеженадоенным молоком.
А там уж и до «лесной школы» недалеко, от которой через поле виднелся сосновый лес, красиво поднимающийся по крутому берегу над речкой. Особо выделялась на фоне леса одна сосна, изогнутый ствол которой вертикально вырывался из кустарника и, поднявшись метров на семь-восемь, плавно переходил в горизонтальное положение, образуя полочку метра в три-четыре, а затем снова, почти вертикально, устремлялся в небо. Эдакая красота отливала янтарем коры на солнце, и была видна почти за два километра.
Путь нашего отряда лежал вокруг поля по дороге чрез деревню, через мост на подъем в лес, где располагалась еще одна «лесная школа» на футбольном поле которой, в лесочке,  нам и предстояло стать лагерем.
Знакомый маршрут не  значит неинтересный.
В раннем детстве к нам на поляну у деревни Ястребово не смогла пробиться санитарная машина с питанием и инвентарем, так что мы вынуждены были вернуться вечером того же дня голодные и раздосадованные.
В другой раз разразилась жуткая гроза и нас в полночь эвакуировали обратно в лагерь на машине вповалку с матрацами, палатками и котелками.
В этот раз вожатый Толмачини, про которого ходили слухи, что он повязан с кем-то из «небесной канцелярии» ответственным за погоду, дал нам клятвенные заверения, что погода будет «чистый мед», без дождей и катаклизмов.
Игра игрой, но погода действительно была прекрасна, так что даже шагавший впереди Парамоня, будучи самым мелким даже среди пионеров, бодро нес свой рюкзак, деловито показывая своим видом, кто главный в походе.
Действия пионеров, отточенные до автоматизма на турэстафетах, позволили быстро разбить лагерь, поставить палатки, запалить костер, согреть воду для обеда.
Девчонки успели по крутой тропе спуститься к реке, нарвать цветов на лугу и украсить наши обиталища венками полевых цветов.
Мальчишки отправились на разведку – где рыбу половить, где искупаться.
Неожиданно прозвучал сигнал на обед – Парамоня ударил черпаком по алюминиевому котелку:
- Х-х-харош ерундой заниматься! В-в-все на ужин! Будет вам еще утро завтрашнего дня!
Картошка с тушенкой, приготовленная на костре – что может быть вкуснее! И мы скребли алюминиевыми ложками по своим алюминиевым мискам, вычищая их дочиста.
Три дня разнузданной анархии вне основной территории пионерского лагеря, вдалеке от начальства и вожатых, «тихого часа» и сигнала «отбой» - это, скажу вам, настоящее счастье. И упускать хоть мгновение этого счастья, ни кто из нас не хотел.
- А что, Серега, не пойти ли посмотреть на сосну, что так смотрится с той стороны поля? – спросил я товарища, - Она где-то здесь должна быть, поблизости!
Сказано-сделано! И мы посеменили по тропинке к речке, крутя головами, что бы не пропустить тот шедевр, что так сказочно играл янтарными отблесками под лучами полуденного солнца.
Искать пришлось недолго. Побродив по склону, мы вышли к заветной изогнутой сосне, как раз под ее горизонтальную часть, что была у нас над головами на значительной высоте.
- Знаешь, Жень, вот бы забраться на нее, и посидеть, свесив ножки, полюбоваться закатом над лесом, над полем, - мечтательно сказал Серега.
- А что мешает? Разведку провели, объект обнаружили, теперь жди повода его использовать! – ответил я, выбираясь из кустов на берег речки.
Меж тем начало смеркаться. Парамоня опять звал к костру для приема пищи. В походе кушается легко и с удовольствием. Помыв тарелки, мы плавно перешли к вечерним забавам, погоняв в «слона», в «пятнашки», в «третий лишний», и угнездившись поудобнее у костра, мешали песни с рассказами и мечтами.   
- Слышишь, Жень,- потянул меня за рукав Серега, - Я знаю, как нам сосну использовать! Сейчас самое время!
Не тратя лишних слов, мы незаметно отползли от костра и направились в сторону реки.
- Полезли, - сказал Серега, подталкивая меня к сосне, - Нам как раз на тот самый изгиб надо!
- А шею не свернем? Темно кругом, да высота порядочная! – засомневался я.
- Не хочешь сам, так меня подсади! – парировал товарищ, пристраиваясь ко мне на плечи.
Короче говоря, через несколько минут мы с ним сидели на сосне, как хохлатки на насесте, любуясь нескошенным золотым хлебным полем, изгибом речушки, дальним лесом, откуда мы пришли, и круглым диском луны, напоминающим алюминиевый тазик, из которого Парамоня раскладывал такую вкусную картошку по нашим  мискам.
Звуков из нашего лагеря, расположенного значительно выше за леском слышно не было, и только крик ночной птицы за спиной, да одинокий писк комара над ухом нарушали эту сказочную тишину.
- Так что ты говорил об использовании? – обратился я к товарищу, - Зачем на сосну-то полезли?
- А ты сам не чувствуешь, что ли? Как там у ослика Иа – «входит- выходит… замечательно выходит». Картошечка готова эвакуироваться, и мы не будем ей мешать! – словно приговор произнес Серега, - Я все взял, так что не волнуйся. Внизу кусты, так что, не все ли равно, под какими из них останутся наши следы?
Действительно, товарищ мой продумал все заранее. И не только продумал, но и подвел меня к этому решению, вполне логичному и физиологически оправданному.
И вот две розовые попы, свесившись со ствола сосны, бомбардировали крутой склон, ведущий к реке с высоты нескольких метров, любуясь замечательным видом, напоминающим картину Архипа Куинджи «Ночь над Днепром». Конечно, в голове, отключенной от школьной программы по литературе, в тот миг не могли всплыть слова великого Н.В.Гоголя из «Мертвых душ»: «Равнодушно не мог выстоять на балконе никакой гость и посетитель. От изумленья у него захватывало в груди дух, и он только вскрикивал: «Господи, как здесь просторно!» Без конца, без пределов открывались пространства», - но чувство захлестнувшего душу восторга, безусловно, присутствовало в двух пацанах старшего пионерского возраста.
Поделив по-братски остатки бумажного рулона, завершив начатое, мальчишки молча спустились на землю.
Как-то неожиданно под ноги подвернулась тропинка, уводящая вверх к лагерю. Для одного дня эмоций было предостаточно и ребята, разойдясь по палаткам, мирно отошли ко сну.
- Будет вам еще утро завтрашнего дня! – всплыли в голове слова Парамони, и сознание провалилось в темноту.
Утро началось, словно на картине И.Шишкина «Утро в лесу» - четверо медведей ревели и махали лапами, словно оправдывались, что попадали с упавшего дерева, не сумев удержаться своими тяжелыми лапами с огромными когтями. Перед ними стоял не богатырского вида Парамоня с топором в руке и уговаривал успокоиться.
- Вам это даром не пройдет! Мы здесь каждый день ходим купаться, а вы всю дорогу загадили! – кричал самый большой медведь Михайло Иваныч.
- Мыслимое ли дело – не только на дорогу, но и до самой верхушки елок свои бумажки понавесили. Вам что, Новый год отмечать вздумалось? – вопила Настасья Петровна.
- Даже я в новых сандалетах вляпался! – дополнил Мишутка, театрально вытирая ногу в коричневом сандалете о траву.
Ситуация обострялась. Медведи грозились привести  всю свою стаю из деревни, что бы учинить судилище и выявить виновных. В противном случае, вся ответственность возлагалась на взрослых, которые признавались темнокожими и которым светил суд Линча в его алабамской версии.
- У-у-успокойтесь! – в сотый раз пытался вставить свое слово Парамоня, - Не-не-не надо так волноваться!
То ли отпугивая надоедливых комаров, то ли демонстрируя свою готовность использовать топор в руке в качестве оружия,  физрук сохранял видимость спокойствия, и призывал медведей к тому же.
- В-в-вы спокойно идите домой, а через два часа, когда мы позавтракаем, приходите. Мы все уберем, во всем разберемся, а с вашими ребятами наши сыграют в футбол. А-а-а если вам что-то не понравится, мы сами уйдем с этого места. Будет вам утро завтрашнего дня!
Из палаток уже выбралось достаточно народа, чтобы численное  превосходство стало очевидным. Подтянулись другие взрослые.
Медведи, понимая, что дальнейшее пребывание становится опасным, ретировались, обещая вернуться с подмогой.
- Я-я-я не спрашиваю, к-к-кто и когда умудрился нарядить елочки использованной т-т-туалетной бумагой, но пока готовится завтрак, что бы тропинка и подходы к ней были убраны, - сказал Парамоня, и всадил топор в пенек со всей силы, глядя как силуэты медведей растворяются в лесу.
Не сговариваясь, мы с Серегой побежали к тропинке. Украшение леса, изогнутая сосна, в своем горизонтальном варианте проходила как раз над тропинкой, а растущие слева и справа елочки, словно центральный пролет триумфальной арки Константина были украшены почти до самого верха нашими «конфетти» из туалетной бумаги.
Срезав пару кустов орешника, мы, наверное, около получаса занимались санацией и дефекацией территории, после чего искупались и позавтракали.
Появившиеся вскоре медведи действительно привели с собой изрядное количество народа, так что на футбольном поле играли полные составы команд. Парамоня вызвался судить матч.
Незадействованные в игре, активно болели за всех сразу. Отдельная группа произвела инспекционную проверку на месте и, оставшись удовлетворенной, присоединилась к болельщикам.  Наши девчонки подарили полевые цветы всем участникам матча.         
- А что, - спросил после матча, в котором удача улыбнулась нашей команде, большой медведь, закрывая физрука своим мощным телом, - Вы нашли тех, кто это сделал?
- А-а-а я и не искал! Кто сделал, тот и убрал – у нас так принято! – ответил физрук, пожимая ему лапу двумя руками сразу.

Следующее утро началось как и первое, только в этот раз нас атаковали коровы. Они были повсюду – между палаток, у костра, под навесом с продуктами. Они ходили и минировали лагерь своими плюшками. Местный пастух выгнал стадо прямо на наш лагерь. Может не знал о нашем пребывании, а может просто в отместку за проигранный вчерашний матч по футболу.
С коровами мы как-то справились, а вот уборка территории у нас в этот день затянулась.
- Знаешь , Жень, все же хорошо, что коровы не летают! – сказал мне Серега.
- И не лазают по деревьям! – согласился я.

Возвращение из похода всегда отмечается в лагере общим построением по тревоге и театрализованным входом походников на центральную линейку. Начальник похода рапортует о возвращении из похода, а участники разыгрывают юмористические сценки и поют куплеты или частушки о происшествиях.
В этот раз бездыханное тело Парамони, покоящееся в спальном мешке внесли на импровизированных носилках и положили на кафель около флагштока. Начальнику лагеря объявили о безвременной кончине физрука, павшего в неравной битве с медведями на футбольном поле. Боевой топор, с лезвия которого капала кровь поверженных врагов, внесли и положили рядом.
Улыбающийся начальник лагеря, принявший условия общей игры, приказал внести подносы с «живой водой» для всех участников похода. Тут же со стороны столовой появились две женщины с подносами, на которых стояли кружки с компотом. А для павшего в славной битве физрука, он приказал принести целое ведро.
Стоящий рядом врач лагеря, недавно приобщившийся к работе в пионерском лагере, которого все называли за глаза Пилюлькиным, широко улыбался глядя на все это действо, поправляя белый халат, на кармане которого гордо красовалась натрафареченная надпись: «Клизматрон».
- Ну что, походнички, поправим ваши утраченные силы «живительной водицей»? – бодро произнес начальник лагеря, и тетеньки в белых халатах раздали нам по кружке компота.
- А что же будем делать с начальником похода? Пожалуй, кружкой нам его не оживить! – продолжал он общую игру, - А принесите-ка нам медвежью порцию! – хохотнул в микрофон начальник.
Тотчас кружковод с ведром полным воды прибежал на линейку и застыл в готовности действовать.
- Если медицина не возражает, то мы испытаем наше средство для воскрешения начальника похода, - и он показал говорящим жестом в сторону лежащего Парамони.
- Медицина не возражает! – отозвался Пилюлькин неожиданно высоким голосом, едва сдерживая улыбку.
Начальник лагеря, предвкушая, что народная забава «воскрешение из мертвых», примененная к физруку, позабавит пацанву на линейке, выразительно посмотрел на кружковода и махнул рукой.
Лить воду можно по-всякому. Можно выплеснуть содержимое одним движением из ведра. Мощный гидравлический удар направленный по касательной,  в этом случае, может сдвинуть лежащего с места.
Можно  имитировать «хляби небесные», направив воду не вниз, а вверх, как бы выбросив ее из ведра, предоставив собраться в облачко и обрушиться вниз одной волной. При этом воскрешаемого гидравлическая волна вдавит в землю, пытаясь расплющить.
Кружковод видимо не знал всех этих хитросплетений. Он подошел и начал лить воду прямо на лицо Парамони. Несильная, но уверенная струя методично била прямо в рот и нос физрука, отчего тот сначала начал отплевываться, отфыркиваться, а потом глотать воздух и захлебываться. Руки, спрятанные в спальный мешок, не позволяли ему освободиться или закрыться от воды.
Весь лагерь смеялся и веселился, наблюдая за происходящим, и только врач Пилюлькин, как-то изменился в лице и бросился на выручку Парамоне, харкающие звуки которого становились глуше и слабее.
Закрыв его своим телом от воды, которую с иезуитской улыбкой на лице продолжал лить кружковод, он громко крикнул:
- Достаточно! Лекарства нужно давать в меру! А то наш физрук от обилия «живой воды» утонуть может.
Начальник распустил лагерь работать по отрядным планам, походники пошли в душ и переодеваться, и только врач Пилюлькин, похлопывая Парамоню по спине, ждал на линейке, когда тот, наконец, окончательно оживет, продышится и сможет говорить.
Но, как говорится, кому суждено сгореть заживо, тот не утонет!

Когда у Володи врачи выявили тяжелое заболевание, он не отчаялся, а стал бороться с ним теми способами, которые знал, а именно, физкультурой. Каждый день он проходил, пробегал, проезжал на лыжах, велосипеде не менее 100 км.
Не забывая свою профессию, он сделал разводку в своем доме на своем этаже по прогрессивной технологии,  помог Анне с электрической проводкой на даче.
Когда вожатые собрались на первый слет в 2006 году на центральной линейке разрушенного лагеря «Звездочка», он приехал на него на велосипеде и всю ночь вспоминал лучшие годы, проведенные в лагере.
Скоро его не стало. В простеньком кафе в Красностуденческом проезде собрались родные и друзья проводить его в последний путь. Пришло больше народа, чем предполагалось, поэтому «лагерные» расположились за отдельными столиками за свой счет. Общая атмосфера траура давила собравшихся.
Пропустив, не чокаясь по первой, вожатые настроили стоявший в кафе телевизор и запустили фильм, сделанный о Володе Парамошине, смонтированный из его фотографий, спетых арий в вожатских спектаклях, стихов и рассказов.
Память о человеке всегда концентрируется на его добрых делах и поступках, на веселых историях, смешных приключениях, поэтому за столами вожатых стало шумно. Не мог допустить всегда оптимистичный Парамоня, что б прощание с ним прошло уныло.
- Что вы себе позволяете? Здесь с человеком прощаются! – возмутились было родные и близкие на шумные проявления вожатых, но подойдя по ближе, попросили поставить фильм снова. Лица их расправились, на губах заиграли улыбки.
С экрана на них смотрел Володя. Закончилась его песня физрука, и прозвучали слова: «Я понимаю ваши трудности. Вчера у вас были танцы, а впереди  утро завтрашнего дня…»



Каждый выбирает по себе –
женщину, религию, дорогу…

Конечно, пионерский лагерь «Звездочка»  был и до меня, был и после меня.  Воспоминая о нем,  можно что-то несколько приукрасить, на чем-то сделать акцент,  но нельзя передергивать  базовые факты, ключевые события и, безусловно, нельзя умолчать о наиболее ярких личностях, оказавших существенное влияние на  жизнь лагеря, на его дух, на ту ауру, которая помогала  детишкам, приехавшим сюда на лето,  построить свою собственную систему координат восприятия жизни, определения своего места в ней и внутренних законов, по которым многие из нас прожили всю жизнь. Ни школа, ни пионерско-комсомольская жизнь не оказывали такого влияния на формирование личности молодежи, как улица и двор в период школьного учебного года и пионерский лагерь летом.

- Нет, молодой человек, - сказал строгий преподаватель театрального института, убеленный сединами и многочисленными регалиями заслуженного и народного формата за свое актерское мастерство, - К сожалению, театр – это не для Вас! Ступайте-ка, батенька, на завод!
Это был приговор! Это был конец самых радужных планов и смелых начинаний! Совершенно неправильный, нелогичный и нечестный!
Каждый выбирает по себе… И в этот раз, возможно выбор был неверный!
В московской школе номер 1158, окруженной фруктовым садом с развесистыми яблонями, что фасадом выходила на проходную Института Тепловых Процессов, чернявого сухого мальчишку с горящими глазами знали как любимчика преподавателя литературы и русского языка. Не сильно блистая по прочим дисциплинам, этот парень преображался, когда речь заходила о поэзии. Он мог самозабвенно зачитываться до рассвета, по многу раз повторяя в себе запоминающиеся рифмованные фразы, видя за ними не просто стишок, который рассказывают стоя на табурете в белых гольфах, шортиках и рубашке с пестрым галстучком. Он видел в них другую речь, почти песню, которая текла по его внутренним жилам и, резонируя в голове, отдавалась в сердце.
Частенько он просто переписывал понравившиеся стихи в тетрадку в клетку за 44 копейки с клеенчатым переплетом. Потом стали появляться и собственные мысли, тоже зарифмованные по размеру стихов Сергея Есенина и Марины Цветаевой.
В школе было поголовное увлечение театром, и старшеклассники ставили спектакли по собственным сценариям. В труппе было немало талантливых актеров. Некоторые впоследствии стали профессиональными актерами. Некоторые не стали. Одним из них был Александр Панченко, который мог один сыграть без слов на сцене целый спектакль, как пользовавшийся сумасшедшей популярностью в 60-х годах во Франции Марсель Марсо – мим с белым лицом, клоун Бип, сделавший своего создателя всемирно известным. Вот и молодое дарование с горящими глазами, хоть и не блиставшее в спектаклях, но читавшее стихи на сцене так, что присутствующие переставали дышать, тянулось на сцену. После школы вопрос с выбором профессии перед ним не стоял. Только на сцену! Только в театр! И вот…
НИИ ТП, был ключевым предприятием района. Значительная часть людей, проживающих между городом Химки и станцией метро Войковская, работали здесь, производя сверхсекретные ракеты для обороны страны. Научно-исследовательский институт тепловых процессов - фамилия Сергея была практически созвучна с этим названием, так что раздумывать он не стал.
Проживая с мамой на Лихачевке, Сергею что до школы, что до места работы, куда он устроился, было только дорогу перейти.
К тому же появилась возможность стать вожатым в пионерском лагере, куда он ездил пионером все свое детство.
В общем, жизнь как жизнь – было школа-лагерь, стало работа-лагерь. Нет, был еще незабвенный Московский авиационный институт, куда он поступил, но учеба как-то не задалась, и диплом он получил, потратив на учебу почти два срока.

- Полковник, минуточку! Подождите внизу! – прозвучало из открытого окна вожатской третьего корпуса над головой крепенького  пионера, отпустившего вольную фразу в разговоре с товарищем, - Будьте любезны, получите «под штангу»!
Уже через мгновение с высокого крыльца деревянного корпуса спустилась сухая жилистая фигура вожатого в синих тренировочных трусах и  сандалетах на босу ногу. Отработанным движением сандалет соскользнул с ноги, которая практически без размаха хлестко припечаталась к ягодицам пионера, обозначив смачным шлепком, что экзекуция произведена.
- Ой, блин! – охнул пионер, потирая ушибленное место.
- Хотите еще, Полковник? – спросил вожатый.
- Да нет, это я оговорился! Вырвалось нечаянно! – торопливо оправдываясь, ретировался пионер.
В отношениях с пионерами у Сергея особых проблем не было – сам был таким, росли в одних и тех же дворах, учились в тех же школах, ездили в тот же самый лагерь. К тому же, в пионерах теперь ходили младшие братья и сестра его школьных товарищей и родственников. Однако, ко всем нужен подход!

- Нет, пацаны, а что мы нанялись, что ли, тут у столовой территорию мести? У всех завтрак прошел, бумажки собрал и гоняй себе в пинг-понг! Айда, отсюда! – и веселая ватага, побросав веники из березовых веток, разбежалась в разные стороны.
Проверяя территорию, Сергей увидел, что вокруг столовой не подметено, веники брошены, народ разбежался. Он взял веник и стал подметать. Один за всех. А что делать, это же его пионеры и территория его отряда.
- А где Типа, пацаны? – спросил у скачущих вокруг теннисного стола пионеров командир отряда.
- А он за нас у столовки убирается! – как-то весело отозвался один из играющих, пробегая за столом, норовя отбить улетающий шарик, - Мы бросили уборку, а он пошел проверять. Вот сам теперь и убирается!
- Тогда я к нему пошел! – сказал командир и вышел с веранды.
Между стендами с яркими заголовками: «Распорядок дня», «Меню» и прочими составляющими информационного панно пионерского лагеря – монотонно помахивая веником, маячила фигура вожатого, выгребающего мусор. Командир подошел, взял веник и встал рядом. Они  молча продолжали процесс очищения, пока не прибежало еще несколько человек, как всегда все те же: Макаров, Зориков, Исаев, Панченко…
- Ладно, пора закругляться! – сказал вожатый, убирая веник в металлический зеленый шкаф.
И так было всегда, - ни истерик, ни ругани – просто брал, и начинал все делать сам. Ничего не надо было объяснять – его пионеры вставали рядом. Пионерский огород вскопать, в поход собраться, в волейбол сразиться – делай как я! И ни каких слов. Почти никаких, кроме поэзии.

Ночь. Палата мальчиков. Страшные истории про кровавый след, про подземелье ведьм, про вурдалаков с упырями, навязшие в зубах. А тут!
-  Бузина цельный сад залила!
   Бузина зелена, зелена,
   Зеленее, чем плесень на чане!
   Зелена, значит, лето в начале!
   Синева — до скончания дней!
   Бузина моих глаз зеленей!
   Боже мой! Какие упыри, какие вурдалаки?
- Сереж, это кто? Есенин? – спросил из дальнего угла проснувшийся голос.
- Нет, это Цветаева! Есенина мы к вечеру поэзии будем учить, если захотите! – ответил вожатый. А потом я познакомлю вас с творчеством Федерико Гарсия Лорки и, если захотите, Николая Рубцова и Давида Самойлова.

Основной принцип: Как аукнется, так и откликнется! – Сергей усвоил еще в детстве. Ему верили мальчишки, а он верил им.
Это он придумал «пятое питание» и таскал после отбоя растущим недорослям в тазиках остатки с ужина – хлеб, котлеты, макароны. А когда вошел во вкус, построил теплицы и таскал на кухню огурцы, помидоры и зелень ведрами.
Это он до хрипоты болел за своих пацанов на волейбольной площадке, наворачивая круги словно хищник, загнанный в клетку, и словно фантом или призрак постоянно шипел за спиной: «Не спать! Легли на землю – отобрали подачу!» - стараясь подбодрить, настроить на победу.
Это он ставил для пионеров в тихий час на убитом проигрывателе «Аккорд» виниловую пластинку с произведениями Равеля.
Это он шел к начальству и просил невозможное – поход для старших отрядов на четыре дня, разрешения на продление времени дискотеки до часу ночи, олимпиаду семи лагерей…
Это он заключал пари с пионерами и выполнял обязательства при проигрыше, таскал бревна для пионерского костра и играл в «слона».
Это при нем вожатые не знали других тем после отбоя, кроме как за «пионЭрскую тЭматику». Другой темы в лагере не существовало вообще! Только пионеры! Только их жизнь, а точнее, вся жизнь в лагере повернутая для пионеров!
Это он сам горел и сумел собрать вокруг себя таких же людей, способных с полной самоотдачей посвятить себя работе с детьми: Сергей Федосеев, Андрей Архипов, Нина Шашкова, Наталья Желнова… Да сколько их, ночи напролет споривших до одури за задернутыми шторами клуба!
Даже удивительно, как гармонично в доминирующей пионерской теме могли существовать жизнь хоздвора, жизнь персонала, кружководов, не конфликтуя, но дополняя и вливаясь в нее.
Он сумел настроить все в лагере так, что это звучало единым организмом, единым инструментом, наполняя пространство между корабельными соснами за бассейном «Бучилло» и костровой поляной музыкой, которую было невозможно исполнять или слушать – в ней надо было жить!
И какую часть этой жизни ни возьми, в какое время не передвинь – установленные в «Звездочке» законы и традиции обнаруживались и проявляли себя во всей красе, громко и без робости заявляя: Это «Звездочка», и ловить вам, господа, тут нечего!

- Жека! Бери гитару и пойдем! – запыхавшись от быстрой ходьбы, сказал Мамонт, прислонившись к входному косяку двери моей московской квартиры. Вообще-то это было не то чтобы неожиданно, это было невозможно! Уже как бы и не лето вообще!
Андрей ни когда у меня дома не бывал, адреса моего не знал. Тем более он не мог знать, что я только что, буквально пять минут назад, вернулся из института, где учился, и собираюсь убегать из дома по делам. И вот, на тебе – «мамочка, жутчайший случай»! – как сказали бы в «Звездочке».
- Андрюша, что случилось? Поясни! – отбиваясь от товарища, тащившего меня за руку, и поправляя чехол с гитарой, сказал я.
Хотелось сориентироваться в ситуации и понять, куда летим!
Проходя по тропинке за детским садом, над крутым берегом речки Лихоборки,  мы перебрались по мостику над водопадами на другую сторону, там, где прежде были бескрайние болота, протянувшиеся от затона Северного речного вокзала до Головинских прудов и дальше до платформы Моссельмаш.
Теперь, там где прошло мое детство на заимках в камышах, где гоняли мотоциклы с открытыми колясками, построили новые многоэтажные дома, некоторые из которых были кооперативными, то есть, квартиры в них продавались  за деньги. Вот в один из таких домов и тащил меня Андрюша.
- Жека, - нашептывал он мне на ухо, немного запыхавшись, немного волнуясь, - Типа женится! Со стороны жены будут друзья, с кем она училась в МАИ, ну и Типа просил, чтобы я тебя нашел. 
Так вот в чем дело! «Звездочка» форева!
Мы вошли в подъезд дома, целый подъезд которого почти год не заселялся, поскольку просел, построенный на самом гнилом месте болота, где ловили карасей сетями, и было самое глубокое место. Место осушили, грунт подсыпали, трещины на стенах подлатали. И вот,  в однокомнатной квартире своих друзей, купленной им родителями,  решили сыграть свою свадьбу наш старший вожатый Типа и наша же вожатая «чебурашек» Вера, выпускница этого престижного инженерного института.
Нет, скажем прямо, ребята из МАИ всегда были правильными – трудяги, невыпендрежники, с выдумкой и повернутые на шутках. Но и мы, из «Звездочки», тоже кое-чего стоили.
Короче, свадьба превратилась в братание двух стихий, но сначала!

- Дорогая Верочка! Мы, твои друзья, глубоко сожалеем о безвременной утрате, постигшей наш коллектив. Сколько заваленных сессий, сколько походов, сколько спетых песен мы были вместе  и вот, мы вынуждены отдать тебя в чужие руки. Расставаясь, мы хотели бы излить всю грусть и печаль этого момента в нашей песне.
И, далее, подвижный молодой человек рванул струны на гитаре так, что колки закрутились в разные стороны.
- Мне бы ветер, мне бы качку -
  Ла-ла-ла-ла!
  Синеглазую рыбачку -
  Ла-ла-ла-ла!
  Получилось хорошо!
Песенка Берковского и Сухарева так залихватски прозвучала в исполнении ребят и девчонок, что было понятно – ребята не один котелок прожгли за пением авторских песен. Отложив гитару, парень посмотрел на нас сверху вниз, как бы говоря: «Ну, что, мягкие игрушки, видали, как надо! Что имеете сказать в ответ?»
Ну, нам-то два раза повторять не надо! Вот только певунов нас двое – я и Мамонт! Но и это уже сила! Выступать на поле авторской песни было бы неправильно, и мы с Мамонтом, взяв за базу репертуар пионерского лагеря,  заголосили: «Мой дедушка разбойник, разбойник, разбойник!»
- Дима, уймись! Это же «Звездочка»! Их победить нельзя, можно только подружиться! – хохотала невеста, укоряя раскрасневшегося маиста-гитариста. Довольный Типа ухмылялся в усы, раскидывая в стороны руки-веточки, поясняя, что «Звездочка» - это не пустышка, а бренд!
Короче, не скажу за свадьбу, а вот песен мы в тот вечер напелись изрядно! Кто-то из участников того соревнования стал выступать под брендом «Барды России», а кто-то «Государственные лотереи», но, как написал известный бард Юрий Левитанский: «Каждый выбирает по себе – женщину, религию, дорогу…»
Среди старших вожатых Типа не был похож ни на кого.
Не было в нем брутальности  Юры Булашкина, которого районное руководство, отвечавшее за идейно-воспитательную работу, считало продолжателем традиций А.Макаренко.
Не было упертости и методичности Саши Юрзина, педанта и аккуратиста.
Типа  был другой, с косматыми черными патлами, горящим взглядом лермонтовского демона, размашистыми движениями и сандалетах на босу ногу. Немножко фрондер, немножко анархист, немножко романтик, но всегда твердо верящий в то, что делает, заводящий себя самого и всех, кто был рядом, подчиняя одной цели, одной идее. Он бросался вперед, и огонь возникал сам по себе. Он прыгал со скалы, и вслед прыгали, идущие следом.
Жизнь меняется и меняет нас. Каждый выбирает по себе – женщину, религию, дорогу…




Где намазано медом?

- Да что у тебя там, в «Звездочке», медом намазано! -  корила меня мама, -  Другие не знают, как домой убежать, а ты как из дома!
А мне и вправду в «Звездочке» медом намазано. Куда ни взгляни – везде чистый мед! В кружке модели делать – здорово! На площадке в волейбол рубиться – великолепно! С малышней песни под гитару разучивать – блеск! С пионерами на костер или дискотеку – да лучше не придумаешь!
Чем бы ты ни занимался, в чем бы ни участвовал, повсюду возникает чувство, что у детей и взрослых словно открываются потаенные  закрома, где спрятанное от всех хранится самое хорошее, самое доброе в человеке. И вот  именно сейчас, словно по команде: «Сизам, откройся!» - эти закрома выпускают свое содержимое наружу.
Прирос я к «Звездочке»  своей сущностью, позвоночником, как черепаха Тортилла к панцирю, и ни что меня оторвать от него не могло. Да и не только я один такой, почти все, кто прижился в этом уголке подмосковного леса, не мыслили себе лето иначе, чем в пионерском лагере, будь ты хоть вожатым, хоть пионером.
Вожатая старшего отряда Наташа Осипенко была девушкой красивой. Девчонки отряда, глядя на ее стать, по-хорошему завидовали, как завидуют начавшие оперяться «гадкие утята», глядя на взрослых лебедей. Приехав в лагерь в первый раз, она изрядно натерпелась от «бывалых» пионеров, но найдя с ними общий язык и интересы, сумела стать любимой вожатой, за которой готовы были идти и в поход, и на костер.
Наталья тоже старалась, вливаясь в общую игру, стараясь привнести в нее и свою лепту.  Сначала, она пригласила в лагерь своего мужа, бывшего маишника, который со своей бригадой шабашил где-то неподалеку в районе. Ребята приехали со своей аппаратурой  и честно отыграли танцы.
После очередной летней компании, Наталья пригласила свой отряд к себе домой, накрыв стол, накупив вкусностей и лимонада.
- Здравствуйте, а Алену можно? – я стоял перед дверным проемом, в который высунула голову немножко испуганная женщина.
- Здравствуйте, а вы надолго? Где Алену вечером встретить? Все же темно будет? – начала она с вопросов.
- Мама! Я сама приеду, не надо меня встречать! – раздалось из глубины квартиры, и в проеме появилась Алена, на ходу одевая курточку, - Все, пока! – и, не дав матери высказать какие-либо опасения или задать новые вопросы, проворно выскочила на лестничную клетку, одновременно пытаясь закрыть дверь.
- Но, Алена, мам же должна знать! – послышались обиженные нотки из-за двери.
- Не волнуйтесь, - сказал я уже на ходу, увлекаемый девчонкой, бегущей по ступеням подъезда вниз, - Где взял, туда и верну!
Так получилось, что мы с Аленой были из одного района. Вот так, недавно были в соседних отрядах пионерами, а теперь я вожатый.
У Натальи дома все было уже в боевой готовности. Пионеры съезжались с разных концов города. На стол выставлялись традиционные салатики, пирожки и пирожные, сладости и фрукты.
Наталья металась из комнаты на кухню, возвращаясь с новыми блюдами и тарелками, а из-за ее спины нередко выглядывали взрослые люди, как оказалось позднее, родители ее мужа. Им было интересно, что же такое может быть в пионерском лагере, что вожатые ни как не расстанутся со своими подопечными даже в октябре.
А нам-то, площадка для сбора не важна, важна компания! А дальше, по заведенному в лагере сценарию – мальчики двигают стулья и налаживают музыку на том самом, купленном на заработанные деньги музыкальном центре «Эстония», девочки накрывают стол. Развлекательная программа согласно полученным от каждого фантам, так что, будь любезен, но выступление обеспечь! Не тусовка  -  чистый мед!
Все как в лагере, но что-то не так!
- Слушай, Наталья, - обратился я к хозяйке, пока пионеры танцевали в кружок, - Вот все вроде как в «Звездочке», но что-то не так! А что – не могу понять!
- Знаешь, Жень, просто в лагере они по статусу были еще детьми, а сегодня они уже молодые юноши и девушки, - сказала вожатая, - Смотри, вон как девчонки накрасились. Они из туалета сорок минут выйти не могли – все марафет наводили! Я им свою косметику одолжила. Да и смотрят они по другому!
В темноте коридора стояли два пожилых человека и смотрели, из своей жизни как веселилась и становилась на крыло жизнь новая. Ее не надо было одергивать, не надо подстегивать – она все знала и делала сама. Сама себя развлекала, сама кормила, сама знала в кого влюбляться и когда уходить.
- Ну, что, девушка, - проводив Алену до подъезда, сказал я, - Где положил, туда и возвращаю! Целоваться будем?
- Будем! – немедленно ответила девчонка, и подставила щеку.
От неловкого движения лицо девчонки загорелось, да и мои уши запылали так, что хотелось растереть их снегом.
Дверь на лестничной клетке открылась и женский голос спросил:
- Алена, это ты?
- Я, мама! – и быстрые ножки побежали по ступеням.
Дождавшись, пока хлопнула дверь, я вышел из подъезда и подумал:
- Да медом намазано  не только в «Звездочке». В ней медом каждый человек перемазан с ног до головы, потому что, как пчела, этот самый мед и производит.





«Французский розлив»

Взрослая жизнь, такая долгожданная, хоть и оправдала надежды вцелом, однако  новая работа,  отпуск по графику, прочие обстоятельства, препятствующие выезду в лагерь, лишили  многих из нас  возможности получить ту жизненную энергию, что дарил лагерь. Теперь-то вспоминались слова вожатых и кружководов:
- Нас с работы не отпускают! А мы в свой отпуск поедем в лагерь!
Пришло такое время и к нам.
С сыном вожатой Тамары Сашкой мы жили в одном подъезде – он на самом верхнем, а я на самом нижнем этаже. Частенько забегали друг к другу в гости, частенько выбирались за город на турслеты, на байдарках прокатиться, на Грушинский фестиваль рвануть. Был у нас эдакий мини туристический куст. Естественно, в основе лежала «Звездочка», поэтому и Димочка Толкачев зачастую присоединялся, оставив свой масложирокомбинат. Зато вопрос с маркерами у нас не стоял – Димочка всегда таскал с собой пачку этикеток – «Маргарин особый», так что  в подмосковном лесу мы безошибочно находили друг друга по столь отличительным отметкам.
- Ну что, Жень, а не рвануть ли нам в «Звездочку»? А то что-то под ложечкой посасывает – заходя в мою девятиметровку на первом этаже спросил Сашка, - «Лоси» в эти выходные что-то не идут, «Доктор Хайдер» куда-то запропал, «Леопольд»* со своими цыпами с Первого часового завода тоже пасуют… ( *- название туристических кустов и аватары некоторых около туристических лидеров).
У меня играл магнитофон. Акустические колонки С-90 выдавали положенные децибелы. Хрипатый голос Аркаши Северного рассуждал о вишнях в саду у дяди Вани, а потом вступила гармонь, лихо расплескивая игривые ноты не совсем приличных, и весьма откровенных частушек.
- Начинаем представленье, начинаем песни петь! – неслось из колонок.
- А что слышно про «Звездочку»? Какие планы? – поинтересовался я, снимая цивильный костюм с галстуком и облачаясь в повседневную одежду, - Надо же как-то подготовиться!
- А что готовиться, поехали! На месте разберемся! У них вроде как «День здоровья»  должен проходить! Можем эту темку и поднять! Да вот хоть на мотив твоих частушек! – рассуждал Сашка, тыкая пальцем от нечего делать в кнопки пишущей машинки «Ундервуд» и ухмыляясь от острого языка повествователя житейских ситуаций, - Ты кассету-то прихвати! Сами потешимся и народ повеселим!
- Ладно. Через сорок минут у подъезда! – сказал я, прикинув время на сборы.
А чего собираться? Шмотник* (рюкзак), гитара, спальник и примус с дежурным пайком – крупа, тушенка, суповой пакетик. Дополнительно конечно же гостинцы для вожатской публики в установленной для «пионерской тэматики» таре с надписью «Столичная».
Короче, через час мы уже вталкивались в двери можайской электрички.
     Извечно переполненные вагоны пригородных поездов в пятницу вечером. Люди, возвращающиеся в область с работы. Дачники, груженные, как контрабандисты, словно в последний раз отправившиеся на родимые шесть соток. Туристы, убегающие от благ цивилизации в мир дыма, песен и романтики. И вот еще ко всей этой разномастной публике примазались мы с Сашкой, разместившись в тамбуре.
Где-то за Одинцово народ стал рассасываться, и мы прошли в вагон.
- Давай что ли, забуздякаем сценарий на «День здоровья»? – сказал Сашка, переворачивая гитару струнами вниз, что бы было удобней писать на ровной поверхности, и доставая блокнот с ручкой, - Итак…
В душном вагоне атмосфера не располагала к творчеству. Мы что-то набалтывали на тему здоровья, чистки зубов, банного дня и горячей воды, но тема не хотела вот такого лобового вторжения и всячески уворачивалась, словно ящерка, застигнутая врасплох на горячем камне, из цепких пальцев юного любителя природы с повязкой «Зеленый патруль» на руке. И каждый раз, вроде бы нащупав интересную тему, мы оставались с хвостиком в руках, не сумев развить тему до нужного формата.
За Голицыно дышать стало легче. Стало значительно просторнее. Исчезли нервозность и суета большого города и его населения. За окном потянулись поля с колосящимся хлебом. Пейзаж все чаще ограничивался лесом, пока тот не стал единственной картинкой за окном.
- Да ладно, Сань, не пыжься! Возьмем известную песенку, переделаем слова и вперед! – подбадривал я товарища, - Хочешь «Тили-тили, трали-вали…» или какую другую.
Но все же муза снизошла до наших молитв где то в районе платформы  Тучково, и тексты сами посыпались мелким почерком по листочкам в клеточку, словно на небе открылись створки, и через них на нас снизошло благословение.
Бодрый шаг через поля до лагеря уже был потрачен на заучивание нетленных шедевров, так что на подходе к лагерю, мы были готовы выступать хоть прямо с марша.
На мостике через речку Капаньку встретились женщины с хоздвора.
- О, артисты вернулись! Небось,  чего–нибудь опять удумали? А то без вас как-то скучно! – услышали мы в свой адрес.
- Да уж, отчубучим, что Бог послал! – отшутились мы, улыбаясь так, что все тридцать два положенных зуба были представлены на обозрение как в кабинете стоматолога.
Горячее дыхание раскрасневшихся от бодрого шага жеребцов, животная сила и позитив, следующие за нами шлейфом,  …
Старшего вожатого мы нашли у клуба, контролирующего развод отрядов после фильма по корпусам.
- Что, заскучали в Москве? А нам вы как раз кстати – завтра «День здоровья» надо провести, - сказал он задумчиво, словно про давно запланированную, но до сих пор невыполненную работу. И забыть про нее нельзя, и делать не хочется.
- Вот и славно! А мы тут кое–что на эту тему придумали – с песнями, с плясками! – ответили мы, словно двое из ларца, улыбаясь во все лицо.
- Ну, хорошо! Располагайтесь в клубе на сцене. Матрацы в гримерках, одеяла в первом отряде после похода сушатся. А завтра с утречка и займетесь! – и он пошагал своей размашистой походкой по ведомым только одному ему заботам.
Побросав вещи, мы привычно соорудили себе лежбище на сцене и, как водилось издавна, накрыли поляну, дабы забегающие на огонек вожатые не сочли нас дурно воспитанными невеждами, коим незнакомы законы гостеприимства.
- Во, Жень, смотри что я надыбал! – восторженно сказал Сашка, затаскивая магнитофон на сцену и подключая его в электрическую розетку, - Давай свою кассету, самое время оттянуться!
Он, не раздумывая, сам залез в рюкзак и вытащил оттуда бобину с магнитофонной пленкой.
Приладив ее на место, включил «Пуск» и начал вертеть ручками звука и тембра, подбирая лучшее звучание для трескучего и потертого трека.
Я же раскладывал колбаску, сырок, резал овощи и ломал лепешку армянского лаваша.
В пустом темном зале киноконцертного зала «Лесная тишина» вполне явственно и четко разнесся голос Юрия Никулина:
- Урожай у нас высокий, да болота тописты…
А дальше по тексту простым доступным языком шел каламбур на тему: «Но девушки краше, чем в Сормове нашем, ему никогда и нигде не найти».
Гармошка-хулиганка, аккомпанирующая исполнителю, зажигала пассажами, мешая Гжель и Хохлому в один самобытный поток русского острого и простого языка,  завораживая и увлекая за собой, заставляя невольно улыбаться неожиданным оборотам и коллизиям, отражающим каждодневную жизнь народа.
На сцене появился художник со словами:
- Джон, вы это, потише! У меня Дэнис только уснул.
А потом прислушался и добавил:
- Но это оказался мерин! Не доверяй ночному мраку!  Хм, вот так вот, по самую подвздошную кость зацепил! Ну, потише, парни!
Не прошло и получаса, как в клуб начали собираться вожатые. Кто просто так, кто по привычке. Музычку убрали, что б не мешала, оставили фоном.
К нашему столу добавилась другая еда, другое питье. Уже и дежурный разговор за «пионэрскую тэматику» стал набирать обороты, повышая эмоциональный накал.
В клуб вошли Ляля с Мартыном, известные в лагере проказники. Валерка, будучи руководителем фото-кружка, еще и прекрасно играл на баяне. Отметив «камушками» наше прибытие и закусив помидоркой, Валерий Павлович начал прислушиваться, а что это там за музычка играет.
- А сделайте музычку  погромче! Не разберу, что там такое! – попросил он, и Сашка тут же крутанул ручку громкости.
В пустом гулком зале взвизгнула гармошка-хулиганка, пройдя по кнопочкам сверху вниз и обратно, и в ночную тишину ворвалось:
-   Мимо тещиного дома я без шуток не хожу…
- Ляля! – вскрикнул Валерка, - Да это ж «французский розлив», «французский мюзет» - это  когда в симфоническом оркестре на первой партии два крепких кларнетиста сидят, вот это розлив! Незабываемое ощущение!
И он зачарованно уставился на магнитофон.
Быстро сориентировавшийся в ситуации Ляля вскочил на сцену.
-Тпру! Тормози! – сказал он Сашке, - Давай кассету, я ее сейчас на клубную акустику пущу - так будет лучше! Ты смотри, как вы Валерия Павловича в ступор ввели! Прямо околдовали!
Он забрал кассету и выскочил из клуба в радиорубку.
Несколько минут в клубных динамиках что-то щелкало, шипело, но звука так и не было.
- Ляля, ну скоро уже? – обращаясь к двум маленьким окошкам для демонстрации фильмов, выходившим в радиорубку, спросил Валерка, - Ну, дай послушать – вечно ты со своими идеями кайф ломаешь!
- Сейчас, сейчас, Валерий Павлович! – раздалось с той стороны окошек, - Подожди еще минуту!
Теплая летняя ночь, подсвеченная молодым месяцем и россыпью мерцающих звездочек, набирала свою силу. Пионеры уже давно угомонились. Хоздвор досыпал последние часы перед утренней сменой на кухне. Вожатые тоже рассосались по корпусам и залегли на свои панцирные кровати. Лесные птицы еще не начали готовиться к рассвету. Только фигура Однорукого на футбольном поле белела в темноте, как гарант конституции, то есть лагерного распорядка. До подъема еще было далеко.
В этот момент колокольчик на пятом корпусе встрепенулся и чихнул. Колокольчик у «чебурашек»  проскрипел что-то непонятное. Колокольчик на центральной линейке, словно выплюнул накопившуюся за ночь влагу. А колокольчик на столовой коряво кашлянул.
И дальше, словно по команде все колокольчики, привыкшие передавать объявления в лагере с традиционным: «Повторяю!» - выдали в один момент во всю свою дурь: «Начинаем представленье, начинаем песни петь!» А гармошка-хулиганка сдобрила все это уже известным нам «французским мюзетом».
- Ляля, туши, туши скорее! - закричали присутствующие на сцене и выскочили из клуба.
Над пионерским лагерем висел «французский розлив», серебрясь в лунном свете и реверберируя на верхушках елок. Наползающий утренний туман несколько приглушил обертона и высокую часть регистра, но  задорная мелодия с откровенными частушками разносилась на всю ширь наступающего утра.
Внезапно все стихло, и только по зеленым шишкам на верхушках елей как проказницы-белки продолжали прыгать обрывки фраз: «…еть, …еть, …еть!» - докучая побледневшей статуе Однорукого.
- Ляля, ты что офонарел? На весь лагерь по трансляции запустил! – сокрушался старший вожатый.
- А я что? – включив «дурака», отбрехивался вернувшийся из радиорубки Ляля, - Сказали включить, я и включил! Я что – радист? Как смог, так и включил! Там вон, сколько всяких переключателей, разве ж угадаешь?

На завтраке к старшему вожатому подошел начальник лагеря.
- А что там такое сегодня ночью по трансляции заиграло? Мартын что ли на гармозе  резвился? Лихо завернул, надо сказать! – лукаво улыбаясь, произнес начальник.
- Вы тоже слышали? – придвинувшись к нему ближе, спросил старший вожатый, - А радист говорит, что после демонстрации фильма кинобудку закрыл и ни кто в нее попасть не мог. Да и мы вчера посиделок не устраивали!
- Ляля! – поймал проходящего мимо кружковода начальник, - Скажешь не ваши с Мартыном ночные проказы?
- Какие? – сложил брови домиком тот, - Да нас и в лагере не было! Мы в Щербаковец ходили. Вернулись лишь под утро.
- Ладно, нелегалы-подпольщики! Старших обманывать не хорошо! А кассетку мне перепишите! Не затягивайте! – не допуская возражений, закончил прения начальник, - Всякое может случиться! Вот вчера мне кружковод «Умелые руки» коня из дерева показал, пионер вырезал, так  – просто загляденье, - а сегодня его своровали! А конь-то хорош! Ну, просто, как в песне: «Мое детство, красный конь»!
- Полно Вам, Сергей Семенович! Он же из липы, то есть светлого тона, а не красный! – вставил Ляля, на правах кружковода авиаракетного кружка, человека, имеющего непосредственный контакт с древесиной.
- А это, как посмотреть! – сказал начальник и пошел по своим делам.

- Нашел, нашел! – кричал долговязый пионер, держа в вытянутой руке фигурку деревянного коня, - Она его хотела спрятать, а я не дал! Так она его в туалет выбросила, а я достал!
Другими словами, девочка из младшего отряда, плененная красотой деревянного шедевра, решила с ним поиграть. Озабоченной пропажей автор скульптуры, новоявленный Клодт, бросился на поиски и нашел похитительницу. Той, перепуганной насмерть, ни чего не оставалось, как забежать в женский туалет и избавиться от обжигающей руки улики. Автор смело бросился спасать свое творенье и извлек его из самых недр отхожего места.
Присутствующие в кружке пионеры вежливо отстранились от предоставленного шедевра, с которого еще не до конца были убраны последствия надругательства.
- А можно мне немного наждачной бумаги? – спросил он, обращаясь к кружководу.
- Конечно можно! – беря его под руку и вежливо выводя на лавочки перед Дворцом Технического Творчества, ответил кружковод, - Смотри, тебе теперь даже морилка не потребуется – какой он цвет приобрел! Ну, просто Кузьма Сергеевич Петров-Водкин, картина «Купание красного коня».
Усадив долговязого за стол на улице, кружковод принес наждачную бумагу и оценивающе произнес:
- Нет, все же морилочкой придется пройтись! Хотя бы в целях окончательной дезинфекции! – а про себя подумал:
- И откуда начальник про красного коня мог догадаться?
Подошедшие Мартын и Ляля, глядя на творение начинающего Бенвенуто Челлини, оценивающе посмотрели на ваяние.
- А ведь тоже, своего рода «французский розлив» - сказал Мартын.
- Ну да, высший пилотаж! – добавил Ляля.

«День здоровья» мы отыграли на одном дыхании. Все прошло, как обещали – с песнями, танцами, розыгрышами и массовым восхвалением Айболита, то  есть врача лагеря Пилюлькина.
Вообще, время в пионерском лагере летит стремительно, так что мы не успели оглянуться, как подошло время возвращаться в Москву.
Собрав вещички и попрощавшись с народом, мы с Сашкой двинулись на выход по центральной аллее.
- Ребята, подождите нас, мы с вами! – кричала девчушка, торопившаяся вместе с подружкой.
Господи! Да это ж младшая сестренка моего товарища. Мы ее еще в детском саду навещали. А теперь выросла – красавица! Звали ее Маринка.
Статная, с хорошей осанкой, она глядела глазами с распахнутыми  ресницами,  словно говоря: «Мир, я люблю тебя!» Дефицита внимания к ней со стороны молодых людей не ощущалось, но для нас, перешагнувших четверть вековой рубеж, она была всего лишь девочкой, ребенком. Ее подружка Алла видимо была того же возраста. Обе они как мотыльки порхали над дорогой, молодые, свежие, легкие. Что ж, дорога в компании веселее.
- А вы тут, откуда? – спросили мы девчушек, приближающихся к центральным воротам, - Побег из лагеря на глазах вожатых? Еще и нас в сообщники  записываете?
Улыбаясь, мы взяли их вещи и двинулись вдоль забора на выход, через мостик, через речку Капаньку, по гравийной дороге мимо лагеря «Дружба» в сторону Минской трассы, от которой и до станции Садовая было рукой подать.
Девчонки приехали на полдня  проведать подружек, с которыми много лет ездили в один отряд, а теперь вот приближается взрослая жизнь,  а дорожки разбегаются.
- Ой, мамочки! Я ногу подвернула! – вскрикнула та, которую звали Алла.
Ее старший братец, известная в лагере личность, был на слуху у вожатых еще со времен его пребывания в отряде «чебурашек», поскольку участвовал во всех безобразиях, даже виртуальных.
- Шахурин! – неслось со всех концов лагеря, - Шахурина к вожатому! Опять Шахурин! Где этот Шахурин, наконец?
Короче, братец был нормальный сорванец, которого вожатые боялись оставить без присмотра, как колбу с гремучей смесью, а старшие пионеры сторонились, поскольку милый мальчик в руки не давался, а вот подложить «нежданчик» мог очень даже запросто! Вредина – считали его в лагере, но может быть, это и было началом признания его личности?
 - Что стряслось? Покажи ногу! – скомандовал Сашка, остановившись и поставив  рюкзак на пыльные кожистые листы подорожника.
Дело приобретало неприятный оборот. Лодыжка  начала опухать, а ножка в пластмассово-резиновой туфельке болталась в разные стороны, без возможности быть зафиксированной хотя бы поперечным ремешком.
С Сашкой мы протоптали не мало дорог, троп и тропиночек. Коронным номером было после выгрузки с байдарками на перрон пропустить всех торопыг вперед, употребив время на подгонку снаряжения и крепеж тяжеленных байд за спиной, а затем, выйдя на тропу, маршевым шагом обогнать их, пройдя под всеми парусами с бескомпромиссностью бронепоезда со строевой песней. В качестве песни использовалась популярная в лагере «Коричневая пуговка» на стихи Евгения Долматовского.
- Что, Санек, придется брать на загорбки! – закончив осмотр, огласил я приговор.
- Не, я лучше вещи понесу! – подбирая рюкзак, отозвался товарищ.
- Тогда я! Прошу вас, девушка, располагайтесь! – и я подставил колено, что бы было удобнее сеть мне на шею.
В общем, мотылек взлетел, шелестом широкой юбки обозначив свою готовность к передвижению.
- Запевай, Саш! – и мы взяли ногу.
С неукротимостью римских легионеров наши ноги отпечатывали следы на песчано-гравийном полотне дороги со скоростью сто двадцать ударов в минуту. Наши сердца стучали как клапана дизеля. Наши глотки голосили маршевую песню.
Подотставшая было Маринка пристроилась сзади и тоже старалась подпевать, благо песня была знакома. Это исправило положение. Вот так наш маленький отряд и добрался до Минской трассы.
- Привал! – сказал я и опустил девчонку на дорогу, -  Сейчас перебежим трассу и снова в путь! Перейти сможешь?
- Наверное, -  отозвалась та, заметно раскрасневшись от езды на иноходце.
- Давай теперь я понесу, - предложил Сашка, когда мы оказались на другой стороне Минки, - А ты вещи возьмешь!
Я посмотрел на девчонку. Маленькая девочка с широко раскрытыми глазами. Совсем дитя. Я вспомнил ее – она была Наядой на празднике Нептуна. Ее волосы необыкновенной длины и густоты выделяли ее среди всех девчонок лагеря.
В ее зрачках пулеметной очередью чередовались точки и тире азбуки Морзе, но я был не в состоянии прочитать это послание, поэтому сказал:
- Нет, Саш, коней на переправе не меняют. Я все довожу до конца. Хочешь, можешь Маринку взять на загорбки.
- Я согласна! – закричала от восторга Маринка.
- Сейчас!!! – отрезал Сашка.
Остаток пути мы пробежали на одном дыхании, с той лишь разницей, что песни были другие. Маринка их не знала, в чем собственно, и была основная загвоздка.
Рассевшись с комфортом в электричке на Москву, мы расчехлили гитару, что бы по привычке скоротать путь часовым концертом на публике. К тому же, были и свои зрители.
Только теперь мы поняли, как устали и как быстро прошли путь от лагеря до станции. Пальцы побежали по струнам, проверяя строй.
- Как всегда класс! – довольно резюмировал Сашка, оценивая скорость и драйв пройденного маршрута.
- «Французский розлив», он же «французский мюэт», он же высший пилотаж! – уточнил я.








Сценарий
автограф – сессии книги
«С неба «Звездочка» упала…»


Ресторан «ТК». На экране видео-презентация «Звездочки» - фото-слайды. В торце трибуна – стол. Приглашенные заходят в зал, рассаживаются за столики. Звучит песня (живое исполнение). На экране текст караоке.
Звучит голос: Встать, суд идет! К вносу знамени стоять смирно! - Народ поднимается из-за столиков. Через зал проходит судья в черной мантии, садится за стол. Следом знаменная группа встает за спиной.

Судья:
Дружиной властью наделен,
На этот пост посажен,
Прошу Вас соблюдать закон,
Пусть каждый правду скажет!
Сегодня слушаем процесс
Об авторе и книге,
Кто в память «Звездочки» полез
Раскапывать интриги.
Про пионеров, про хоздвор,
И даже про вожатых…
Я вижу ваш немой укор –
Отыщем виноватых!

Итак, на Ваш высокий суд,-
Напомню – время мало,-
Я выношу нетленный труд:
А «С неба «Звездочка» упала…»

Вот перед Вами прокурор,
А также и защита.
Вот автор, что затеял спор,
Вот книга, как улика!
Итак, начнем! Произнесет
Свою речь обвиненье,
А там посмотрим, кто еще
Подсветит положенье.

Прошу коллега, в добрый путь…
Пусть будет он недлинный…
Но про детали не забудь!
Итак, вперед, на мины!

Прокурор
Не видел Дороховский лес
Десятки лес хранивший тайны,
Что за спиною нож занес,
Тот, кто обязан воспитаньем.
Кто вырос, аж с младых ногтей,
Полян и леса обитатель,
И вот, добро, прелюбодей,
Презрел, представ здесь как предатель!

Судья
Конкретней! Факты! Нам чужды
Без основания упреки!
Мы объективны быть должны,
Мы помним пращуров уроки!

Прокурор
Пожалуйста, нате, вот вам первый факт!
(Листает оглавление, находит рассказ)
«Вожатая Женя», - напутал все даты!
Все Женя и Женя, - и как это так,
Ведь я вместе с ней был отрядным вожатым!
И ведь ни полслова, и ведь ни строки!
Как будто  все съел Перпендикулятор…
Я умысел вижу – списать все грехи
На плечи вожатых, судят что непредвзято!

Вот «Шутка вторая…» - обычный пасквиль!
 (Опять листает оглавление)
Вожатый представлен как алик с Байкала!
И, кстати, судья, не хотел говорить,
Написано там, что Вы с Альдебарана!
Причастен к любви даже и гуманоид!
                А где здесь вода? Я не вижу графина?
Глумиться задумал трепач-щелкопер
Над именем пассии Вашей – Географины!

Но, впрочем, прошу в этот зал пригласить
Свидетелей. Скажут пусть веское слово.
Вожатый, способный и дождь прекратить!
На кафедру пусть приведут Толмачева!

Свидетель 1 - Толмачев
А я ничего, у меня полный фарш –
И личный состав и родная граница…
Мне нравится все – просто книга как шарж,
Размыто в тени, на свету  проявится!
Претензии к Женьке?  Конечно же есть!
«Пять пик» прогулял,  даже в текст не поставил!
(Пять пик  - преферанс клуб )

А я протоколы хранил, собирал…
А он обещал, но, засранец, слукавил!
И вы не смотрите - я все-таки граф!
Не  граф Толмачев, я вам граф Толмаччини!
И пусть лагерь сгинул, но смертью поправ
Смерть, снова когда-нибудь встанет в лощине!

Прокурор
Прошу пригласить к нам свидетеля два!
Прошу осторожней – он может взорваться!
Астафьев Сергей - Ляля Черная …. Да!
В театре Сатиры пытался скрываться!

Свидетель 2- Ляля
Я книгу прочел! Ржал до колик театр -
Народных артистов потешил, ей Богу!
Но все же, считаю, что Женька не прав –
Все было значительно круче в ту пору.
А он что-то мямлит, мусолит, молчит…
Мартына в сортире мочили – все тихо!
Стрелял миномет – ни единой строки!
Как будто и не было этого лиха!
Я так полагаю – негоже молчать!
Таить от людей   нашу жизнь удалую…
Скажите, в ту дверь мне возможно удрать?
Петарды  - они же летают, дурные!
 (Взрывает петарды, убегает)
Судья Довольно нам взрывов! Здесь Вам не окоп!
Про лагерь здесь речь, а не про террористов…
И вот соблюсти объективность здесь что б
Защиту послушаем. Люблю приколистов!

Защитник
Ну да, ну да! Один момент!
Готовлю документы.
Берусь напомнить Вам фрагмент
Известной киноленты…
Машину времени собрав,
Студент подвинул шторы,
В палаты царские послал
Он управдома с Жорой.
Послал он их через года,
Где правил Ваня Грозный…
И чем все кончилось тогда?
Я говорю серьезно!
А получилася комедь!
Смешно народу стало!
Я ленту эту сорок лет
Смотреть не перестала!
И с книгой та же, блин, фигня!
Поржать и в старых фотках
Найти молоденькой себя
В юбченочке короткой!
Ну да, ну да! – У нас процесс…
И правил не наруша,
Свидетелей прошу моих
Внимательно послушать!

Защитник 1
Послушать вас, так тут давно
Готовится закланье –
Костер, и плаха, и вино
С отравой в наказанье.
Позволю Вас о том спросить,
Высокий суд  суровый,
За что затеяли судить
Творца сей книжки новой?
За то, что первым написал
Про жизнь, про мир наш чудный
За то, что «Звездочке»   воздвиг
За подвиг многотрудный
Сей памятник, пусть не в стихах,
Пусть в прозе – как сложилось!
Он не обидел ни кого,
И сдался вам на милость!
Я под словами подпишусь -
Ведь и сама бывало
К мальчишкам в полночь
Шить штаны и мазать забегала!

Защитник 2
Все оставляет след!
Был лагерь, сейчас нет,
Лишь елки да снега,
Лишь белки, да тайга.
С футбольным полем – бред!
Там вырос новый лес!
Бучило, хоть с водой,
В кустах как с бородой!
Нет корпусов давно,
Лишь будка для кино.
Столовой монстр-остов
Обрушиться готов.
И что осталось нам
От шуток, песней, драм,
От «зорьки», что пел горн,
От дружбы – след истерт!
Кусок картона вот -
И снова поворот,
И снова горн звучит,
И вновь в груди стучит!
И я опять, опять
Готов в строю стоять,
И петь на склоне лет
Про пуговку куплет.

Судья
Так, понятно. Сейчас попрошу,
Кто не будет нам вешать лапшу.
Кто для книги… - спокойнее, зал, -
Строки первые сам написал.
Типа, вот откровение вам,
Новый Ветхий завет и Ислам,
Вот скрижали с заветом: «Вперед!» -
И призывом приехать на слет.
Поделитесь, и вам Бог воздаст,
Интересно послушать и Вас!

Чесноков
Что ж, первым номером я, Ваша честь!
Если возможно, могу я присесть?
Будет удобно, возможно,
Текст на поверхность положен.

Вы, молодежь двадцать первого века,                Вы не встречали рассвет у полян.               
Первое золото лучиков света                Вас не ласкало сквозь легкий туман.
Вы не дружили так честно и чисто,                Искренне веря, что жизнь не обман.                Не были счастливы рядом с любимой,                Пусть прохудился давно ваш карман.
Нынче у юных жизнь как ведется -                Клубы, тусовки, косяк и кальян….                Все покупается и продается -                Кажется круто, но есть изъян!
Нет силы чувств, словно не молодые.                Сердце, как будто устало от ран,                Страсти кипят лишь, когда золотые                Горы маячат…. Здесь все – чистоган!
Так что завидуйте тем, кто когда-то 
Пел у костра под гитару. А вам,                Всем кто застал это время, ребята,                Пусть все вернется назло годам.
Судья С Вами все ясно – синдромы Джемс Бонда!
Сентиментальность, коварство и долг…
Капаньке-речке бы ваше упорство -
Были б у лагеря море и ток.               
 (электрический от электростанции)

Ченцова
Учитесь у детей! Их радости, их чувствам.
Учитесь простоте, глубокой сини глаз!
Жить с ними – это труд, но это и искусство!
И мне не описать все в бытовых словах.
Чумазой ребятни летит шальная  стая…
И кажется, что весть из ада понесли.
Но тут же стихло все, и мысль пришла другая:
Вот ангелы, и где испачкались они?
И глядя в их глаза, словно глядишься в утро,
Их чувства, их сердца тебе принадлежат!
И понимаешь вмиг, что дети – это мудрость,
Которой не найти на полке впопыхах.
Учитесь у детей! В себе их сохраните.
А если детство вдруг нечаянно ушло,
Тогда в ладони рук вы смело положите
Страницы этой книги, чтоб ощутить тепло.

Судья
Довольно! Не пронять нас истиной сермяжной!
Изрядно затянулся сегодня разговор!
Поскольку суд есть я, и ни каких присяжных,
Заслушайте, какой я вынес приговор.

Именем фигуры Однорукого,
Дуба старого, Бучиллы  и всей нечисти,
Обитающей в затонах реки Капаньки,
Хоздвора, вожатых с пионерами,
Проживавших в тех местах в года былинные,
Перед синим флагом пи/эль «Звездочка»
Объявляю Вам суда решение.


Автора представленной здесь книжицы,
За его эпистолярное творение,
Признать виновным по всем пунктам обвинения
И суровому подвергнуть наказанию!
Должен он сейчас автограф-сессию
Провести для нас, в долгий ящик не откладывая,
И раздать участникам компании
Книги с личным со своим автографом.

Приговор суровый окончательный.
Приступить немедля к исполнению.

Юморины третий день, апреля месяца
Года Две Тысячи Шестнадцатого!
Ресторан «Точка кипения».

Внимание зал, встать! Для выноса флага пи/эль «Звездочка» стоять смирно!